В соответствии с шаблоном, который врачи назвали «протоколом Уэйкфилда», каждый ребенок должен быть госпитализирован в воскресенье днем и выписан в следующую пятницу. За это время им предстояло пройти невероятное множество неприятных процедур, включая седацию или общую анестезию, магнитно-резонансную томографию головного мозга; электроэнцефалографию, общие анализы крови и мочи, люмбальную пункцию для забора спинномозговой жидкости, рентгенографию брюшной полости с барием, радиоактивный тест Шиллинга на всасывание витамина B12, и, что наиболее важно, колоноскопию с илеоскопией (исследование толстой и тонкой кишки, можно сократить до термина «илеоколоноскопия»).
Ни в одной больнице ранее не реализовывался такой проект. Руководство охарактеризовало его как «уникальный». Даже с учетом акцента на вред вакцин против кори, проведение колоноскопии при проблемах развития было чрезвычайно нетрадиционным подходом. Врачи задавались вопросом, как комитет по этике мог одобрить подобное мероприятие.
– На наших заседаниях мы обсуждали необходимость всех этих процедур, – объясняет Саймон Марч, педиатр-консультант, перешедший из Barts вместе с командой Уокер-Смита. – Это было действительно проспективно запланированное исследование с участием определенного количества детей, мы учли все наши возможности и ограничения.
Для начала родителям этих детей потребовалось взять направления от местных специалистов: это был единственный путь к неэкстренной госпитализации. Первое было запрошено в феврале 1996 года у врача общей практики на окраине Ливерпуля, в 300 километрах к северо-западу от Лондона. «Спасибо за то, что взяли этого мальчика», – написала она Уокер-Смиту о своем 6-летнем пациенте, «у которого после вакцины MMR развились поведенческие проблемы аутистичного характера, тяжелые запоры и трудности в обучении».
Начало было многообещающим, и вскоре Royal Free станет Меккой для отчаявшихся семей с детьми с отклонениями в развитии. Как написала одна из матерей об Уэйкфилде:
«Он сказал, что есть тест, который [мой сын] мог бы пройти, чтобы понять, связано ли его состояние с прививкой от кори».
Какой родитель на ее месте не сказал бы «да»? Поэтому они стекались в Хэмпстед автомобильным, железнодорожным и воздушным транспортом отовсюду, в том числе из США. Уэйкфилд не забыл и о своем «сигнальном случае». Несмотря на то что Уокер-Смит считал, что у мальчика не было болезни Крона, этот ребенок был бы «ключевым» (если использовать термин профессора). Он станет одним из первых обследованным.
Фактически он был вторым (отсюда «Ребенок номер Два»), после того, как его мать позвонила Уокер-Смиту в мае того же года и записала его на исследование. Уэйкфилд поддержал эту идею, ведь вне зависимости от того, есть ли у мальчика болезнь Крона или нет, при колоноскопии все еще может выявиться слабое хроническое воспаление кишечника. Уокер-Смит согласился и встретился с этим пациентом и его матерью. Он заказал анализы крови на воспаление (которого не было обнаружено), а два месяца спустя, в воскресенье 1 сентября, поместил Ребенка номер Два в Малкольм Уорд.
Это было через пять недель после того, как был обследован Ребенок номер Один: 3-летнего мальчика привезли за пару сотен километров, но он разочаровал врачей. Даже после сильного слабительного у него был такой запор, что эндоскопист не смог добраться до его тонкого кишечника. И через три дня врач снова потерпел неудачу.
Затем обследованию по протоколу Уэйкфилда подвергся сын Мисс номер Два. В палате на шестом этаже больницы младший врач Дэвид Кассон собрал у матери анамнез, и она отметила связь заболевания с вакцинацией.
Мисс номер Два рассказала, что в 13 месяцев ребенок получил вакцину MMR, а через 2 недели после этого он начал трясти головой и кричать всю ночь.
То же самое она сказала детскому психиатру Марку Береловицу, который осматривал маленьких пациентов.
[Мисс номер Два] повторила, что [ребенок] начал трясти головой примерно через две недели после MMR, и с тех пор он вел себя как-то неправильно.
На следующее утро после прибытия маленького пациента повезли в эндоскопический кабинет, расположенный на четыре этажа выше Малкольм Уорд. Когда седативные препараты мидазолам и петидин подействовали, его перевернули на левый бок, чтобы ввести эндоскоп. Согласно этическим нормам, процедуру относят к «высокому риску», но большую часть своей карьеры Уокер-Смит посвятил гибким оптоволоконым эндоскопам, достаточно тонким для использования в педиатрии. Тем не менее, после колоноскопии по протоколу Уэйкфилда кишечник одного из детей оказался перфорирован в двенадцати местах, что заставило больницу выплатить его родителям более полумиллиона долларов.
Чтобы добраться до подвздошной кишки (в которой для осмотра обычно доступны лишь несколько сантиметров), инструменту нужно пройти приличное расстояние. Сначала он должен минуть прямую и сигмовидную кишку (слегка S-образной формы), а затем пройти с левой стороны тела по нисходящей ободочной кишке до селезеночного изгиба. Там эндоскоп резко поворачивают и заводят в поперечную ободочную кишку, которая идет горизонтально к другому изгибу, печеночному. На правой стороне тела инструмент снова поворачивают в восходящую ободочную кишку и ведут по ней вниз к слепой кишке (расположена примерно в трех пальцах от бедренной кости), где отходит червеобразный отросток, аппендикс. Тут приходит время для еще более сложного маневра – прохождения илеоцекального клапана. Здесь толстая кишка, работа которой заключается в обратном всасывании воды из формирующихся каловых масс, переходит в подвздошную – участок тонкого кишечника, где всасываются питательные вещества, например, витамин B12. Именно в этом отделе болезнь Крона проявляется хуже всего.
Обычно процедуру назначал Уокер-Смит. Но сам он не вводил эндоскоп. В случае Ребенка номер Два процессом руководил Марч. Он наблюдал за инструментом с помощью видеомонитора, установленного на уровне лица в эндоскопическом кабинете. Марчу недавно исполнилось сорок, и он, как и его коллеги, был джентльменом с хорошими манерами. Он увлекался греблей и с гордостью заявлял, что может успешно пройти в тонкий кишечник ребенка в девяти удачных попытках из десяти.
Марч надел на рубашку и галстук зеленый одноразовый хирургический фартук и приготовился к обследовани Ребенка номер Два. Его руки были плотно обтянуты латексными перчатками, левая при этом сжимала пульт управления, а правая – корпус педиатрического колоноскопа Fujinon. Длина этого аппарата составлял около 1,5 метров, а диаметр 10–12 миллиметров. Сердцевина колоноскопа представляла собой стальную сетку, обернутую гладким полимером. По всему инструменту шли «провода для изгиба», которые позволяли поворачивать его сегментами, словно змею. С легкой руки доктора колоноскоп пошел по блестящим розовым коридорам, испещренными артериями и венами, – кишечнику восьмилетнего мальчика, находившегося под общей анестезий. Спереди виднелась линза с источником света, устройствами для продува и подачи воды, а также каналами для отсоса и инструментов.
Справа от Марча стояли две медсестры. За картинкой на мониторе наблюдали Мисс номер Два и Уэйкфилд, а также светловолосый молодой ученый по имени Ник Чедвик. Он был «координатором молекулярных исследований», поэтому ждал, пока заберут биоптат, чтобы проверить ткань на наличие вируса кори.
Добравшись до илеоцекального клапана, Марч почувствовал облегчение. Именно здесь случилось фиаско с Ребенком номер Один. И, совершив последний поворот, аппарат вошел в подвздошную кишку, осветив ее, ее как факел гробницу фараона. Вот и цель: хранилище сокровищ. По крайней мере, на это надеялся Уэйкфилд.
