Страница 4 из 5
– Удачи, – бросаю я, выдергиваю руку и выхожу из машины.
В последний раз мы смотрим друг на друга уже через стекло. Мгновение, и автомобиль отъезжает.
И только после этого у меня получается свободно вдохнуть.
Деревья на территории кладбища волнуются – поднялся ветер. И без того скупое солнце лениво спряталось за тучи, налившиеся грязным свинцом. В воздухе пряно пахнет влагой и травами.
Я толкаю железную калитку и вхожу.
Двигаюсь по аллее, затем между ровных рядов могил со скромными табличкам, а далее по дорожке между шикарными старинными фамильными склепами. Вороний крик заставляет поежиться – напоминает, что я здесь не одна. «Могилы – это врата на тот свет» – вспоминаются слова Сары, а тут этих врат – просто тьма, попробуй, найди нужные.
Поплутав среди древних памятных надгробий и плит, я все же приближаюсь к дальней ограде. Здесь много новых захоронений, и даже есть стена с ячейками для погребальных урн. Я иду, читая надписи на табличках, прислушиваясь к звукам и шуму ветра, пока не натыкаюсь на целую вереницу свежих могил.
А вот и Элла. Огромное количество свежих цветов на земле не оставляет сомнения – эта то, что мне нужно.
– Привет, – бормочу я.
Годы жизни на временной табличке надгробия заставляют поморщиться – девушка умерла совсем недавно, и это ужасно несправедливо. У нее вся жизнь была впереди.
– Прости, что приходится беспокоить, – говорю ей.
Сажусь на корточки и вдруг понимаю, что не взяла с собой ничего, чем могла бы зачерпнуть земли, и куда могла бы ее сложить.
– У тебя не найдется пакетика? – Шучу я, оглядывая могилу.
Деревья за оградой аплодируют моей черной шутке шелестом листвы.
Что же делать?
Вспоминаю, что сумку оставила в трейлере Сары. Снова звонит телефон: это Микке. Сбрасываю вызов и начинаю судорожно шарить по карманам. В одном из них на счастье обнаруживается небольшой пакетик от шоколадных драже, которые я съела еще на прошлой неделе.
Сколько вообще земли нужно?
Такого количества хватит?
Я расправляю пакетик и пытаюсь прикинуть. Не ведро же нести? В любом случае, у меня других вариантов нет.
Опускаюсь на колени и начинаю зачерпывать ладонью землю и насыпать в этот пакетик. Интересно, должна ли я извиниться перед покойницей за вандализм? Это вообще считается осквернением? И какая земля лучше: у изголовья или с той стороны, где ее ноги? А где они, вообще? Временную табличку ставят со стороны головы?
– Прости, Элла. – Шепчу я. – Могла бы наврать, что мы тебя больше не побеспокоим, но это не так. Если хочешь, я потом верну эту землю на место. Вернуть? – Снова гляжу на табличку, а затем продолжаю собирать комочки влажной земли в пакетик от драже. – Вообще, ты могла бы и сама явиться к Бьорну и показать ему своего убийцу. Ткнуть пальцем – что может быть проще?
Я стираю запястьем пот со лба и вдруг осознаю, что подобно Улле несу от волнения всякую чушь.
– Этот Реннвинд сведет с ума любого…
Поднимаюсь с колен и аккуратно запечатываю пакетик. Придется придерживать его пальцами, чтобы он не открылся, и земля не рассыпалась. Сжимаю в кулаке левой руки добычу и недовольно рассматриваю пальцы правой – под ногтями теперь черно от комьев земли. Пытаюсь стряхнуть остатки песка и пыли, болтая рукой в воздухе. Бесполезно.
– Знали погибшую? – Этот голос заставляет меня вздрогнуть.
Я оборачиваюсь.
– Простите, похоже, я напугал вас. – Передо мной светловолосый мужчина. На нем черное одеяние с воротником-колораткой. – Пастор Хельвин.
Он склоняет голову в знак приветствия.
– Здравствуйте, – хрипло говорю я.
И сжимаю грязные пальцы в кулак – хорошо, что не нужно жать ему руку.
