Зои Сагг, Эми МакКаллох
Общество сороки. Одна к печали
Zoe Sugg, Amy McCulloch
MAGPIE SOCIETY
ONE FOR SORROW
Original English language edition first published by Penguin Books Ltd, a part of the Penguin Random House UK group.
Copyright © Zoe Sugg and Amy Alward Ltd 2020
The authors have asserted their moral rights
All rights reserved
© Н. Болдырева, перевод на русский язык, 2020
© ООО «Издательство АСТ», 2021
Пролог
В ночь, когда она умерла, все наши телефоны были выключены.
Полиция не поверила нам.
«Подростки не ходят никуда без своих телефонов, – сказали они. – Думаете, мы поверим, будто вы не чатились и не селфились, или что вы там, молодежь, делаете на своих вечеринках в честь окончания семестра? Что никто не сделал селфи или не снял “бумеранг”?»
Мы все ответили одинаково: «Нет».
Они все равно проверили наши телефоны. Залогинились в «облака». Но там ничего не было.
На месте преступления детективы нашли огрызок бумаги. Это был один из плакатов, которые висели на деревянной калитке, обозначавшей вход на пляж. Там большими жирными буквами было написано: «ЗАПРЕЩЕНЫ ТЕЛЕФОНЫ, КАМЕРЫ, СОЦИАЛЬНЫЕ СЕТИ – НИКАКИХ ИСКЛЮЧЕНИЙ!»
Как будто кто-то на вечеринке нуждался в напоминании. Потому что в этом и заключался весь смысл: мы хотели иметь шанс отключиться. Устроить вечеринку, которая не будет задокументирована, танцевать всю ночь напролет в блаженной анонимности, получить воспоминания, которые нельзя проверить фотографиями или видео. Никто не нарушил правил. Никто не хотел делать этого. Когда речь шла о том, чтобы заметить предательское свечение экрана смартфона или блеск линз фотоаппарата, у всех нас появлялся ястребиный взгляд.
Некоторые из нас при необходимости могли бы нарушить закон-другой. Но нарушить правила нашей вечеринки в честь окончания семестра? Никто бы не осмелился.
Офицер полиции закатывал глаза, допрашивая нас одного за другим. «Вы хотите сказать, что все следовали этим правилам? Я вам не верю».
Но нам нечего было ему показать. Это была правда. Так что он попросил рассказать ему все.
В ту ночь пляж полнился жизнью. Костер разожжен, языки пламени взмывали в небо. Некоторые поленья вспыхивали зеленым, пропитанные морской солью. Когда мы танцевали на пляже, наши тени тянулись вверх по меловым утесам, нависающим над заливом так, что казалось, будто утесы пляшут. Волны разбивались в отдалении, отлив оставлял на песке водоросли и ракушки. Летний вечер оказался теплым – начало начало очередной волны британской жары.
И, конечно же, он был полон нами. Без формы трудно сказать, кто есть кто. Забавно, не правда ли, что форма, созданная для того, чтобы все мы выглядели одинаково, на самом деле стала чистым холстом, на котором мы могли продемонстрировать свою индивидуальность? Теперь, в обычной одежде, мы выглядели обычными подростками. Но мы ими не являлись.
Мы были студентами Иллюмен Холла.
Вот что делало эту вечеринку особенной. В другое время года на наши мероприятия приходили ученики из соседних школ: наша вечеринка на Сайман стала легендарной, а если вы пропустили нашу рождественскую феерию, то можете попрощаться с любым подобием светской жизни.
Но пляжная вечеринка конца семестра принадлежала нам. Мы жили вместе целый год, и, независимо от того, нравилось тебе в школе или нет, расставание на лето наполняло сердце грустью. Как бы вы ни пытались избежать этого, но, став одним из избранных шестисот студентов Иллюмен Холла, вы вплетались в ткань школы. Лето разлучало нас, и эта вечеринка становилась последним воспоминанием, которое поддерживало наш моральный дух в течение двух месяцев вынужденной разлуки.