Думаю, мы никогда не узнаем его реакцию на то, что они увидели. Но Мисс Два призналась, что испытала ужас, когда инструмент достиг своей цели. В свете линзы поблескивали какие-то узелки: бледные и припухшие, проступающие через слизистую. Они выглядели мерзко, злобно, неправильно. Она никогда не видела и не слышала ничего подобного. Но даже пребывая в шоке, она увидела доказательство.
– Врачи сказали, что это свидетельство воспалительного заболевания кишечника, – рассказала она Лоррейн Фрейзер, медицинскому корреспонденту Mail on Sunday, которая два с половиной года назад сообщила о создании группы JABS Джеки Флетчер. – Я почувствовала такое облегчение. Наконец-то мы нашли то, что искали.
Из головы «змеи» показались «челюсти» зубчатого пинцета, которые откусили крохотный фрагмент ткани. Затем аппарат отступил, прихватив еще пять кусочков из слепой кишки, восходящей, поперечной и нисходящей ободочной, а также из прямой кишки. Позже каждый из них их разделили для проведения анализов. Один набор зафиксировали в формалине и отправили в патогистологическое отделение на второй этаж больницы, где ткань нарезали, поместили на предметные стекла и окрасили. После этого врач провел микроскопическое исследование полученных образцов. Другой набор отправился с Чедвиком в лабораторию на десятом этаже, где ткань заморозили в жидком азоте при температуре минус 70 °C и начали искать в ней следы вируса.
Но неделя не закончилась, последовали новые тесты. Ребенка номер Два возили из Малкольм Уорд на люмбальную пункцию, МРТ головного мозга, анализ крови на B12, электроэнцефалограмму, анализы мочи и т. д. Все результаты были в норме. Однако патогистологи, изучавшие биопсию Ребенка номер Два, обнаружили слабое воспаление. Их ремеслом было микроскопическое исследование образов тканей, которые в данном случае будут пересматриваться и анализироваться по мере роста и падения карьеры Уэйкфилда.
«Фокусы незначительного повышения количества воспалительных клеток с формированием лимфоидных скоплений и фолликулов не очень специфично, но могут соответствовать слабовыраженному неактивному хроническому воспалительному заболеванию кишечника», – ответили патогистологи через три дня после колоноскопии.
Опять эврика? Конечно, именно так посчитала команда Уэйкфилда. С учетом этого заключения Уокер-Смит поставил предварительный диагноз болезни Крона. Казалось бы, они нашли то, что искали.
Болезнь Крона у восьмилетнего мальчика: мрачный диагноз и не менее мрачные перспективы. Мало того, что Ребенок номер Два столкнется с проблемами развития, его кишечник, скорее всего, будут воспаляться и изъязвляться. Этот пожизненный диагноз (со всеми своими периодами ремиссии и рецидивов) чаще всего подразумевает длительную и жесткую медикаментозную терапию, а также повторяющиеся операции. Как с этим справится глубоко аутичный человек? А ведь прогноз бывает еще хуже. Болезнь Крона повышает риск множества других состояний, включая депрессию, артрит, глазные болезни и рак. Некоторые виды лечения приводят к остеопорозу.
Позже Мисс номер Два сообщила мне (и это было ее впечатление, а не моя выдумка), что профессор не мог скрыть своего волнения. «Он прыгал по палате, как двухлетний ребенок», – описывает она визит Уокер-Смита в Малкольм Уорд, когда он сообщили о том, что у ее ребенка может быть болезнь Крона. Она цитирует: «Мисс [номер Два], Вы оказались правы».
5. Ребенок номер Четыре
Спустя годы представители американской организации «Мамы на борьбе с аутизмом» воспользовались возможностью подробнее узнать об Уэйкфилде. Его любимый фильм? «Доктор Живаго». Его любимый актер? Джек Николсон. Его любимая песня? Your Tiny Hand is Frozen. А «песня, которая напоминает о самом счастливом периоде вашей жизни?» Андреа Бочелли Con Те Partiro. Последнюю можно считать поп-оперой с насыщенной струнной партией и тончайшим кадансом. Четыре минуты романтики. Запоминающаяся мелодия, которую легко просвистеть. Con Те Partiro — «С тобой я уйду». Бочелли, известный тенор, впервые спел ее на публике в феврале 1995 года на фестивале в Сан-Ремо (Северная Италия). В течение следующих двух лет песня стала хитом, ее перевели на английский, и под названием Time to Say Goodbye эту композицию начал исполнять дуэт-сопрано (побивший немецкие рекорды продаж в феврале 1997 года).
Хороший саундтрек для экспериментального исследования. Этот проект должен был прославить имя Уэйкфилда, но в последующем его признают одним из самых неэтичных, мошеннических и разрушительных разоблаченных медицинских исследований.
В ходе проекта было обследовано 12 детей, и все результаты опубликовали в The Lancet. Данные о Ребенке номер Один были получены в июле 1996 года, а о ребенке номер Двенадцать – в феврале следующего года. Возраст детей варьировал от 2,5 до 9,5 лет. Одиннадцать из двенадцати испытуемых были мальчиками. Девять детей прибыли из Англии, один из Уэльса, один – с британского острова Джерси, расположенного недалеко от Франции, и один – из Калифорнийского залива. Все получили наркоз, были обследованы, и биоптаты их кишечника были проверены на наличие вируса кори.
К этому времени Уэйкфилды снова переехали, теперь их дом был на Тейлор-авеню, 43, Кью. Этот процветающий зеленый район на западе Лондона прославился своим знаменитым ботаническим парком Кью-Гарденс, который раскинулся до самых трапов аэропорта Хитроу. Вместе с женой Кармел они купили виллу с шестью спальнями и тремя ванными комнатами, а в их семье случилось еще одно пополнение – маленькая дочь, Имоджен Мари.
Ребенок номер Два навсегда останется «сигнальным случаем». Но самым демонстративным окажется другой маленький мальчик, мать которого обратилась к Уэйкфилду в апреле 1996 года, за три месяца до того, как было выполнено первое обследование. Этому ребенку было девять лет, он прибыл из городка в Тайнсайде, региона, когда-то известного своими угольными месторождениями и верфями, расположенного в 500 километрах на север от Хэмпстеда. По словам Уйэкфилда, история болезни этого пациента станет «наиболее убедительным доказательством» вреда от вакцинации.
Я назвал его «Ребенок номер Четыре», а его мать – «Мисс номер Четыре».
«Уважаемый доктор Уэйкфилд!
Координатор JABS Джеки Флетчер посоветовала мне связаться с вами. У меня есть 9-летний сын [тот самый Ребенок номер Четыре], у которого диагностировали аутизм. Недавно я была у [юриста] в Ньюкасле, так как считаю, что прививка от кори и MMR может быть причиной состояния моего сына…»
Затем Мисс номер Четыре подвела итог:
«Не могли бы Вы высказать свое мнение обо всей этой ситуации и подсказать, существуют ли какие-либо тесты, которые могут помочь [моему сыну] и подтвердить, что прививки могли вызвать все эти проблемы?»
А проблем было много, и они были не менее серьезны, чем у второго ребенка. Но, в отличие от мальчика из Кембриджшира, Ребенку номер Четыре пришлось нелегко с самого начала. Матка его матери была необычной, так называемой «двурогой», в форме сердца или буквы «Y». Младенец появился на свет на пять недель раньше срока, и не головой вперед, а в более сложном ягодичном предлежании. И хотя Мисс номер Четыре предложили кесарево сечение, когда начались схватки, в больнице не было ни одного оперирующего доктора. По поводу этого ребенка высказывались опасения, и позже было обнаружено, что в гене, обычно связанном с проблемами обучения, Fragile X, имелась «очень маленькая делеция» неизвестного значения.