– Мы все потрясены ее гибелью. Но смерть оставляет после себя не только скорбь и мрак, но и надежду на жизнь вечную. – Его светло-голубые глаза сужаются. – Вы учились с Эллой, верно?
Взгляд мужчины пронзителен настолько, что мне становится страшно: а вдруг он прочитает мои мысли?
– Ах, вы об этом. – Я вижу, как он скользит глазами по моей школьной форме. – Да, мы учились вместе, но я не знала Эллу близко. Мы… я недавно переехала сюда.
– Серьезно? – Теперь он смотрит мне в лицо. Щурится, как от солнца, словно пытается понять, кого я ему напоминаю. – Обычно я стараюсь узнать все о новеньких. Дайте угадаю, вы…
– Нея. – Я вся превращаюсь в зрение: это тот самый момент, который я ждала с детства. Найти того, кто мог бы быть моим отцом, и посмотреть на его реакцию. – Нея Остлунд.
– Остлунд?..
Я вижу, как меняется его лицо. Крылья носа напряженно дрожат, когда он втягивает в себя воздух.
– Да, мне говорили… – На его лбу появляется морщинка. – Вы… вы дочь Карин?
– Совершенно верно. – Я испытываю его терпение полуулыбкой. – Я учусь с вашим племянником, мы с ним – ровесники. В смысле, мне скоро восемнадцать. – От меня не укрывается, как вздымается его грудь на вдохе, и как глаза принимаются плясать по земле, пока он что-то подсчитывает в уме. Решаю его добить: – Вы знали мою мать?
Пастор слегка зажмуривается, а затем поднимает взгляд на меня.
– Карин? Да. Да, конечно. Я знал. Как она… – он прочищает горло. – Как она п-поживает?
Сказать ему, что она умерла, и посмотреть, как он пойдет пятнами? Или рассказать про психушку?
– Все замечательно. – Отвечаю я, и вижу, что он облегченно выдыхает, (но, если уж быть честной, не расслабляется до конца). – Передает вам привет.
– В-вот как. – Пастор кажется растерянным.
Этот рослый и крепкий мужчина своим видом нечаянно выдает потаенные слабости: его определенно что-то связывало с моей матерью.
– Да, – подтверждаю свои слова кивком, – сейчас она на лечении, но, думаю, как выпишется, будет рада, если вы ее навестите.
Он сглатывает. Улыбка больше не держится, точно приклеенная, на его лице. Хельвин не очень-то верит словам о том, что моя мать будет ему рада.
– Я заеду. – Задумчиво говорит он. – Заеду, да. Когда она вернется? Вы же живете в доме Вильмы?
– Да, в доме бабушки. – Отвечаю я лишь на вторую часть вопроса. Делаю паузу, надеясь, что он решится спросить что-то еще: например, есть ли у меня отец. Но пастор не торопится. И тут меня осеняет: – Кстати. – Я запускаю грязную руку в карман, где лежит телефон, нащупываю то, что мне нужно, и выуживаю оттуда двумя пальцами. – Она просила вам передать. – Протягиваю ему маленькое картонное сердечко, которое утром сняла с дверцы шкафа. – Это же ваше, да?
Пастор берет валентинку, посредине которой выведена и многократно обведена буква «А», и подносит ее к глазам. Его руки дрожат, а губы мертвенно бледнеют.
– Ваше. – Окончательно утверждаюсь я.
По нему видно – узнал. Ошибки быть не может. Моя мамаша мутила с этим блондинчиком в те давние времена, когда он еще не был святошей и настоятелем церкви. А, значит, вероятность того, что они занимались сексом и могли зачать меня, стремится к процентам, этак, к ста.
Мы стоим друг напротив друга, ветер нетерпеливо треплет наши одежды, а тишина становится верным хранителем невысказанного, но столь очевидного.
– Как вы сказали… – Едва слышно произносит пастор, поднимая на меня взгляд.
– Нея. – Отвечаю я, ныряя в бездну его светлых глаз, так сильно похожих на глаза Бьорна. – Линнея.
Я сотни раз представляла, как встречусь со своим отцом, и как посмотрю ему в лицо. Мне казалось, что в этот момент меня затопят невообразимое тепло, радость и счастье от того, что давно потерянное теперь найдено и возвращено на место. Но все, о чем я могу думать сейчас, это орущее в подсознании: «Пожалуйста, нет, умоляю, только не это, в моих жилах не может течь кровь Хельвинов, это ужасно несправедливо!»
