– Может, сразу еще и школьного инквизитора? Я же сказал: все хорошо.
И я, задержав дыхание, сунул голову прямо в фонтан. Бр-р-р. Холод. Но иногда и холод может быть приятным. Я вспомнил, как раньше, поздней осенью или ранней весной, мы с Реном с визгом ныряли в ледяную речку, соревнуясь, кто дольше сможет продержаться под водой, а потом скакали по берегу у костра, как соллийские дикари, пытаясь согреться. Никогда это не повторится… Никогда… Так горько от этого…
Посторонняя сила рванула меня вверх.
– Ты что делаешь?! – Ирго держал меня за плечи и смотрел безумным взглядом. – Утопиться вздумал?
– Ага. Внук Королевского Советника утонул в школьном фонтане… Ты больший бред слышал? – я рассмеялся, отряхивая воду с волос «собачьим способом», так что брызги во все стороны посыпались.
Ирго вздохнул.
– Как ты на урок пойдешь? В таком виде…
– А что такого? Отец приказал мне не пропускать занятий. Но он ничего не говорил про то, что мой внешний вид должен быть безупречным. И про то, что опаздывать нельзя, тоже не говорил. Потому это не имеет значения.
В первый раз я косвенно упомянул Клеймо Повиновения. И Ирго это понял, и смутился, словно я заговорил о чем-то непристойном. Ну конечно, о таких вещах не принято говорить, хотя они могут щекотать воображение. Лучше сделать вид, что ничего не слышал. Именно так Ирго и поступил.
– Все-таки ты ненормальный, – подвел итог он.
– Передумал со мной дружить?
– Нет. Это я боюсь, что ты передумаешь. Или все шуткой окажется, – он покраснел и отвернулся. – Сам посуди: кто ты, и кто я…
– Вот только не надо опять про статус, – сказал я, насупившись. – Я же говорил: это не важно. Мой лучший друг вообще простолюдин.
«Бывший лучший друг», – мелькнуло в голове, и стало больно. Друг, которого я предал.
– Я не про статус. Но… Ты же видел, какой я… Жалкий… И сегодня… Ты же верно угадал: не Тринеллин начал меня унижать, я сам стал перед ним пресмыкаться. Хотел, как лучше… Такой, как я, не достоин уважения. Тогда почему?! От безысходности? Потому что все остальные тебя игнорируют?
А он оказался проницательнее, чем я думал, этот мой новый друг. И гораздо честнее меня.
– Может быть, и от безысходности. Ну и что? А может, потому что ты здесь единственный живой человек. Да и какая разница? Я же не спрашиваю тебя, почему ты решил со мной подружиться, – сказал я. И прикусил язык. Но было уже поздно.
Ирго смотрел на меня, и я знал: он прекрасно понял, что я имел в виду. А потом он отвернулся и сказал, обращаясь к статуе Марры.
– Вчера я рассказал отцу о том, что познакомился с тобой. Он обрадовался. Каким бы ты ни был – ты Натаналь. «Будь с ним любезным, – сказал он мне. – Дружба с Натаналем – это шанс для нашей семьи. Он может помочь твоей карьере». А я… Мне еще никогда не было так противно, как после этих слов. Потому что я сам об этом же думал. Но… Это не главная причина! А теперь презирай меня, сколько хочешь.
Я вздохнул, коснулся рукой его плеча.
– Хватит уже, ладно? Я презираю только одного человека – моего отца. Ну, может еще и дядьев с кузенами. И все. А ты – вообще лучший человек, которого я видел за последние восемь месяцев.
– А дедушку ты тоже презираешь? – спросил он, с дрогнувшей нервной усмешкой в голосе, все так же не поворачиваясь.
– Нет, деда я ненавижу. Но уважаю. Старик – это сила. Он знает, чего хочет и всегда идет прямо к цели, ни с кем не считаясь, ни на кого не оглядываясь. Всегда играет только по своим правилам. А остальные перед ним на цыпочках ходят, слово вставить боятся. Это по-настоящему противно. Мой отец держит в руках всю внешнюю торговлю, один дядя маршальским жезлом размахивает, второй – казной ворочает, третий… А впрочем, чего говорить, ты и так знаешь… Знатные господа все, казалось бы… А на самом деле – марионетки в руках дедушки. Горло друг другу готовы перегрызть за его подачку. Хоть и рассуждают целыми днями про величие нашей семьи. Как мне все это надоело!