– Это были ужасные роды, – говорит она на нашей встрече много лет спустя, после того, как она написала мне электронное письмо с предложением помочь.
– Я должна была сделать это много лет назад, но в то время была занята сыновьями и оставалась верна доктору Уэйкфилду, поскольку считала, что он был прав и говорил честно.
Эта женщина худощавого телосложения помогала в доме престарелых, а после окончания двухлетнего курса по дошкольной социальной помощи в течение 16 лет работала в сфере психического здоровья и инвалидности. Мне сразу понравился ее стиль. Мы встретились в баре на вокзале Ньюкасла, куда она приехала в черной кожанке, сжимая в руках сумочку с металлическими заклепками, будто она примчала на мотоцикле.
Но когда она заговорила о своем первом ребенке, с мягким северо-восточным акцентом, мне стало сложно представлять ее верхом на железном коне.
– Мой сын постепенно регрессировал, превратившись из счастливого и здорового маленького мальчика в молчаливое беспомощное создание, – рассказала она. – Единственный навык, который у него остался до сих пор, – это владение ложкой.
Она вспоминает, что Ребенок номер Четыре выучил около дюжины слов, прежде чем в возрасте приблизительно 15 или 16 месяцев его развитие замедлилось, а затем остановилось. Однако до четырех лет он все еще играл с игрушками и не демонстрировал повторяющееся поведение, которое часто определяет детский аутизм. По ее словам, где-то между четырьмя и пятью годами мальчик растворился в своем собственном мире.
– Он просто начал биться головой о стену, бегая вперед и назад, – говорила она, – меня он не узнавал. Все, что я слышала от него, – это какие-то тихие звуки. Все пошло прахом. У него не осталось никаких навыков, он больше ничего не мог делать, не мог играть. В возрасте двух лет он играл с машинами, гаражами и прочим. Все изменилось. Его нельзя было удержать, он бился головой о стену, и никто не мог ничего сделать.
Жизнь Мисс номер Четыре была разрушена. Не было никаких видимых причин катастрофы. Поведение отца мальчика было ужасным.
– Он обвинил меня, – говорит она, – и ушел от семьи. Он действительно думал, что это как-то связано со мной.
В отличие от Мисс номер Два, она не утверждала, что знает ответы. Я обнаружил, что большинство родителей, попавших в поле зрения Уэйкфилда, ждали ответов от него.
– Я не думала о MMR, – говорит она о том периоде, когда у ее сына впервые возникли проблемы.
Но через пять месяцев она увидела вырезку из местной газеты, прикрепленную к доске объявлений с заголовком:
«Безопасность вакцин под сомнением, позвоните на горячую линию JABS».
В нем был указан телефонный номер одной матери из группы Флетчер с пояснением, что ее сын регрессировал после прививки, и имя адвоката Ричарда Барра.
– На доске была целая история, – вспоминает Мисс номер Четыре о том моменте, когда она впервые заподозрила тройную вакцину, а ее сыну было восемь лет. – Это была та же ситуация, что и у моего мальчика. Ребенок был совершенно нормальным, а потом регрессировал и потерял навыки.
Она позвонила по номеру, указанному в газетной вырезке, а спустя несколько месяцев написала письмо Уэйкфилду. Через десять дней, к ее удивлению, он перезвонил, и у них состоялся разговор. Она записывала все от руки, мне досталась копия этих пометок.
– Доктор сказал мне позвонить ему или написать через 3–4 месяца, так как сейчас он набирает пациентов для исследования проблем с кишечником, вызванных корью. Если обнаружится, что причиной проблем моего ребенка была прививка, я смогу получить юридическую помощь.
У Ребенка номер Четыре, по словам матери, не было серьезных проблем с кишечником, за исключением периодических приступов диареи, если он пил до этого фруктовый сок или йогурт. Но этот случай имел особую ценность для Уэйкфилда, поскольку вакцинация Ребенка Четыре была не совсем обычной. Он родился в январе 1987 года, за 20 месяцев до запуска вакцины MMR. Тройная прививка была впервые лицензирована в США в 1971 году, но в Британию она попала только в октябре 1988 года. Таким образом, в 15 месяцев мальчик получил однокомпонентную прививку от кори (которую делали в Великобритании с 1968 года), а затем тройную, ровно через четыре года и один месяц.
Итак, пациенту сделали две прививки от кори. Педиатры говорили, что любая связь между вакцинами и аутизмом – это результат простого совпадения. Первая доза MMR почти всегда вводилась на втором году жизни, и это именно тот период, в котором родители чаще всего распознают первые симптомы аутизма. Но анамнез этого ребенка был уникален. Учитывая две вакцины против кори, MMR вводилась позже, вдобавок Уэйкфилд мог проверить «двойной эффект» повторной прививки. Историю Ребенка номер Четыре сам он никогда не рассказывал, но письмо матери заставило его задуматься. И когда два месяца спустя она снова написала, что у сына понос от приема рыбьего жира, исследователь предложил ей обратиться к семейному врачу за направлением. На всякий случай он перезвонил и самому врачу.
В итоге одним из сентябрьских воскресений 1996 года, через три недели после обследования Ребенка номер Два, Мисс номер Четыре вместе с сыном отправились из своего недорогого домика с террасой из кирпича и простенькой лепниной, чтобы провести шесть дней в Хэмпстеде. Четыре часа спустя они стояли у запертых дверей Royal Free на шестом этаже. Вот и Малкольм Уорд: просторное, светлое и достаточно уютное место с дюжиной кроватей, разделенное на два отсека, и боковые комнаты с ванными, достаточно большие, чтобы поставить дополнительную кровать для родителей. Игрушки для всех возрастов, круглый игровой стол и синий коврик создавали здесь необходимое для отдыха настроение.
Несмотря на приятную обстановку и приветливый персонал, Мисс номер Четыре вспоминает пребывание сына в больнице как ночной кошмар.
– Обычно вы верите врачам, – сказала она, вспоминая обследование, – я думала, что они проведут какой-то тест, чтобы попытаться выяснить, вызывает ли MMR аутизм. Вот почему мы согласились. Если бы я знала, что это подразумевает такие агрессивные процедуры, мы бы не поехали.
То, что мать была в стрессе, естественно, не облегчало ситуацию. К тому времени, когда Мисс номер Четыре встретила Саймона Марча, который должен был провести илеоколоноскопию следующим утром, женщина была так истощена поездкой и так надеялась на его помощь, что (с его слов) она даже заплакала. Протокол был тем же, как и для Ребенка номер Два. У матери собрали анамнез, мальчику подготовили кишечник. Затем, в 8:30 утра понедельника, его отвезли в эндоскопический кабинет, на четыре этажа выше, и ввели успокоительное перед опасной процедурой.
Прямая кишка… толстая кишка… клапан… подвздошная кишка.
И снова они, эти припухлости. Сквозь слизистую оболочку проступали те же узелки, которые потрясли Мисс номер Два. Доктора использовали слово «гиперплазия». «Лимфоидная гиперплазия подвздошной кишки».
Мисс номер Четыре отметила в дневнике, что исследование заняло час. Позже она описала и несколько дней страданий сына. После серии анализов и процедур, которые прописал Уэйкфилд, сотрудники зафиксировали «безутешный плач Ребенка номер Четыре». Он дрался с медсестрами. В его стуле была обнаружена кровь. Он вытащил матрас из своей кровати, его неоднократно рвало, и он «плакал на протяжении всего обследования».
«Утро среды. В 9:15 назначена рентгеноскопия с барием, но [мой сын] не стал пить этот раствор. Его пытались удержать и напоить из шприца, но [он] боролся с ними. Пробовали вставить трубку в нос, но после безуспешных попыток сдались. Тогда они решили дать ему успокоительное, но передумали. Все отменилось».