– Когда вы сказали, я могу увидеть Карин?
– Никогда. – Выдыхаю я, вдруг теряя самообладание. – Она даже не узнает вас, если увидит. Карин в психушке, она тронулась умом. Уже давно.
Разворачиваюсь и ухожу, не давая ему сказать ни слова.
Даже если он – мой отец, я не хочу этого слышать. Он для меня чужой. Он – никто. Я не хочу, чтобы эти слова разбили мою жизнь опять.
Я. Не. Хочу.
И прижав к груди пакетик с землей, я убегаю.
Бегу, пока не выбегаю за ограду. Оглядываюсь, вижу убежище в тени раскидистых дубов и несусь туда. А, оказавшись там, прячусь за широкий ствол одного из деревьев, зажмуриваюсь и приказываю себе не рыдать. Не рыдать!
– Запрыгивай! – Велит мне Бьорн, когда машина тормозит у края дороги.
Он кажется веселым, и я не сразу понимаю от чего. И тут замечаю Улле, сидящего рядом с ним на пассажирском сидении. Мне пришлось ждать их возле кладбища не меньше пары часов, но, видимо, оно того стоило: оба парня выглядят довольными.
– Все прошло хорошо? – Звучит мой первый вопрос, едва я оказываюсь в салоне.
И в этот момент вижу, как что-то копошится на коленях Ульрика в холщовом мешке. Парень удерживает мешок за плотно сомкнутую горловину и старается не приближать к лицу. То, что внутри, яростно подпрыгивает, трепыхается и кричит: звуки выходят странными, отрывистыми, и вдруг я понимаю, что это птица.
– Можно было управиться и быстрее. – Отзывается Бьорн. – Но эта желна никак не хотела поддаваться, а других птиц поблизости не обнаружилось.
Я вижу, что его ладони и запястья слегка оцарапаны ветками, а к рукавам школьной рубашки, закатанным до локтя, налипли паутина и мельчайшие частицы древесной коры. Видимо, парню пришлось полазать по вековым соснам и елям.
Прическа Бьорна тоже видоизменилась: растрепанные светлые волосы от затылка свободно спадают на плечи, а основная их масса сверху теперь наспех прихвачена в небрежную гульку на макушке. Судя по капелькам пота на его шее, парень задержался из-за того, что прыткий дятел гонял его по лесу, издеваясь, не меньше часа.
– Ты не мог посадить ее в клетку? – Ворчит Улле, отставляя от себя мешок подальше.
Хельвин разражается нервным смехом.
– Где я тебе клетку-то возьму?
– Ну, не знаю! В зоомагазине! – Ржет Ульрик.
Птица, трепыхнувшись, бьется о приборную панель автомобиля, и ненадолго затихает.
– А ты как справился, Улле? – Спрашиваю я. – Нашел что-нибудь?
– Разумеется! – Парень гордо вздергивает подбородок.
– Супер! А то я переживала. – Ловлю в зеркале заднего вида взгляд Бьорна.
– Что я тебе, идиот, что ли, какой-то? – Ульрик выуживает свободной рукой расческу из внутреннего кармана. – Вот!
Она розовая, с блестящей ручкой, на щетине – несколько длинных волос.
– Как хорошо, что ты пошутил про трусики. – Выдыхает Бьорн, ударяя ладонью по рулю. – А я, уж было, поверил.
– Почему пошутил? – Сводит брови Ульрик. – Трусики я тоже прихватил, было слишком заманчиво, чтобы не соблазниться!
Мы с Хельвином снова смотрим друг на друга, и в салоне воцаряется молчание.
Но в следующий момент Ульрик разражается таким звонким и заразительным смехом, что всю неловкость как рукой снимает.
– Трусики покойницы? И вы поверили? Серьезно? – Хохочет он.
Бьорн ударяет его кулаком в плечо.
– Шутник хренов.
– А вдруг бы это оказались трусики не Эллы, а ее мамули? – Продолжает Улле. – Или того хуже – папулины?
– Прекрати, – я тоже толкаю его сидение локтем.