Воздух был пропитан запахом древесного угля. Поленья щелкали и потрескивали от жара, поднимая в быстро темнеющее небо тлеющие угольки. В сочетании с низкими ритмами музыки в стиле хаус и раскачивающимися телами все это опьяняло… а может, дело было в изобилии алкоголя, наливаемого в наши бумажные стаканчики.
Время тянулось, наступал прилив, и бухта оказалась почти отрезана от берега, а единственным выходом из нее остались вырубленные в скале грубо обтесанные ступени. Все было прекрасно: мы, песок, волны и огонь.
Леденящий кровь крик прорезал музыку. Толпа извивающихся тел замерла. Затем последовала волна, волна паники, передававшаяся от человека к человеку. Крики продолжались, музыка оборвалась, и мы как один бросились к воде.
Крик доносился с моря. У воды стояла какая-то фигура. Солнце уже скрылось за горизонтом, но вокруг еще было достаточно светло, чтобы все рассмотреть.
На песке лежало тело, волны плескались о подошвы ее ног. Она лежала на животе, но голова ее была повернута набок, а губы – неестественно посинели.
Бледная кожа, синие губы, спутанные пряди волос, скрюченные конечности. А на спине – сложная татуировка в виде сороки, каждая деталь которой была замысловато выписана поперек лопаток, которые выступали по обе стороны позвоночника остро, словно лезвия ножей. Крылья птицы были расправлены так, что их края загибались к ключицам, а хвостовые перья исчезали за вырезом платья.
Голос.
– Возвращайся в город и вызывай полицию. Она мертва.
1. Одри
Есть ли что-то хуже, чем начинать все сначала в новой школе? Оказывается, есть. Начинать все в новой школе, когда хлещет дождь и дует ураганный ветер. Всего за несколько месяцев мне удалось перейти из теплой, уютной средней школы из красного кирпича в солнечной Джорджии в то, что выглядит как убогая версия Хогвартса на удаленном от мира полуострове где-то на юге Англии, и в самую плохую погоду, какую я когда-либо видела. Дворники на ветровом стекле отцовского «мерса» двигаются со скоростью молнии, двигатель все еще работает, и этот звук действует на мои и так взвинченные нервы.
– Веди себя хорошо, Одри, – говорит отец с переднего сиденья, не поворачивая головы.
«Веди себя хорошо». Можно ли сказать это более многозначительно? На самом деле он хочет сказать: Не облажайся, не испорти все еще сильнее, всего два года, и мы за тебя уже не отвечаем, мы умоем руки, распрощавшись с тобой раз и навсегда. Но, конечно, ничто из этого на самом деле не прозвучало. Это читается в напряженных плечах моего отца и в том факте, что мамы тут нет вообще, она уехала с Джейсоном, моим младшим братом, на юг Франции. Эдисон, мой старший брат, учится в колледже в Нью-Хейвене, так что помощи ждать неоткуда.
Я не отвечаю отцу. Делаю глубокий вдох и смотрю в окно. Если на фотографии с веб-сайта он выглядел просто древним, то вживую Иллюмен Холл создает ощущение, что я очутилась в другом столетии. Он выглядит средневековым. Я бы не удивилась, увидев отрубленные головы плохих студентов, насаженные на пики между башенками в стиле «Игры престолов». И все же я рискую навлечь на себя гнев Ланнистеров, оставшись в машине с отцом еще секунду, так что открываю дверь, прижимаю к груди сумочку от «Шанель» и бросаю вызов дождю.
Отец что-то кричит, пока я бегу ко входу в школу, но его слова уносит ветер.
Появляюсь я эффектно, кубарем влетев в плавно открывающиеся двери, и, прежде чем успеваю понять, что происходит, капли дождя уже срываются с моей одежды на полированный деревянный пол.