Вот пример опыта, через который прошли семьи на этапе своих отчаянных поисков. Они бы сделали все, чтобы получить ответы о своих детях. И у Ребенка номер Четыре дела были плохи: через два дня после обследования этот девятилетний мальчик с глубоким аутизмом потерял сознание.
– Он рухнул в коридоре, – рассказывает мне Мисс номер Четыре, – а вокруг никого не было, и я попыталась вернуться к лифтам. Я, кажется, спустилась на пару этажей за ватой или за чем-то таким. Он шел и внезапно рухнул. Вокруг никого не было, не у кого было попросить помощи. Я запаниковала, а потом, не помню как, он снова рухнул.
Она вспоминает, что в тот день ребенок трижды падал в обморок. Другие дети в исследовании также пострадали. Например, при заборе крови у Ребенка номер Два потребовалась помощь трех человек. У четырехлетнего ребенка в результате люмбальной пункции возникла такая головная боль, что после выписки его мать вызвала скорую помощь. А Ребенок номер Пять в возрасте семи лет так плохо перенес пункцию под общим наркозом, что его срочно доставили на машине скорой помощи из дома в местную больницу и держали под наблюдением в течение двух дней. Мать последнего мальчика изначально сомневалась, что спинномозговая пункция вообще была необходима. «Мы отказывались, потому что думали, что это не имеет отношения к делу, – подтверждает она, – но они вроде как настаивали, и мы согласились».
Ребенку номер Четыре не смогли ввести иглу в позвоночный канал. После электроэнцефалограммы и магнитно-резонансной томографии, которые были выполнены в четверг под седацией, люмбальная пункция была отменена. Мальчика постоянно рвало, в пятницу его вместе с матерью посадили в такси и отвезли домой за 500 километров.
В ту же пятницу Уэйкфилд с женщиной из Newsnight в алом платье, Флетчер и юристом Барром, который сообщил Мисс номер Четыре об исследовании MMR, выступили на заседании JABS в Лондоне. «Я нашла ваш короткий доклад и информативным, и интересным», – позже написала Уэйкфилду мать шестилетнего ребенка, прежде чем привести своего сына, Ребенка номер Двенадцать, в эту исследовательскую программу.
Две недели спустя, вернувшись в Тайнсайд, Мисс Четыре получила хорошие новости. Несмотря на гиперплазию лимфоидной подвздошной кишки, анализы крови на заболевание кишечника оказались нормальными. А патогистологи, исследовавшие биоптаты ее сына на предмет воспаления, не обнаружили «никаких отклонений».
«Вот и все», – подумала женщина. Но затем произошло нечто странное. Почти шесть месяцев спустя Джон Уокер-Смит изменил диагноз мальчика. Хотя Ребенок номер Четыре не возвращался для дальнейших обследований, а результаты биопсии были рассмотрены и согласованы педиатрами и патологами, австралийский профессор изменил заключение. Теперь, по его словам, мальчик страдал от «колита неизвестной этиологии», что для гастроэнтерологов означало серьезную, потенциально жизнеугрожающую патологию, которую на тот момент нельзя было четко отнести ни к язвенному колиту, ни к болезни Крона.
Но у маленького мальчика этого не было. И, как позже выяснилось, у Ребенка номер Два тоже ничего не было. Несмотря на ажиотаж после изучения «сигнального случая», его отправили на два месяца на специальную диету, а затем снова обследовали. Врач, не участвовавший в исследовании, сообщил о «полном возвращении к норме». Как заключил Уолкер-Смит еще в больнице Barts, у ребенка была непереносимость определенной пищи. Тем не менее в марте 1997 года Уокер-Смит написал лечащему врачу Ребенка номер Четыре. С учетом «гистологического обнаружения колита», объяснил он, ему рекомендовано прописать мощное противовоспалительное средство – месалазин, которое часто назначают пациентам с болезнью Крона.
Столкнувшись с обвинениями в неправомерном поведении, спустя одиннадцать лет Уокер-Смит признал, что не может объяснить причину изменения диагноза. Он не делал записи в истории болезни мальчика. Между тем, месалазин – не безобидное лекарство, во всех справочниках по лекарственным препаратам предупреждают о его потенциально серьезных или опасных для жизни осложнениях. Более того, ребенок с отклонениями в развитии едва ли мог пожаловаться на эти осложнения.
«[Комитет по безопасности лекарственных средств] рекомендует пациентам, получающим месалазин, олсалазин или сульфасалазин, сообщать о любых кровотечениях, синяках, пурпуре, боли в горле, лихорадке или недомогании, возникающих во время лечения. Если появляется подозрение на нарушение кроветворения, следует выполнить анализ крови и немедленно прекратить прием препарата».
Мисс номер Четыре не была уверена, что таблетки были необходимы. Она говорит, что диета победила диарею. Но она посоветовалась с врачом, с человеком, которому в то время она доверяла.
– Доктор Уэйкфилд сказал мне, что лекарства блокируют воспаление [и] улучшают поведение. Я не хотел давать [своему сыну] лекарства, но он настоятельно посоветовал их мне и попросил двух других мам поговорить со мной о результатах.
В конце концов, она поддалась уговорам на очевидный эксперимент. Но после приема препарата у ее сына начались боли в животе, а его поведение не улучшилось.
– Месалазин был полной катастрофой, – говорит она мне, рассказывая о своей реакции на инструкцию. – Я была шокирована, откуда у сына взялся колит?
Однако команда Уэйкфилда пребывала в эйфории, если не сказать, в коллективной истерии. Теперь он предположил, что аутизм является проявлением воспалительного заболевания кишечника, а Уокер-Смит прописывал месалазин, олсалазин или сульфасалазин почти каждому ребенку, участвовавшему в проекте.
6. Вопрос морали
Чтобы инициировать эпидемию страха, вины и болезней, требуется соответствующая подготовка. Она началась в бетонном замке с видом на Хэмпстед-Хит при поддержке самой больницы и ее медицинской школы, причем еще за много месяцев до того, как результаты Уэйкфилда были официально представлены миру.
После трансляции в Newsnight его рейтинг резко вырос. В журнале Sunday Times была выпущена целая пятистраничная статья («Выстрел в темноте») о нем, о Джеки Флетчер и об адвокате Ричарде Барре. ITV пустила в прайм-тайм 30-минутный репортаж Big Story об утверждениях Уэйкфилда, связывающих MMR с болезнью Крона. А в газете Mail on Sunday Лоррейн Фрейзер, освещавшая JABS и результаты Ребенка номер Два, начала решительную кампанию по раскрутке Уэйкфилда.
Но все это можно считать исторически незначимыми фактами. К лету 1997 года Уэйкфилд был воодушевлен результатами пилотного исследования, особенно частотой выявленного отека в биоптатах кишки и того, что родители рассказывали в больнице. Раз за разом команда Джона Уокера-Смита выслушивала, что у детей возникали нарушения поведения и расстройства кишечника вскоре после того, как они привились MMR.
Согласно правилам, результаты исследований должны храниться в тайне до тех пор, пока не будут рецензированы и опубликованы в журнале. Но после утечки информации в медицинский журнал Pulse, в средствах массовой информации непрестанно начали появляться статьи, связывающие тройную вакцину как с аутизмом, так и с болезнью Крона.
«Убить или вылечить?»
«Оба моих маленьких мальчика страдают аутизмом, и мой чудесный брак распался»
«Слезы стыда за жертв вакцинации»
Часто приводились цитаты Уэйкфилда о пяти «готовящихся» статьях. Он подчеркивал, что эти статьи «явно подтверждают наши подозрения». Интерес к результатам исследования возрос и благодаря одной высокопоставленной фигуре, 53-летнему профессору гастроэнтерологии Рою Паундеру, который состоял а совете Королевской коллегии врачей и питал немалые медико-политические амбиции. Десять лет назад он повстречал врача без пациентов и наставлял его до конца карьеры.