Возможно, мы с этими ребятами могли бы дружить, сложись все иначе.
– Хватит меня бить! У меня есть девушка! – Стонет Ульрик, отбиваясь от новых ударов Хельвина. – Меня интересуют исключительно ее трусики!
– Боже, – отворачивается Бьорн.
– Кстати, о моей девушке. Ты не мог бы надавить на газ? Вокруг нее кружат какие-то бестелесные типы, и я слегка, знаешь ли, ревную.
Несмотря на шутку, на нас обрушивается напоминание о том, что все очень серьезно. Пока мы тут смеемся, Сара там изнемогает в ожидании. Ей очень страшно, и времени остается все меньше. Поэтому мы все с облегчением выдыхаем, когда Бьорн давит на газ, заставляя автомобиль ускориться.
– Наконец-то! – Встречает нас Анна. – Так трудно было поймать какую-то птицу?
Она открывает дверь шире, позволяя нам войти в трейлер.
– Совсем нетрудно, я же делаю это каждый день, – хмыкает Бьорн.
Ульрик передает ей мешок и расческу, найденную в комнате Эллы.
– А где Сара? – Интересуюсь я с ходу.
В гостиной все готово к ритуалу, кругом разложены свечи, амулеты, какие-то книги, на полу расстелены джутовые коврики, а на столе рассыпан пепел. Но вот подруги своей я нигде не вижу.
– Я велела ей прилечь. – Анна указывает рукой за ширму.
– Сара? – Я кладу на стол могильную землю и отправляюсь туда.
Обхожу ширму и заглядываю в уголок, служащий подруге спальней. Трудно назвать это полноценным местом отдыха: на двух квадратных метрах размещаются постель, выдвижной столик, на котором можно делать уроки, полки с книгами, настольная лампа и штанга под потолком, держащая вешалки с немногочисленной одеждой. У нас в съемной квартире во Флодберге балкон был в два раза больше, чем эта клеть за ширмой.
– Сара? – Наклоняюсь и отдергиваю одеяло.
В следующую секунду в меня вонзаются тысячи ледяных иголок: пусто, на постели никого нет.
– Сара! – Я оглядываю комнатушку, ударяю руками по скромным нарядам на вешалке, наклоняюсь под стол. Это глупо, человеку там не спрятаться: просто меня охватывает паника. – Сара!
Бросаюсь в уборную: трейлерный туалет не шире того, что бывает в поезде или самолете, но спрятаться там можно. Дергаю дверь, и застываю в изумлении. Подруги внутри не оказывается, зато маленькое окошечко распахнуто настежь. Если встать на унитаз ногами, подтянуться…
– Что… – Бьорн спотыкается на полуслове.
Влетев за мной следом в уборную, он застывает в изумлении, а затем выплевывает ругательство и выбегает обратно.
– Сара! – Кричу я, забираясь на злосчастный унитаз.
Из гостиной слышатся крики, ругань.
– Сара-а! – Ору я, повиснув на раме.
И вижу, как мимо меня в сторону леса пробегает Ульрик, а за ним Бьорн и Анна.
– Черт…
Я застреваю, не зная, куда лучше сдвинуться – назад или вперед. Пока решаю, их фигуры уже скрываются в лесу. Отталкиваюсь локтями и… кубарем лечу с окна. Палки, камни, мусор – я собираю, кажется, все. Ударяюсь о деревянное полено и замираю на земле, ощутив боль в плече.
Черт!
Встаю и бегу вслед за остальными в заросли деревьев. Затем останавливаюсь. «Нет, нам нужно разделиться, нужно осмотреть всю территорию – Сара не могла удрать далеко».
Я обхожу трейлер по кругу, потом исследую развалины, двигаюсь в сторону города и почти дохожу до оживленной улицы. «Нет, она могла уйти, куда угодно».
Вот только зачем?
Почему Сара ушла?
Что-то выманило ее из дома? Она тоже услышала зов?
Я возвращаюсь к трейлеру и сажусь на ступени. Уже смеркается. Достаю телефон и набираю тетю.
– Да? – Ее голос звучит тревожно. – Ты где, Нея? Тебя целый день не было дома!
Я вздыхаю.