Здание почти полностью поглощает шум бури снаружи, когда двери мягко закрываются за мной, и наступившая тишина приводит в замешательство. Медленно поднимаю глаза, пытаясь рассмотреть сразу все. Взгляд останавливается на огромном портрете импозантной женщины, одетой в изысканное изумрудное шелковое платье. Она смотрит на дверь так, словно ожидает каждого входящего. Чувствую себя Дюймовочкой, что удивительно, потому что во мне пять футов одиннадцать дюймов [1] и обычно я возвышаюсь надо всеми.
– Устрашающе, не правда ли?
Резко оборачиваюсь и вижу женщину в элегантном бледно-розовом костюме и того же цвета туфлях на высоком каблуке.
– Ага. – Мой протяжный южный выговор эхом разносится по атриуму.
Фу. Никогда мне не случалось звучать настолько неуместно.
– Вы, должно быть, мисс Вагнер?
– О, хм, просто Одри, – отвечаю я.
На губах ее появляется натянутая улыбка: кажется, она не очень хорошо относится к тому, чтобы называть кого-то по-простому.
– Я – миссис Эббот, директриса Иллюмен Холла. – Она протягивает мне руку, и я слабо пожимаю ее. – Я видела, как вы с отцом остановились во дворе… простите, что не вышла поприветствовать вас, но… – Она пожимает плечами и указывает на лужу, которую я уже оставила на полу. – Ваши вещи благополучно прибыли, так что я покажу вам вашу комнату.
Вскидываю бровь. Я знаю, что у моего отца большая и важная компания, но разве директору – директрисе – пристало выступать в роли гида?
– А где все? – спрашиваю я.
– Бо́льшая часть учеников прибудет не раньше полудня, как раз к приветственному собранию.
Она разворачивается и уходит, даже не закончив фразу, я стараюсь не отставать, и мои шлепки хлопают по деревянному полу. Ударяюсь бедром о перила и едва сдерживаюсь, чтобы не выругаться. «Неуклюжая, громкая, сквернословящая американка» – не то впечатление, которое мне хотелось произвести на миссис Эббот. Дома я никогда не была такой неловкой, но тут невольно вытягиваю шею, чтобы поглазеть на высокий потолок с замысловатой резьбой на камне или на гигантские картины, которые почти полностью скрывают стены. Никогда раньше мне не случалось бывать в таких местах, если не считать музеев или галерей.
– Мы поместили вас в Доме Гелиоса, – сообщает миссис Эббот, поднимаясь по ступеням. – Вы будете делить комнату с одной из наших лучших учениц, мисс Мур-Чжан, так что можете задать ей все вопросы, какие у вас имеются. Она проведет для вас полный тур, как только вы устроитесь.
Я глубоко вздыхаю. Искренне надеюсь, что мы с соседкой станем добрыми подругами. Я хочу начать тут все заново: новая страна, новая школа и совершенно новые друзья.
Брендан, мой прежний бойфренд, рассмеялся, когда узнал, что у меня будет соседка по комнате. «У тебя? Принцессы Одри?» Хорошее напоминание о том, почему он – мой бывший.
Мы сворачиваем в коридор на втором этаже, где нам приходится перешагнуть через довольно большую кучу щебня. Миссис Эббот громко досадует на зияющую дыру в потолке.
Она видит, как я хмурюсь.
– Летом у нас тут производились некоторые работы, и мне обещали, что все будет закончено до завтрашнего дня. – Произнося последнее, она повышает голос. Кажется, откуда-то из глубин дырявого потолка доносится ответное ворчание. Мне становится интересно, не считает ли миссис Эббот, что я пожалуюсь папе. «Как будто я могу».
Стараюсь не слишком запачкать пылью сумку, пока иду за миссис Эббот дальше по коридору.
– Вы взяли свою ID-карту? – спрашивает она, когда мы останавливаемся перед двойными дверями.