– И ты поэтому сбежал? – Ирго, наконец, повернул ко мне свое покрасневшее лицо.
– Не знаю… Нет, наверное. Я о таких вещах еще не думал… Я же совсем маленьким был.
– Тогда почему?
Эх, хороший вопрос…
И в самом деле, почему я сбежал? И как жил до того, как сбежал? Как все объяснить, если я и сам до сих пор не понимаю?
Натаналь всегда должен быть первым – это я усвоил раньше, чем начал ходить и говорить. Первым в музыке и танцах, первым в фехтовании и верховой езде, первым в беседах и науках… Вместо детских игр и веселья – постоянные занятия. Вместо сказок – чтение книг по праву и изучение основ законодательства (то, что я должен буду занять должность Королевского Прокурора, решили еще до моего рождения). Впрочем, игры тоже были, и учитель для них специальный имелся. В семье Натаналей поощрялись игры-соревнования, два раза в год проводились семейные турниры, где я, мои братья и кузены пытались продемонстрировать свое превосходство во всем. Учиться побеждать – вот главное.
Так я и жил до восьми лет. Может, и счастлив был бы. Если бы не ночные кошмары. Если бы не постоянный холод, от которого нет спасения… Впрочем, возможность получить немного тепла имелась – нужно побеждать. Быть первым. Быть лучшим. И тогда отец мог похлопать меня по плечу и сказать: «Молодец». И старший брат Норг мог растрепать мои волосы и улыбнуться. Но это были такие крохи! А я жил ради этих крох.
О том, что может быть по-другому, к семи-восьми годам я начинал догадываться. Из случайно услышанных разговоров прислуги, из «никчемных» рыцарских романов, из которых мне удавалось прочитать тайком страницу-другую, из баллад, которые менестрели исполняли во время праздников…
А потом была поездка в Порт-Геридон. Дед взял меня и моих братьев – Ниора и Норга – на празднование сорокалетия окончания Орынской войны. В первый раз я покинул поместье. И первый раз увидел море. Нет, два моря – море воды и море людей. На первом плясали солнечные блики, и ветер наполнял тугие паруса фрегатов и баркентин. Второе шумело и гоготало, пестрело тысячами красочных нарядов. С небывалым удивлением я смотрел, как безудержно могут веселиться люди, как они смеются, танцуют, обнимают друг друга… Это был короткий миг, а потом карета въехала в Форт, где проводились скучные официальные торжества. Но тогда я не слушал поздравительных речей, а пытался понять и осмыслить только что сделанное открытие: бывает по-другому!
Наступила осень. Мне почти исполнилось девять – значит, пришло время для поступления в младшую ступень школы Марры.
Усаживаясь в карету, чтобы ехать на первый в жизни школьный урок, я и понятия не имел о том, что через несколько часов сбегу. Я даже не думал об этом, пока из окна не увидел группу ребят, спешивших на занятия в публичную городскую школу. Три девчонки-подружки о чем-то переговаривались, постоянно прыская со смеху. Мальчик и девочка чуть постарше шли, взявшись за руки. К ним подбежал другой мальчишка, дернул девочку за косу, получил легкого тумака, после чего все трое со смехом понеслись друг за дружкой по мощеной дороге. И я почувствовал тепло, оно меня словно огнем обожгло. Но это было чужое тепло.
На урок я не пошел. В суматохе распределения первогодок по классам я улизнул на задний двор, перелез через забор и отправился, куда глаза глядят.
У меня не было никаких планов, никаких мыслей о том, что будет дальше. Я знал только одно: я не хочу возвращаться.
«Прелесть» уличных скитаний я понял первой же ночью, когда, голодный и продрогший, устроился ночевать под рыночным прилавком. А «всю полноту жизни» ощутил на следующий день, когда, едва не завывая от голода, пытался утащить булку с пекарского лотка. Били меня, как я понял потом, после многих побоев, не сильно: разбили лицо о брусчатку площади, пнули несколько раз в живот и отпустили с миром. В этом был один плюс: от боли мне есть расхотелось. Тогда я думал, что умру. И был готов умереть – умереть, но не вернуться домой.