«Меня убедили», – сказал Паундер в своем августовском интервью BBC. «Почти все» данные выглядят «биологически правдоподобно», – так он подтвердил, что «вирус существует». Это было сказано публично. Между тем в частном порядке не один, а даже два документа с результатами пилотного исследования были отправлены в The Lancet. Один был клинической статьей под названием «Новый синдром: энтероколит и регрессивное поведенческое расстройство» с «нейропсихиатрической патологией», «отклонениями» и т. д. Там значился Уэйкфилд и одиннадцать соавторов. Другой был «научным» обоснованием, в основном иммуногистохимическим, с добавлением множества молекулярных данных.
Спектакль прошел на ура. Он снова сделал это. Даже у открывших H. pylori Робина Уоррена и Барри Маршалла никогда не было двух статей в The Lancet. Теперь, будучи отцом четверых детей (последнему из них, Корину Джон Огиливи, исполнилось лишь четыре месяца), Уэйкфилд ждал решения журнала.
Никто не сомневался, что будет дальше. Уэйкфилда сопровождал попутный ветер славы. Всплеск известности несомненно привлечет Ричарда Хортона, бывшего главного редактора Royal Free. Расчеты влияния его журнала, основанные на популярности среди исследователей, показали, что он конкурирует с лидером сферы, New England Journal of Medicine. Уэйкфилду повезло еще больше: Хортон поручил пустить статью в печать редактору – шутливому семейному врачу, 54-летнему Джону Биньяллу, который на тот момент был в ударе, так как быстро отследил серию случаев редкого заболевания мозга (нового варианта болезни Крейтцфельдта – Якоба). Он был сторонником политики, которую коллеги назвали «правилом Биньялла»: если что-то обсуждается более 10 минут, значит это интересно и должно быть напечатано.
Однако за каждую принятую статью можно потерять баллы. Успех нельзя принимать как должное. Многое зависит от экспертной оценки. И снова Уэйкфилду сопутствовала удача. В середине ноября 1997 года Биньялл отправил оба документа профессору детской гастроэнтерологии Дэвиду Кэнди, который работал в 100 километрах к юго-западу от Лондона. Он никогда раньше не рецензировал статьи для The Lancet. Наставником Кэнди был тот самый Джон Уокер-Смит. «Я знал, что все, написанное Джоном, хорошо и достоверно», – рассказывает Кенди.
Земля круглая.
Больница и медицинская школа начали подготовку. Это будет величайший момент Royal Free за последние пару десятилетий. Уэйкфилд и Паундер встретились с менеджерами и убедили их организовать еще одну пресс-конференцию, даже большую, чем прошлую, посвященную статье с вопросительным знаком. «Доктор Уэйкфилд подчеркнул, что с ним связались все крупные новостные организации», – сказала декану Ари Цукерману пресс-атташе больницы, Филиппа Хатчинсон.
Шестидесятипятилетний Цукерман был не только профессором микробиологии и редактором журнала J Med Virol. Этот высокий плотный мужчина в очках, напоминающий сову, стремился к известности. Он возглавлял ВОЗ и был резко настроен против вакцинирования от гепатита В. На всякий случай он решил описать предстоящее мероприятие не как пресс-конференцию, а как брифинг, фокусируя внимание СМИ на определенных «желудочно-кишечных изменениях», о которых сообщалось в клиническом исследовании.
Цукерман будет впоследствии сильно сожалеть об этом. Он предполагал, что ему, как декану, необходимо управлять средствами массовой информации, а не просто озвучить выводы Уэйкфилда. Этот пресс-релиз, в котором результаты описывались как «противоречивые», по его мнению, должен был ослабить пыл репортеров. «До тех пор, пока соответствующие национальные и международные органы, включая ВОЗ, не решат пересмотреть политику, касающуюся иммунизации MMR, Royal Free будет продолжать поддерживать текущую программу», – говорилось в его сообщении.
Несмотря на осторожность Цукермана, была развернута серьезная PR-компания, и на планирование этого брифинга ушли месяцы. Размер батареи тогда все еще ограничивал функциональность мобильных телефонов, поэтому для журналистов были установлены дополнительные стационарные телефоны. Механические автоответчики лишь усиливали общественную реакцию. В планах также была репетиция и беспрецедентный 21-минутный пакет видеороликов для телевидения.
Никто из участников потом не сможет поручиться, что они не предвидели последствий. Общественный страх, вызванный публикацией статьи с вопросительным знаком, привел к падению использования MMR, и каждый год показатели иммунизации ухудшались. Через несколько дней после статьи в Pulse больница была «наводнена» (цитата Уэйкфилда) семьями, которые задавали вопросы о MMR. А в пакете видеороликов, заказанных больницей, он утверждал, что результаты у дюжины детей оправдывают приостановку введения тройной вакцины в пользу одиночных прививок.
«Я достаточно обеспокоен долгосрочной безопасностью поливалентной вакцины, то есть комбинированной MMR. По моему мнению, ее следует приостановить, – сказал он в одном из четырех вариантов одного и того же записанного сообщения. – Я считаю, что моновалентные, одиночные вакцины против кори, эпидемического паротита, краснухи, в этом контексте, вероятно, будут более безопасными».
Его наставник Паундер (надеясь на продвижение в коллегии врачей) предупредил правительство о грядущих событиях. Хотя второе, «научное» исследование было отклонено The Lancet (в более позднем судебном иске Уэйкфилд утверждал, что у него даже не было копии), клиническая статья должна была вызвать бурю негодования. «Мы полагаем, что в настоящее время доступно лишь ограниченное количество моновалентной противокоревой вакцины, и ваше ведомство, возможно, пожелает изучить эту потенциальную проблему», – написал Паундер главному врачу Англии Кеннету Кайману.
Однако у профессора гастроэнтерологии были проблемы и поважнее: какие преимущества получит его отделение в результате публикации его протеже? В рамках национальной программы государственные деньги предназначались для наиболее успешных отделений, причем публикации опять же были ключевой мерой оценки. Грубо говоря, это мероприятие могло принести прибыль не только для медицинской школы, но и для гастроэнтерологии. Действительно, годы спустя, когда я спрашиваю ученого, работавшего в Royal Free, «что объясняет этот феномен», который я к тому времени исследовал, она отвечает двумя словами: «Рой Паундер».
Итак, все было готово: переполненный зал, кофе и печенье на пятьдесят человек, и в четверг, 26 февраля 1998 года, в 10:00, была озвучена последняя статья Уэйкфилда. Место проведения мероприятия, то, что в больницах называется атриумом, было расположено на первом этаже, рядом с главным входом в здание. Комната размерами 15 на 30 метров, без естественного света, освещалась белыми неоновыми лампами, которые даже мотылек не принял бы за солнце. Продолговатый пол из твердых пород дерева был обрамлен семью колоннами и застлан ковром, как бальный зал в отеле средней ценовой категории.
К 10:00 репортеры, продюсеры и операторы собрались на стульях с жесткими спинками. Они смотрели на стол с синей скатертью, за которым должны были сидеть непосредственные виновники торжества, и на деревянную кафедру, где должен был стоять Цукерман. Times, The Guardian, the Daily Telegraph и The Independent, все были здесь. Как и Mail on Sunday, Express и Practice Nurse. Телевиденье представляли Channel 4, Channel 5, BBC и Sky News. Приехали представители радиокомпаний Press Association и Reuters. Pulse отправили два человека, The Lancet – трех. Команда Уэйкфилда насчитывала почти дюжину докторов.