– О, хм. – Роюсь в сумочке, зная, что засунула куда-то туда этот дурацкий школьный пропуск. Он размером с кредитку, и, очевидно, это ключ ко всем помещениям школы… включая мою комнату.
Миссис Эббот ждет несколько секунд и, когда поиски становятся еще более отчаянными, испускает легкий раздраженный возглас. Она вынимает из кармана костюма свой собственный пропуск и проводит им по электронному замку.
– Вы должны следить за своей картой… без нее вам затруднительно будет перемещаться по комплексу.
– Вот она! – говорю я, наконец-то вытаскивая ее из-под косметички и футляра из-под эйрподсов. Я устраиваю целое представление, перекладывая ее во внешнее отделение сумочки. Мы проходим мимо чего-то, напоминающего почтовые ящики, укрытые стеклянным окном, и я замечаю свое имя, написанное под одной из полок.
– Вот мы и пришли. – Мы стоим перед комнатой номер семь. – Ваш дом до конца года. Извините, но я должна бежать… Как видите, еще много чего надо успеть до начала завтрашнего хаоса. Уверена, мисс Мур-Чжан скоро придет. А пока – устраивайтесь и распаковывайтесь. И, мисс Вагнер… добро пожаловать в Иллюмен Холл.
– Спасибо, – отвечаю я. Миллиард вопросов рвется с языка, но миссис Эббот не задерживается, чтобы выслушать их. Делаю глубокий вдох, успокаиваюсь и распахиваю дверь.
Первое, что я замечаю, – глубокий эркер прямо напротив двери, обрамленный объемной белой гардиной и тяжелыми коричневыми вельветовыми шторами. Напротив стоит маленькая скамья, покрытая зеленым, цвета листвы, атласом. Это место кажется идеальным гнездышком для чтения – пусть даже порой меня и тянет прилечь с книгой, – и хотя снаружи пасмурно, могу ручаться, что в хорошую погоду из окна падает много света. Стены обшиты панелями роскошного вишневого дерева, а по обе стороны от окна стоят односпальные кровати, два одинаковых шкафа, два письменных стола и два комода. Как будто в центре комнаты поставили зеркало.
Какие-то доски расшатались в деревянном полу, и они скрипят, когда я наступаю на них, но не сильно, с этим справится хороший ковер. Несколько картин, чтобы «согреть» дерево, немного разбросанных вокруг безделушек, и будет не так уж плохо. Улыбаюсь себе и достаю телефон, чтобы отправить фото Лидии, моей оставшейся дома лучшей подруге. Она помешана на дизайне интерьеров, так что у нее будет куча идей, как это все оживить.
Мои коробки и чемоданы стоят в коридоре снаружи, но я не спешу затаскивать их. Тем не менее первое, что я вынимаю, – моя школьная форма, выглаженная и свежая, в чехле из химчистки. Расстегиваю чехол и смотрю на костюм: мой новый наряд до конца года. Шерстяной пиджак глубокого синего цвета с золотыми пуговицами в форме звезд. Плиссированная юбка в тон, с акцентом из выполненных золотой нитью строчек. Не так уж и плохо.
Вздрагиваю, когда позади раздается голос:
– Не слишком-то расслабляйся. Эта комната проклята.
2. Айви
– Эта комната проклята, – говорю я, протискиваясь мимо высокой светлокожей блондинки в дверях, выглядящей хрупковатой.
«Будь доброй». Слова мамы звенят в ушах. Ужасный несчастный случай, произошедший с Лолой в начале лета, и так уже достаточно омрачил этот год. Но сложно оставаться доброй, когда знакомишься с девушкой, ради которой придется распрощаться с уединением.
И особенно сложно, когда все в ней кричит о том, что мы не поладим. В одной руке у нее огромный смартфон в розовом пушистом чехле, а через плечо перекинут ремень безвкусной дизайнерской сумки. Снаружи, должно быть, холод собачий, а на ней шлепки. Я не люблю судить о ком-то, не перекинувшись и парой слов, но с этой удержаться просто невозможно.