Не знаю, как все могло бы повернуться дальше… Может быть, убедившись, что на улицах, как и в поместье Натаналей, царит бесконечный холод, я признал бы правоту отца и вернулся. Но мне повезло – я встретил Рена. И понял, что такое настоящее тепло.
Дальнейшая жизнь не была похожа на сказку: и голодать приходилось, и замерзать, терпеть побои и унижения, выполнять тяжелую работу, драться жестоко и беспощадно. Но я все равно был счастлив. Потому что больше не был один. И не имело значения, насколько тяжела жизнь. Главное – рядом был Рен. Был…
– Не знаю, – еще раз повторил я. – Сбежал, и все. Думаешь, так много радости – быть Натаналем?
– А что, много радости, в том, чтобы бродяжничать? – спросил Ирго неожиданно серьезно.
– Нет, не много… Если бы я один был, вообще никакой… Но я же был не один.
– Это ты про своего друга-простолюдина?
– Да. Его зовут Рен, мы бродяжничали вместе два с лишним года. Он стал для меня семьей – больше, чем семьей… Но дело не только в нем. Разные встречи в дороге случались. От некоторых людей ноги уносить приходилось. С другими из одного котелка хлебали. А иногда и то, и другое вместе – вначале ноги уносишь, а потом хлеб-соль делишь. Или, что хуже, – вначале хлеб-соль делишь, а потом не знаешь, как ноги унести… По-всякому бывало. Но, знаешь, иногда такие люди встречались замечательные. Гадов всяких я и не помню. Что там – затрещину получишь, убежишь да забудешь. А те, с кем сдружился, навсегда в памяти остаются. И кажется – вокруг только хорошие люди и были.
Я говорил, но смотрел не на Ирго, а на струи воды. И видел родные до боли лица…
Вот дядюшка Реффен – гоняет нас метлой из господского сада, чтобы яблоки не воровали. А потом сам же нас этими яблоками угощает, да про свою молодость рассказывает: про битву при Корранте, про осаду Порт-Геридона и поход на Онский полуостров…
Вот дочка его, Лизетт, пытается из нас с Реном «людей сделать» – умывает, причесывает, одежду поправляет да ссадины смазывает. Я ворчал недовольно, а сам от тихого счастья млел.
А вот провинциальный дворянчик зу Гро-Кременс. Вначале Рен у него кошелек случайно стянул, потом он за нами по всей столице гонялся. А потом мы уже втроем от стражи спасались. Настоящее приключение получилось. Интересно, как он там сейчас? Устроился ли на военную службу или в родной Овериок вернулся?
И как там ребята-«овражники»? Хоть бы все живы-здоровы были, а то когда мы последний раз из Лопутеля уходили, малышка Ярин кашляла постоянно – то ли от вечной сырости, то ли от угольной пыли… Дай ей Беона-Хранительница долгих лет! Нелегко им там всем… А Пунну и вовсе нелегко – всю эту малолетнюю ораву на себе тащить. Но куда денешься, если ты – старший брат… Я бы так не смог…
А матушка Атоцци! Неграмотная деревенская старуха, а в целительском искусстве фору любому выпускнику Телль-Террона даст. Выходила она нас во время тифа. А потом мы у нее почти всю весну «отрабатывали» – почки и цветочки собирали, древесную кору в порошок разминали. Ух, гоняла она нас! Зато теперь я знаю, какой травкой можно кровь остановить, а какой от поноса избавиться. Ага, попробуй не выучи – если что перепутаешь, старуха так полотенцем огреет, что хуже плетки. Откуда только силища такая у бабки! Даже ариши-бойцы позавидовали бы. Но все равно, добрая она была…
И Кириг тоже добрый, хотя и выглядит, как отродье завратное, а изъясняется и того хуже. Хороший охранник для купеческого каравана: только глянет – все разбойники врассыпную. Может, потому, что сам он – тоже разбойник еще тот. Вначале он на меня ужас наводил, я не раз Рену сетовал – зачем мы к этому обозу в пути пристроились? И как я удивился, когда увидел слезы на его глазах во время «Песни о Рыцаре и Розе». Конечно, баллада эта печальная, у меня самого во время исполнения каждый раз горло перехватывает – особенно на строчках про бесконечный одинокий путь непрощенного рыцаря, а купцы и вовсе в голос ревут и потом куски жаркого повкуснее подкладывают, а то и монету дать могут. Но чтоб такое страшилище, да расчувствовалось! А потом, когда с ним разговорились, я понял, что даже у чудовищ есть своя боль.