За месяцы, прошедшие с момента первого поступления в журнал, статья существенно изменилась. Был добавлен автор – патологоанатом по имени Сьюзен Дэвис, и теперь под заголовком насчитывалось тринадцать фамилий. После обсуждений было решено раздать журналистам в руки и рассыпать по стульям эти пять страниц под двухстрочным заголовком готическим шрифтом:
«Гиперплазия лимфоидных фолликулов подвздошной кишки, неспецифический колит и нарушение развития у детей».
Вряд ли кто-нибудь без медицинского образования смог бы разобраться в этом названии. Но выводы статьи, содержащиеся в разделе «Интерпретация», были достаточно простыми для понимания даже простому обывателю.
«Мы изучили ассоциированные желудочно-кишечные заболевания и регресс в развитии в группе ранее здоровых детей, которые, как правило, демонстрирвали временную связь с возможными триггерами окружающей среды».
Из этого текста явно следует, что ничего не доказано. Но эти триггеры, описанные как «очевидные ускоряющие события», фактически сами просились в новости. На второй и третьей страницах были приведены две таблицы, по два столбца каждая, с перечислением фактов о детях. Пациенты были анонимны, пронумерованы от 1 до 12: одиннадцать мальчиков и одна девочка в возрасте от 3 до 9 лет. Ни у кого не было диагностировано заболевание Крона.
Таблица 1 была сложной. Даже опытным медицинским журналистам сложно расшифровать такие термины. Каждому пациенту были присвоены строки «аномальные лабораторные тесты» плюс «эндоскопические» и «гистологические» результаты. Почти в каждой строчке были одни и те же загадочные фразы – хронический неспецифический колит, воспалительное заболевание толстой кишки, лимфоидная гиперплазия подвздошной кишки, отек слизистой тонкой кишки.
Таблица 2, наоборот, была простой. Ее было так же легко читать, как большой красный знак «ОПАСНОСТЬ». Название гласило: «Нейропсихиатрический диагноз». Первый столбец был озаглавлен «Поведенческий диагноз», а второй – «Воздействие, определенное родителями или врачом». Ниже были перечислены диагнозы каждого из детей и очевидные провоцирующие события:
Аутизм… Аутизм… Аутизм… Аутизм…
MMR… MMR… MMR… MMR…
Люди поняли, о чем идет речь в статье.
Сообщалось, что в девяти случаях был выставлен диагноз «аутизм» (хотя у Ребенка номер Четыре он был под вопросом, наряду с дезинтегративным расстройством). В восьми случаях «внешним воздействием» оказалась «MMR». Возвращаясь к резюме, видим, что первый из выводов статьи, очевидно, основан на анамнезе, собранном у Мисс Два и Мисс Четыре Джон Уокер-Смитом и его командой.
По мнению родителей, появление поведенческих симптомов было связано с вакцинацией против кори, эпидемического паротита и краснухи у восьми из 12 детей.
Восемь из двенадцати? Это два из трех. Итак… две из трех семей детей с аутизмом винят в этом вакцину MMR.
На следующей странице находим еще более поразительную информацию: сообщение об ужасающем внезапном возникновении проблем. Было сказано, что «первые поведенческие симптомы» (также описываемые как «поведенческие особенности» и «поведенческие изменения») появились в течение нескольких дней вслед за вакцинацией.
У этих восьми детей средний интервал от воздействия до первых поведенческих симптомов составлял 6,3 дня (диапазон 1–14).
Итак, до начала болезни могло пройти до 14 дней: две недели – именно так Мисс номер Два ответила врачам на вопрос, когда ее сын начал трясти головой. Между тем, самым короткими интервалами были «24 часа» и «сразу» после MMR.
Последний раздел статьи, «Обсуждение», был самым многословным. Среди прочего здесь предполагались механизмы патогенеза, включая проблемы с витамином B12 и «избыток опиоидов», о которых Мисс номер Два рассказывала в своем телефонном звонке. И, как ни странно, в конце было приведено «Дополнение», точно также, как в 1969 году в статье отца Уэйкфилда, Грэхема. В нем говорится, что было «обследовано» еще 40 пациентов, из которых 39 страдали так называемым «синдромом».
За столом с синей скатертью свои места заняли четыре оратора: Уэйкфилд (который, как выяснилось, написал статью в одиночку), Паундер (который не был указан в списке авторов), Саймон Марч (указан как второй автор) и детский психиатр Марк Береловиц (седьмой из тринадцати). Цукерман, сидевший слева от них, лицом к прессе, попытался успокоить всех присутствующих. «Сотни миллионов доз этих вакцин были введены по всему миру, они доказали свою абсолютную безопасность», – заявил он.
Но Цукерман только председательствовал, а командовал парадом Уэйкфилд. Он был причиной, по которой все пришли. В черном костюме, белой рубашке и узорчатом галстуке, он смотрелся уверенным проводником на опасном пути науки.
– Связь, временная связь между MMR и аутизмом изначально проверена в США, – сказал он, – и мы ее подтвердили в нашей небольшой когорте.
Пока он говорил, в атриуме началось движение. Репортеры набрасывали цитаты. Продюсеры записали короткие сообщения. На пресс-атташе Хатчинсона ушло несколько минут.
Критерии отбора: 1 – нормальное развитие; 2 – регрессия поведения; 3 – кишечные симптомы. Среднее время 6,3 дня, диапазон 1–14 дней. Лимфоидная узловая гиперплазия и хронический колит.
Четыре раза в статье упоминался «синдром», который описан как совокупность проблем с кишечником и мозгом.
– Этот специфический синдром можно считать открытием, – объяснил Уэйкфилд со своего кресла. – Похоже, что он появился после 1988 года, вместе с MMR.
Декан сопротивлялся и приводил статистику по кори. По его словам, в прошлом году в Румынии было зарегистрировано 20 тысяч случаев заболевания и 13 детей умерли от нее. Но Уэйкфилд все равно потребовал приостановить иммунизацию тройной вакциной.
– Для меня это вопрос морали, – объявил он. – Я не могу поддерживать дальнейшее использование этих трех прививок в комбинации, пока проблема не будет решена.
Одних этих слов было бы достаточно, даже если бы они прозвучали как мнение одного врача. Но справа от Уэйкфилда сидел Паундер, который одобрил это заявление. Бросив на толпу свой взгляд из-под изогнутых бровей, он сказал:
– Я пересмотрел свое отношение к вакцинам вместе с Эндрю Уэйкфилдом. Кажется, что введение этой комбинации трех ослабленных вирусов может вызвать неестественную и необычную реакцию.
Это произошло. После месяцев планирования Уэйкфилд, Паундер и небольшая медицинская школа крикнули «Бомба!» в людном месте.
В ту ночь новости Independent Television трубили:
«Сегодня были подняты вопросы о безопасности комбинированной вакцины против паротита, кори и краснухи…».
Channel 4: «Новое исследование, показывающее возможную связь с заболеванием кишечника, которое может привести к аутизму…».
Channel 5: «Утверждают, что между обычной детской вакциной и аутизмом может быть связь…».
Эту историю всю ночь пускали в печать. А на следующее утро народ проснулся и увидел репортажи, например, Guardian выделил три свои первые страницы.
«МЕДИЦИНСКОЕ исследование предполагает, что между вакциной против кори, паротита и краснухи (MMR), вводимой детям на втором году жизни, воспалительным заболеванием кишечника и аутизмом может существовать связь».
«Доктор Эндрю Уэйкфилд и его коллеги из Хэмпстеда, Royal Free Лондон, сообщают в The Lancet, что обращавшиеся к ним дети с признаками аутизма страдали до сих пор неизвестным кишечным синдромом, и что его лечение облегчило некоторые поведенческие симптомы. Они также обнаружили, что изменения у детей, такие как регрессия языковых навыков, которые они только получили, начались через несколько дней после вакцинации MMR».