Она резко оборачивается на звук моего голоса, ее большие голубые глаза распахиваются от страха.
– О боже, ты напугала меня. Привет, я Одри!
О, все становится еще хуже. Американка.
Она вешает свой чехол из химчистки на дверь и протягивает руки ко мне, улыбка обнажает идеальные белые зубы.
– Так рада с тобой познакомиться! – говорит она.
Я ускользаю из ее объятий.
– Оу, воу, не так быстро, – бормочу я.
Не обращая внимания на страдальческое выражение ее лица, прохожу мимо нее и кладу свою потрепанную кожаную сумку на одну из кроватей, чтобы занять ее. Эта кровать лучше: с нее открывается вид из окна и на ней совершенно новый матрас – такие вещи знаешь, только если изучишь это место вдоль и поперек, как я.
– Мне нравится тут, – говорю, утверждая очевидное, но, похоже, ей это уточнение не помешает.
Пожав плечами, она кладет свою сумку на кровать напротив. Садится, и древние пружины скрипят. Невольно задаюсь вопросом, из какой пыльной кладовки они вытащили вторую кровать, превратив эту просторную комнату на одного человека в убогую двухместную коморку.
– Итак, ты моя новая соседка, – говорит она.
– У тебя потрясающие способности к дедукции, – отвечаю своим самым высокомерным тоном. – Я Айви.
Она хмурится, ковыряя кончик розового наманикюренного ногтя. Отворачиваюсь от нее, изображая интерес к содержимому своей сумки, но чувствую укол сожаления. Это не ее вина, что я в таком ужасном настроении. Ну, окей, отчасти ее. Но она об этом не знает.
Я мечтала об этом годе с первой своей ночи в Иллюмен Холле: пялясь в потолок, слушая, как другие девчонки ворочаются и храпят в общей комнате, – когда наконец-то, наконец-то, я получу свою собственную комнату. Я перекраивала себя, сглаживая углы, и работала над своим поведением так, чтобы стать единственным учеником младшего класса шестой ступени [2] в Гелиосе, который заслужит привилегию иметь собственную комнату. Когда в конце прошлого семестра это подтвердилось, мне не нужно было никаких других наград.
Потому что Иллюмен Холл – мой дом. В гораздо большей степени, чем крошечная квартирка моей мамы. И наконец пришло время, когда мне не нужно было делить этот дом ни с кем другим, у меня должно было появиться свое собственное пространство – старая комната Лолы. Я всегда завидовала ей и надеялась, что после ее смерти эта комната поможет мне почувствовать себя ближе к ней.
Пока миссис Эббот не попросила меня разделить это пространство с Одри Вагнер. Американкой.
На самом деле это была не просьба, а требование, и если миссис Эббот что-то требует, вы не возражаете.
– Ты давно тут учишься? – спрашивает она мне в спину. Я громко выдыхаю через нос и продолжаю опустошать сумку. Когда я не отвечаю, она снова заговаривает. «Хм, эта девица не понимает намеков?»
– Не знаю, как вообще можно жить в таком месте. Такое чувство, будто ты в гребаном музее. – Ее акцент действует мне на нервы, но я достаточно заинтересована, чтобы снова обернуться к ней.
Она улыбается так широко, что я вижу каждый зуб у нее во рту. Зубы у нее очень ровные и белые едва не до слепящего блеска. Я немного завидую. Ее глаза того голубого оттенка, который наводит на мысли о фарфоровых куклах, и хотя ее волосы распущены и намокли от дождя, они остаются пышными, ложась небрежными легкими локонами, и непринужденно напоминают о стиле бохо.