– Ингрид, пропала Сара. Мы у нее дома, пытаемся разобраться, что случилось, так что я задержусь, хорошо?
– Может, тебе лучше вернуться домой? В том районе небезопасно!
– Все хорошо, со мной друзья. Я позвоню, обещаю.
И не дожидаясь нового потока нотаций, обрываю соединение. В следующее мгновение из леса показывается Анна.
– Я должна была это предвидеть! – Сетует цыганка. Она выглядит растерянной и напуганной. – Нельзя было отпускать ее от себя ни на секунду!
Я вскакиваю.
– Наверное, она услышала тот же зов. Наверное, Сара не соображала, что делает.
– Тогда сейчас она на пути к своей смерти. – Женщина входит в трейлер, я – за ней. Она бросает взгляд на часы. – Скоро ночь, и, значит, они вот-вот встретятся.
– Так давайте, скорее проведем ритуал!
– Да. Да… – Анна оглядывает стол, затем обращает взор на мешок, лежащий на полу и придавленный у горловины швейной машинкой. Внутри все еще мечется, хотя и уже не так активно, пойманная птица. – А где дхампири?
– Вы убежали все вместе.
– Тогда нужно ждать его возвращения. Только ему призрак может указать дорогу.
– Ждем.
Не знаю, сколько проходит времени прежде, чем из леса, препираясь и обвиняя друг друга, выходят парни. Я бегу им навстречу.
– Не нашли?
Они виновато крутят головами. Ульрик темнее тучи и выглядит запыхавшимся.
– Уже смеркается, нужно быстрее провести ритуал! – Кричу я.
И они подрываются, точно по сигналу.
– Закройте дверь. – Просит Анна, когда мы вбегаем в трейлер.
Цыганка взвинчена до предела, но ей приходится взять себя в руки, чтобы подготовиться к главному действу.
– Что теперь будет? Как нам ее спасти? – Голос Улле дрожит.
– Бери птицу. – Тихо говорит женщина.
Парень бросается к мешку, позабыв о том, что еще недавно боялся даже прикасаться к его содержимому. Он выдергивает горловину из-под машинки и запускает внутрь мешка руку.
– Ах, ты… – Изловчившись, парень вынимает бедную птицу.
Ульрик держит ее двумя руками: крепко-крепко. Поворачивается к цыганке. В руках у той короткий топорик с острым лезвием. Она берет птицу за горло и, не обращая внимания на ее попытки кричать и сопротивляться, придавливает ее к столу, и… хрясь!
Мы замираем.
Голова желны откатывается в сторону и падает со стола.
А тело еще продолжает дергаться.
Мы стоим, словно истуканы, и, не дыша, наблюдаем за тем, как кровь медленно и толчками заливает стол. Едва тельце пернатой жертвы перестает шевелиться, цыганка ловко наполняет ее кровью глиняный сосуд, стоящий на столе, и отбрасывает тушку в сторону, словно ненужную тряпку.
– Господи спаси… – Шепчет Ульрик.
Я вижу птичью башку на полу. Мощный длинный серо-белый клюв, красная «шапочка» на макушке и выпученные белые глазенки. Ужас…
– Всем молчать, – приказывает Анна. – Господь тут ни при чем.
Она зажигает свечи, ссыпает в сосуд землю с могилы Эллы, тщательно перемешивает деревянной палочкой, добавляет из какого-то стеклянного сосуда голубоватую жидкость, снова перемешивает, а затем… давясь, пьет.
Фу-у-у…
Глядя, как цыганка борется с тошнотой, я делаю шаг назад. Меня пошатывает от ужаса, ноги становятся ватными. Я вижу, как сереет лицо Улле, как тени от свечей носятся под потолком, как сгущается тьма, а затем… рука Бьорна ложится на мое плечо, и он не дает мне упасть.
«Я тут, я с тобой», – говорят его глаза.
И мне становится легче дышать.
Но в комнате теперь не только мы. Анна садится на стул и, закрыв глаза, начинает медленно расчесывать свои волосы расческой Эллы и что-то тихо шепчет, шепчет, шепчет.
– Анна, вам плохо? – Улле наклоняется к женщине.
– Стой, дурень! – Бьорн прихватывает его за ткань рубашки на спине и резко дергает.