Скептики кричали, как вороны у Хичкока. Исследование было слишком маленьким. Двенадцать детей ничего не значили. Не было контрольной группы (без аутизма или MMR) для проверки уникальности «синдрома». Родители обвинялись в «предвзятости воспоминаний». Биоптаты не оценивалась вслепую.
The Lancet тоже попал под обстрел. Опубликовать статью с выборкой всего из двенадцати детей? Но, как и три года назад, журнал прикрыл сам себя. Двое ученых из Центра по контролю и профилактике заболеваний США, в том числе эпидемиолог Фрэнк Де Стефано, был приглашен дать опровержение работе Уэйкфилда. «Первую дозу вакцины MMR ежегодно получают около 600 тысяч детей в Великобритании, в основном на втором году жизни, тогда же, когда впервые проявляется аутизм, – отметили они. – Поэтому неудивительно, что некоторые случаи будут возникать вслед за MMR».
Но это были врачи общественного здравоохранения. Их не хотели слушать. Если есть больница, куда обращались родители с заявлениями, что их ребенок получил MMR и у него в течение нескольких дней появились поведенческие и кишечные симптомы, то, конечно же, это нельзя проигнорировать. Возможно, в больницах по всему миру менее бдительные врачи пропустили первый звоночек скрытой эпидемии.
И двенадцать – разве это мало? Нет контрольной группы? Что? Скептикам следовало бы подумать. Впервые о болезни Крона сообщили в 1932 году, при этом кишечник был исследован всего у четырнадцати пациентов.
В 1943 году аутизм был описан всего у одиннадцати детей. А то, что получило название СПИД, было первоначально замечено в 1981 году у пяти геев в Лос-Анджелесе. Должны ли эти наблюдения быть упущены из-за боязни паники?
Ни в газетах, ни в атриуме не упоминалась роль Джеки Флетчер и JABS. Как и то, что детей целенаправленно приглашали для участия в исследовании, а не просто направляли к специалистам. Я озвучил все это только годы спустя. Но если цели и результаты исследования были такими, какими они казались, то, несомненно, они стоили нескольких страниц The Lancet.
Если они были такими, какими казались.
Секретные схемы
7. Все знают
Я почти уверен, что в детстве плакал после прививки. А кто, будучи ребенком, не боялся уколов? Да и шприц для подкожных инъекций, который воткнули в меня на Рэглан-стрит в больнице Кентиша на севере Лондона, был достаточно устрашающим: многоразовый стеклянный цилиндр, толщиной примерно с гобой, с никелированным латунным поршнем и стальной скошенной иглой (моя мама могла бы связать ею свитер). На тот момент шприцы еще стерилизовали термическим способом.
Память иногда нас подводит, но тогда, через 10 лет после окончания Второй мировой войны, все дети получали стандартный набор вакцин. Тринадцать лет спустя моя мать умерла от рака груди, оставив мне портативную пишущую машинку, скептический взгляд на вещи и папку с документами: свидетельство о рождении, школьный диплом и карту моих прививок. Первой была вакцина от дифтерии, которую, как указано в карте, мне ввели в среду, 4 мая 1955 года. Мне исполнилось 15 месяцев и 12 дней.
Конечно, сейчас мне намного больше: я настолько стар, что застал времена, когда газета Sunday Times была на пике популярности. Тогда я к ним и устроился: заучку двадцати с небольшим лет в черных замшевых ботинках взяли в бизнес-раздел в качестве рерайтора и редактора. Мне пришлось попотеть над шрифтами и плоскими кусками стали, так называемыми «формами», которые были необходимы для печати издания.
Но что меня привело к Эндрю Уэйкфилду, так это публикация в шестнадцать слов. На тот момент я уже стал корреспондентом газеты по социальным вопросам и успешно провел кампанию за принятие парламентом новых прав для людей с ограниченными возможностями. В тот день, о котором идет речь, – в пятницу, 1 апреля 1988 года, – я высказался о вреде вакцин. Речь шла о прививке от Bordetella pertussis, микрорганизма, вызывающего коклюш, вирус которого на протяжении большей части 1970–1980-х годов считался возможной, хоть и редкой причиной повреждения мозга. Это мнение разделяли многие родители и доктора.
Спустя поколение историю о коклюше благополучно забыли, и ее сменила тревога по поводу MMR. Но всего за два дня до того, как я написал статью, судья, заседавший в великолепном готическом дворце лондонского Королевского суда, недалеко от набережной Темзы, вынес знаменательное решение. После 63-дневного слушания, в ходе которого доказательства приводили эксперты со всего мира, лорд-судья (сэр Мюррей Стюарт-Смит), 60-летний отец трех мальчиков и трех девочек, прочитал вслух свое решение, занявшее 273 страницы и четырнадцать глав, положившее конец долгим спорам.
Вкратце, ответ был отрицательным. С точки зрения теории вероятности, прививка от коклюша не была причиной тех заболеваний, которые многие считали ее осложнениями.
– Я был готов поверить в то, что это расхожее мнение было обоснованным, – зачитал бывший кавалерийский офицер, к увлечениям которого причисляли стрельбу и игру на виолончели. – Но посвятив недели изучению доказательств и аргументов, я все больше и больше начал сомневаться в этой связи.
Я был категорически не согласен. Сидя в 4 километрах к востоку, недалеко от лондонского Тауэра, я проигнорировал мнение его светлости. В ту пятницу я провел собственное расследование, вращаясь на стуле в отделе новостей Sunday Times и перебирая папки с пожелтевшими газетными вырезками. Доказательства были неопровержимыми: даже сама кампания в Sunday Times позже получила название «Жертвы вакцины».
«Пострадавшие от прививок выигрывают первый раунд борьбы за компенсацию»
«Риски вакцины против коклюша замалчиваются, считают родители жертв»
«Коклюш: родители не в курсе опасностей прививки»
Целые стопки вырезок. Выводы были однозначны. «Специальное расследование», проведенное нашим медицинским корреспондентом, показало, что риски от вакцинации были выше, чем опасность самого коклюша. «Правительство приводит свои аргументы, манипулируя цифрами, мнения экспертов скрываются», – писал корреспондент.
Только пролистав вырезки до конца, я понял, что картина была непростой. Родители запаниковали, и показатели иммунизации резко упали. По приблизительным оценкам, количество случаев коклюша подскочило с 8500 до 25 000 в год. И только во время одной из многих вспышек, в конце 1970-х годов, три десятка детей умерло от коклюша, а еще у семнадцати оказались поврежденными левые отделы головного мозга.
«Снижение количества прививок может привести к эпидемии»
«32 463 непривитых ребенка заболели коклюшем»
«Четверо детей умерли от коклюша»
Отличный материал для газет: две паники по цене одной. И послание в моих шестнадцати словах заключалось в том, что семьи детей с повреждением мозга нуждаются в помощи, независимо от причин возникновения подобных проблем. «Когда потребность перевешивает чувство вины», – так звучал заголовок.
«После того как на прошлой неделе было вынесено постановление о безвредности вакцины, детям не будет оказываться помощь. Brian Deer говорит, что у всех инвалидов должны быть равные права».
Я до сих пор так думаю. Но из шестнадцати слов чаще всего мне вспоминается отрывок, который после суда я пускал в печать 1,2 миллиона раз:
«ВСЕ ЗНАЮТ, что существует некая связь между вакциной от коклюша и тяжелым поражением мозга».