Она кажется такой невинной и откровенной. Это и есть то самое южное очарование? Я перестраиваюсь. Я не обязана дружить с этой девушкой, но история Иллюмен Холла – одна из любимых моих тем, и я не могу устоять.
– Эта часть здания на самом деле довольно новая… думаю, викторианская.
Она роняет челюсть.
– Это что, ей сто лет?
Я закатываю глаза.
– Хочешь чего-то реально старого? У нас тут есть здание, построенное в тысяча четыреста восемьдесят седьмом.
– Воу. У нас есть несколько зданий девятнадцатого века в Саванне… это город, откуда я родом… и они считаются охренительно старыми.
Сдерживаю улыбку. Может, все же не такая уж она милая и невинная.
Резко разворачиваюсь. Я пришла сюда заявить права на постель, и я это сделала. У меня слишком много дел в этом году, слишком много всего, на чем нужно сосредоточиться, и вдоволь друзей вроде Харриет, Тома, Макса и Тедди. Новые мне не нужны. Она и так уже испортила мне весь год, объявившись тут, и я не хочу симпатизировать ей. Я планирую просто делить с ней комнату и вести себя прилично. Иду к двери, но как только делаю шаг, она тоже встает.
– Эй, ну, может, ты покажешь мне тут все? Кажется, ты много знаешь об этом месте. И, ручаюсь, я – отличная соседка по комнате. Я умею готовить убийственные сморы всего лишь с помощью свечи и вилки.
Я хмурюсь.
– Что такое сморы? – спрашиваю, хотя прекрасно знаю ответ.
– Ой, у вас тут такого не делают? Это очень вкусно. Поджаренный зефир с шоколадом между двумя крекерами.
– Крекерами? – Это слишком просто.
Она запинается.
– Ну, хм, что-то вроде печенья?
Жду, вскинув одну бровь.
Ее плечи поникают.
– У вас тут и этого нет?
Отрицательно качаю головой.
– Но звучит все же как навык, который тебе тут пригодится… ты впишешься, – говорю я, и голос мой сочится сарказмом.
– Ты просто уморительная, – заявляет она, прищурившись. Наше чувство юмора, очевидно, сильно различается. Этот разговор даже мне уже начинает казаться неловким.
Эта девушка действительно понятия не имеет, во что ввязывается. Я знаю, что миссис Эббот попросила меня предоставить ей свою комнату, потому что считала, что я возьму ее под крыло и прослежу, чтобы она была готова стать ученицей шестой ступени. Может, в прошлом году это бы и сработало. Но это было до ужасного случая на пляже, произошедшего пару месяцев назад. До Лолы. До того, как личное пространство стало для меня важнее, чем когда бы то ни было раньше.
«Будь доброй». В ушах снова звучат слова мамы. Я стискиваю зубы.
– Уверена, это вкусно, – отвечаю с картинным вздохом. – Все эти разговоры о еде разжигают аппетит. Хочешь, покажу тебе столовую? У нас приветственное собрание через несколько часов, так что у тебя есть время что-нибудь перехватить перед этим.
– Ты уверена? – Она осторожно поднимает с постели свою сумку. Может, я действительно отпугнула ее этой своей шуткой про сморы. Она медлит, взгляд ее исследует комнату.
– Так ты идешь?
Одри закусывает нижнюю губу. Она кажется напуганной, и от этого дрожь пробегает у меня по спине. «Чего ей бояться?»
– Ты сказала кое-что, когда вошла. Что эта комната проклята? Что ты имела в виду? – Теперь она смотрит на меня.
Делаю глубокий вдох, очень стараясь оставаться спокойной внешне. Я не хочу, чтобы она чувствовала тут себя как дома. Я хочу, чтобы она уехала.
– О, а миссис Эббот тебе не сказала? Девушка, которая жила в этой комнате, утонула.