Парня отбрасывает назад, словно тряпичную куклу.
– Эй, полегче! – С возмущением восклицает Улле.
Хельвин бесцеремонно затыкает ему рот своей ладонью:
– Заткнись. – Шепчет он. – Если ты помешаешь ритуалу, дух Эллы может найти прибежище в теле Анны. Лучше прикуси свой язык и не встревай.
Цыганка икает и с трудом подавляет рвотный рефлекс. Черная жижа из земли и крови сползает с ее губы по подбородку, глаза темнеют. Теперь она, молча, раскачивается, прижав расческу к груди.
– М-м-м…. м-м-м…
– И что дальше? – Не выдерживает Ульрик.
И тут тело Анны начинает сотрясаться в конвульсиях: она дергается так, будто ее вот-вот вырвет, отбрасывает расческу на пол и с силой вцепляется в ручки кресла. С ее губ срывается тихое рычание, затем тарабарщина на цыганском, а потом женщина резко замирает и низким голосом выкрикивает:
– Приказываю тебе! – Вбирает в грудь воздуха. – Приказываю – явись!
– Пойду-ка я отсюда, – бормочет Улле, пятясь назад, когда ее глаза вдруг начинают закатываться за веки.
Пламя свечей вспыхивает ярче и поднимается выше, а затем – гаснет. В трейлере воцаряется такая леденящая тишина, что я хватаю Бьорна за руку. И вдруг понимаю – Ульрик схватил тоже, только правую руку. Хельвин, вздохнув, отцепляет его от себя. Мою же руку он не скидывает.
Вокруг темно и жутко от того, что не знаешь, с какой стороны придет неведомое. Может, оно уже окружило нас со всех сторон, а, может, только что проникло в тело Анны и готовится нанести удар.
– И что? – Шепчет Улле.
Кажется, его зубы стучат от страха.
Я медленно оглядываю комнату. Пахнет кровью, дымом и благовониями. Глаза еще не привыкли к мраку, поэтому перед взором пляшут рыжие всполохи. Ах, нет – это глаза Бьорна. Осознание этого заставляет сердце сжаться. Парень прекрасно видит в темноте: это его особенность. Но он не человек в полном смысле этого слова – и это то, что роднит нас и одновременно разводит по разные стороны баррикад.
– Ты покажешь мне, Элла? – Раздается его голос.
Я пытаюсь проследить за его взглядом. Парень смотрит в пустоту на противоположной стороне стола от Анны, замершей в странной позе – будто не дыша.
– Покажи!
Меня сотрясает от его требования, как от раската грома. Голос Хельвина словно режет меня пополам.
Улле съеживается:
– Она тут?
– То, что от нее осталось. – Отвечает Бьорн холодно. – Сейчас она выглядит ровно так, как выглядела тогда, когда испустила свой последний вздох.
Я тупо пялюсь в темноту. Мне хочется ощутить то же, что и он, увидеть девушку, почувствовать энергию, но пустота остается пустотой. Неужели, Бьорн сейчас видит истерзанное тело Эллы? Неужели, смотрит ей в глаза? У нее вообще остались глаза?
– Нет. – Говорит Хельвин. Но это не ответ на мой вопрос, он обращается к Элле. – Это приказ оракула. У нее вещь, принадлежащая тебе.
И в эту же секунду, покачнувшись, с грохотом опрокидывается стул. Кто-то взвизгивает от неожиданности. В первое мгновение я решаю, что это Улле, но потом смотрю на него и понимаю – это мой собственный голос. Просто от страха я перестала себя контролировать.
– Тебе придется, – склонив голову набок, твердо произносит Бьорн.
Фраза звучит, как угроза. И в следующее мгновение возле нас проносится ветер. Я понимаю, что это дух девушки: пролетает мимо и скрывается прочь.
– Что это было? – шепчет ошарашенный Ульрик.
Но его вопрос остается без ответа: Бьорн срывается с места, толкает дверь и выбегает на улицу. В трейлер врываются ветер и запах сосен.
– За ним! – Кричит Улле.
Но в этот момент Анна, издав низкий гортанный звук, падает со стула на колени и упирает ладони в пол.
– Беги! – Бросаю я Улле и опускаюсь на колени рядом с ней.