Но самой доброй была она – Афодия… Ее боль даже представить страшно. Она всю семью потеряла во время мора. Муж, брат, родители, дети – двое сыновей и новорожденная дочь… Оставшуюся жизнь Афодия решила Великой Матери Дейре-Ко посвятить, и богиня ей дар дала: находить тех, кому нужна помощь… И нас с Реном она нашла тогда, в лесу, насмерть напуганных и беспомощных… Я едва на ногах мог стоять после лихорадки, а Рен от каждого шороха вздрагивал и за кинжал хватался. Не знаю, что с нами без нее было бы… До сих пор не могу забыть ее рук, теплых и заботливых, ее мягкого голоса. Она часто говорила мне или Рену: «сынок», «деточка», «мой мальчик»… И каждый раз у меня сердце замирало от этих слов. Один раз я случайно назвал ее «мама». И испугался, увидев ее лицо: на нем была такая печаль, такая надежда и такое разочарование… На следующий день мы с Реном ушли. Больно было, но мы понимали: останемся – будет еще больнее. Тогда мне казалось – так правильно. А теперь… Может, тот уход – тоже предательство?
– И все-таки не понимаю, – голос Ирго вернул меня к реальности. – Если бы тебя домой не привели – ты бы бродяжничал так до старости? Без всякой цели, стремлений? Это же пустая жизнь!
– Ага, а что, по-твоему, полная жизнь – дослужиться до Старшего Дворцового Распорядителя? – огрызнулся было я, но, увидев, как вспыхнуло лицо моего нового друга, сказал примирительно: – Прости, я глупость ляпнул… А что касается стремлений… У нас с Реном тоже мечта была. Мы думали, что когда подрастем немного, лет до тринадцати хотя бы, юнгами на какой-нибудь промысловый корабль устроимся… Там морскому делу обучимся, опыта наберемся. А потом и свой корабль как-нибудь раздобудем. И отправимся путешествовать – за Линию, к Соллийскому архипелагу… Будем новые земли открывать; может, вокруг света морем обойдем, как мечтал в свое время адмирал фор Кламенхейм. Будем первыми, кто сможет по Обратному течению сквозь пролив Черный Туннель пройти…
– Нель, это же детский лепет! – Ирго смотрел на меня, как на чокнутого. – Не может быть, чтобы ты о таком серьезно!
– Серьезнее не бывает, – отрезал я.
Потому что это на самом деле было серьезно. Я вспомнил портовые таверны Порт-Геридона и Марфела, рассказы моряков о неведомых землях, которые мы с Реном слушали, забыв рот закрыть. Вспомнил, как мы перечитывали по сто раз украденные из библиотеки книги – отчет о предпоследней экспедиции Кламенхейма за Линию и справочник по навигации. Как могли часами сидеть на пирсе, любуясь стройными парусниками и выбирая, какой у нас корабль будет. Может, такой, как этот барк? Или вон та бригантина? Или даже… И мы глаз не могли оторвать от гордости королевского флота – красавца-фрегата «Стальная Онелла», названного так в честь прабабушки нынешнего малолетнего короля… Вспомнил, как в прошлом году, в последнее лето моей свободы, мы ходили на промысел с марфальскими рыбаками, брались за любую работу – и палубу драить, и сети чинить, и рыбу потрошить – лишь бы в море. А потом, уже в поместье Натаналей, дурея от бесконечной учебы, одиночества и холода, я читал под одеялом книги по астрономии и географии, отчеты путешественников и труды магов, изучавших свойства Обратного течения. Я жил мечтой, пока не понял – бесполезно. Если в будущем я и смогу отправиться в плаванье (а почему бы и нет – моей семье принадлежит торговый флот королевства), то Рена со мной все равно не будет. И сам я к тому времени превращусь в человека, которого новые земли интересуют только с точки зрения выгоды. Такие мысли были хуже Клейма Повиновения, хуже воплей демоницы…
Но я не стал говорить это Ирго. Только спросил:
– А ты море когда-нибудь видел?