В те счастливые дни до появления электронной почты никто не писал жалобы. Но я думаю, что мое заявление вызвало у некоторых лиц особый интерес. А несколько лет спустя мне позвонила женщина из Ирландии, которая в тот момент считалась королевой антипрививочников. Ее звали Маргарет Бест. Она жила недалеко от города Корк, на дождливом юге Ирландии. Женщина выиграла крупную финансовую сделку – 2,75 миллионов фунтов стерлингов плюс оплату адвоката – у фармацевтической компании Wellcome Foundation (которая, по случайному совпадению, финансировала раннюю карьеру Уэйкфилда). Проблема заключалась в ее сыне, у которого начались неврологические расстройства. В сентябре 1969 года, когда Маргарет было 22 года, а ее сыну 4 месяца, она сделала ему прививку от коклюша, в сочетании с вакцинами от столбняка и дифтерии, так называемую прививку «три в одном», или АКДС. Через несколько часов, как женщина рассказывала позже, она позвонила местному врачу: у ее Кеннета случился ужасный приступ. «Его лицо стало очень красным, а глаза закатились вправо, он прижал обе руки к груди, и казалось, что все его тело окоченело».
В ноябре 1996 года Маргарет пригласила меня на беседу. Ей исполнилось 49 лет. Я увидел невысокую, энергичную женщину с упругими черными кудрями и бойкой манерой поведения. Она развелась со своим мужем Кеном и жила с парнем, Кристи, в недавно построенном доме с электрическими воротами, гравийным подъездом, собаками и мебелью, которая выглядела купленной наспех в ближайшем магазине. Кеннет, на тот момент уже 27-летний мужчина, занимал пристройку. Он не говорил, только иногда кричал. Его главным развлечением было сплетать из клубков шерсти большие мягкие разноцветные пучки.
Пока мы с Маргарет разговаривали за кухонным столом, я пытался восстановить события. Между нами лежала стенограмма ее показаний в дублинском суде и маленький синий диктофон с магнитной лентой и микрокассетой, который давал мне возможность не отвлекаться на пометки.
– Итак, откуда вы звонили врачу? – спросил я минут через тридцать, надеясь прояснить события той ужасную ночи, о которой она говорила.
Маргарет встала и отошла к плите. Я остановил запись. Включил диктофон, когда она вернулась.
– Ну, – протянула она, – у нас был сосед, телефоном которого я иногда пользовалась.
В этом не было ничего странного. Телефонов было мало: все случилось давно, в год первой высадки на Луну, и действие разворачивалось в бедной рыбацкой деревне Кинсейл.
– И в тот раз тоже?
Маргарет снова встала, подошла к плите и замолчала на минуту, будто задумавшись.
– Нет.
Я снова выключил диктофон, подождал. Запустил запись.
– Так что, вы воспользовались телефонной будкой?
– Да.
И опять ничего странного. По крайней мере, так мне казалось в процессе беседы. Но когда я вернулся в Лондон и включил запись, челюсть отвисла, а брови поползли вверх. Зачем упоминать соседа, если она ходила в будку? Почему она вставала, молчала, отвечала односложно? Неужто ночь, когда была разрушена жизнь ее ребенка, не запечатлелась в ее памяти?
И это было моим первым шагом на пути к делу Уэйкфилда. Через неделю после поездки в Ирландию я заказал стенограмму дела мисс Бест против Wellcome – большую коробку прошитых по спирали папок, в которых была зафиксирована каждая минута 35-дневного судебного разбирательства. Как мне показалось, в деле было полно несоответствий, например, медицинских записей, противоречащих показаниям Маргарет. Женщина даже разрешила сделать своему сыну вторую АКДС, несмотря на очевидную побочную реакцию.
«Я ни на минуту не утверждаю, что миссис Бест лжет. Я лишь хочу подчеркнуть, что все описанные ей события произошли на 6–8 недель позже, чем она указывает, – сказал ведущий адвокат Welcome Генри Хики председательствующему судье в июне 1989 года.
Но судья так не считал. «Думаю, можно двигаться дальше», – ответил Лиам Гамильтон, председатель Верховного суда Ирландии, сидя среди скамей, почти таких же скрипучих, как скамейка Стюарта-Смита. – Если упомянутая хронология неточна, то мать действительно лжет».
Тем не менее, фармацевтическая компания не предъявила встречного обвинения. Дело набирало обороты. Врач мальчика тщательно вел дневники («насморк», «экзема» и т. д.), но в них ничего не было о припадках, которые, по свидетельству Маргарет, случались до двадцати раз в день.
Адвокат Хики настаивал на том, что мать сбита с толку. «Иногда люди могут убедиться в истинном ходе событий лишь в ретроспективе, мы видим такое каждый день у жертв дорожно-транспортных происшествий», – сказал он. Это заявление только ускорило принятие решения о судьбе Wellcome, позволив Верховному суду Ирландии вынести вердикт. История Маргарет была настолько запутанной – она рассказывала о ежедневных припадках и визитах к врачу, – что напрашивался вывод: если ее рассказ не соответствует действительности, то она, должно быть, лжет. Но позиция компании не поменялась. Раз она «не лжет», логично, что она говорит правду.
– Они могли бы просто держать язык за зубами, – рассказывает мне Маргарет о победе, которую отметили на небольшом медиафестивале. – Если бы они ничего не сказали и просто защищались, без рассуждений, лгу ли я, говорю ли я правду, сбита ли я с толку, если бы они ничего не сказали, им же было бы лучше.
Признаюсь, это был мой «Момент Гиннеса». Я подумал: могла ли она? Сделала ли она это? Почему бы и нет? Женщина из рабочего класса. Она бросила школу в двенадцать. Стала матерью. И победила фармацевтическую компанию. Фантастика. Но после некоторых размышлений мой восторг поутих. Она не просто победила. Ее дело повлияло на выбор других семей, которые пытались оценить преимущества и риски вакцин. Кроме того, я был журналистом. Я не был участником кампании против прививок. Я верил, что должна победить истина.
Итак, я копнул немного глубже. На самом деле меня ждал год работы. И я обнаружил реальных людей и конкретные факты, что позволило мне, журналисту, высказать иное мнение, отличное от решения Верховного суда.
Невероятно, но история Маргарет тоже началась с доктора, врача лондонской больницы. Он опубликовал свое исследование в медицинском журнале, и на эту статью разом набросилось и телевидение, и пресса. В журнале была приведена серия случаев, когда у детей в течение 14 дней после АКДС развивались неврологические проблемы. Эпидемия страха охватила земной шар.
Но это был не Уэйкфилд. Доктора звали Джон Уилсон. Он работал детским неврологом-консультантом в госпитале для больных детей на Грейт-Ормонд-стрит в Лондоне – в одном из лучших педиатрических центров мира, расположенном в 5 километрах от Royal Free в Хэмпстеде. Журнал был среднего ранга – Archives of Disease in Childhood, а паника в СМИ была запущена в шоу под названием This Week. В Великобритании на тот момент было всего три телеканала. Я заказал это видео и не раз его просмотрел.
– Довольны ли вы тем, что нашли связь между вакциной от коклюша и повреждением мозга? – спросил в апреле 1974 года репортер This Week Уилсона, который был одет в розовую рубашку с большим воротником и массивные очки. Его бакенбарды были аккуратно подстрижены до уровня челюсти.
– Лично я удовлетворен, я видел много детей, у которых, очевидно, имелась связь между тяжелым заболеванием, сопровождавшимся припадками, потерями сознания и очаговой неврологической симптоматикой, и прививкой, – ответил невролог.
– Что вы имеете в виду под словом «много»?
– Ну, за время моего пребывания здесь, то есть где-то за восемь с половиной лет, – вспоминал он о своем стаже работы на Грейт-Ормонд-стрит, – лично мне встретилось около восьмидесяти пациентов.
Уилсон был современником отца Уэйкфилда, Грэхема, и они оба считались первыми среди равных. Его черные волосы были уложены маслом, на рукавах блестели запонки, а его скрупулезный и вялый тон напоминал проповедь не сильно убежденного в своей правоте христианского епископа.