– Нет. Я из столицы только в Летнее и Благодатное выезжал. И один раз в Тоу-Рин, во время большой охоты…
Я снова вздохнул… Ну как так можно жить: на одном месте, с небольшими вылазками в пригород! А впрочем, если бы я не сбежал, то так же и жил бы. И мысли бы не возникало, что это не жизнь, а тюрьма.
– Если летом наша семья отправится в поместье под Порт-Геридоном, поедешь с нами? – спросил я.
– Ты шутишь! – Ирго уставился на меня.
– Нисколько. Так хочешь поехать или нет?
– Конечно, хочу! Только твой отец…
– Он согласится, если я буду хорошо себя вести. Меня как лошадь воспитывают: и шпоры в бока, и уздечка натянута. Но если иду в нужном направлении – и по холке потрепать могут, и сахарок дать. Так едем? Я тебе море покажу, а если получится вырваться – и город тоже. Лучший город в королевстве! Вот увидишь…
С этими словами я еще раз тряхнул уже подсохшими на осеннем солнце волосами и подхватил сумку.
– Пойду на урок. До встречи!
– До встречи… – голос Ирго был таким растерянным, что я засмеялся. Махнул ему рукой и поспешил в учебный корпус. Надо быть послушной лошадкой, чтобы получить свою порцию сахарка… А потом, когда конь сам скачет куда надо, не нужно шпор, и уздечку отпускают. Почему бы и нет – сделать вид, что стал таким, как они хотят, и вырваться, наконец, на долгожданную свободу?! Вот только… Ни одна объезженная лошадь на свободу не убежала… Если ты хоть раз позволил себя запрячь, то будут на тебе до конца дней ездить. И если я поддамся сейчас, просто притворюсь, что поддался – не потеряю ли я свою свободу навсегда? Человек сложнее лошади. Намного ли? Но я устал вести войну… Хочется пожить по-человечески… Ну что же, что мне делать?
Глава 3
После уроков я встретил у дверей учебного корпуса своего среднего братца Ниора, ученика первого класса высшей ступени Марры. Мы учились в одной школе и жили в одном доме, но виделись редко и только по делу. И сейчас я сразу понял, что братская встреча, во-первых, не случайна, а во-вторых, не сулит ничего хорошего.
– Что у тебя с лицом? – спросил брат, не поздоровавшись.
– А что такого? Надоело, что все с девчонкой путают, вот и решил добавить пару боевых отметин.
– Прекрати говорить глупости! Я слышал, ты вчера устроил драку с кем-то из сыновей дворцовых служащих… Распускаешь руки, как какой-то простолюдин!
– Если бы я вызвал его на дуэль, то нарушил бы закон. А для будущего Королевского Прокурора это еще хуже, не так ли? И потом, во время моего путешествия я видел многих мальчишек-дворян, которые ничего не имели против хорошей драки…
– Ха! Ох уж эти провинциальные дворянчики! Гордятся своей кровью, не имея за душой ни гроша. Нель, в нашем мире важно не столько происхождение, сколько положение в обществе, а положение достигается соответствующим поведением… А ты… О, Боги, как ты себя ведешь! Если отец и Норг узнают, они очень огорчатся.
– Ой, я сейчас заплачу, – сказал я язвительно и собрался уйти, но Ниор схватил меня за плечи, развернул к себе.
– Не смей позорить нашу семью! – прошипел он. – Из-за тебя все кузены смотрят на нашу ветвь свысока. В кого ты только такой уродился!
– Может, в маму, – бросил я равнодушно.
– Прекрати! Ты упоминать о ней не достоин! Ее манеры были безупречны. Впрочем, откуда тебе это знать… Это ведь ты ее убил.
Больно. Не так, как раньше, в детстве, когда подобные слова могли довести меня до слез и заставляли повторять: «Почему я не умер вместо нее?». Но все равно больно. Только теперь я не имею права показывать свою боль.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