3. Одри
Что ж, это ужасно. Меня передергивает. Несколько долгих мгновений мы смотрим друг другу в глаза. Она уже в своей школьной форме, блестящий значок с выгравированной буквой «П» приколот к лацкану. С ее по-летнему загорелой кожей, аккуратно подстриженным темным бобом и хрупкой фигурой, на первый взгляд Айви может показаться тихой и непримечательной, но ее слова наносят мне сокрушительный удар.
И я уж точно больше не хочу ничего знать об утопленнице.
– Знаешь что? Думаю, я сама тут сориентируюсь. В смысле, в школе. И выход из комнаты тоже найду. Еще увидимся. – Кажется, этого Айви не ожидала. Плечи ее напрягаются. Я никогда не видела, чтобы кто-нибудь так цепенел. Но так же быстро она выходит из ступора и пожимает плечами.
– Как хочешь.
Я ожидаю, что она, по крайней мере, скажет мне, где столовая, но она просто молча уходит. Делаю глубокий вдох. Бессознательно ковыряю край лака на ногтях. Если я продолжу, он отойдет совсем – вместе с верхним слоем ногтя. Заставляю себя расцепить руки, сжимаю пальцы в кулаки. Эта цыпочка… эта школа… не испортят мой маникюр.
Наверняка тут не слишком сложно ориентироваться. На двери есть старомодный замок в дополнение к замку электронному, но ключа мне не дали, так что я прячу ноут под покрывало постели и закрываю за собой тяжелую дверь. Не имея конкретных ориентиров, решаю отправиться в направлении, противоположном тому, откуда мы пришли с миссис Эббот.
Боже, очень надеюсь, что не все тут такие неприятные, как моя соседка по комнате. Я привыкла к популярности… я хочу нравиться людям. Ловлю себя на том, что пытаюсь придумать способ заслужить дружбу Айви. Сумка у нее довольно старая и потрепанная, и у меня дома есть по крайней мере три похожих, которые можно привезти ей на замену.
Нет, это была старая Одри. Та, которая прогибалась под людей, словно мастер-йог, проповедующий дружбу. И куда это меня привело? Скрутило в узлы, которые невозможно распутать. Я не собираюсь делать это снова.
Когда коридор переходит в новый большой атриум с лестницами, ведущими в разных направлениях, я открываю «Снэпчат», чтобы отправить Лидии селфи. Встаю, прислонившись к полированным перилам, пытаясь захватить в кадр как можно больше великолепия зала и при этом выглядеть мило. Добавляю к фотке кучу сердечек и нажимаю «Отправить». В груди тесно. Я так по ней скучаю.
Ну, я скучаю по Одри и Лидии полугодовой давности. По тем, какими они были до того, как все изменилось. Качаю головой. Это новое начало.
Снизу с лестницы доносятся голоса, и это, как я полагаю, означает, что начинают прибывать остальные студенты. Живот у меня скручивает при мысли о том, что нужно будет знакомиться с другими людьми. Все обязано пройти лучше, чем прошло с Айви, иначе это будут два очень долгих последних года старшей школы – или шестой ступени, как это у них тут называется. Проверяю на телефоне, как выгляжу. Макияж глаз, аккуратно нанесенный утром, смазался в углах. Постукиваю по коже, тушуя его безымянным пальцем.
– Лучше не делай так на виду у хозяйки корпуса, иначе у тебя будут большие проблемы.
Глубокий голос заставляет меня вздрогнуть, и мой мобильный выскальзывает из руки. Я взвизгиваю от неизбежности того, что вот-вот произойдет, хотя и знаю, что никак не смогу это остановить. Телефон отскакивает от блестящих ступеней раз, другой.
Он останавливается у ног парня, который прервал меня. Спотыкаясь, я спускаюсь по лестнице вслед за мобильным, громко хлопая шлепанцами. Парень опускается на одно колено, сгребает мой телефон и, рисуясь, протягивает мне.
– Миледи, – произносит он. – Ваш айфон.
Я даже не успеваю сообразить, симпатичный он или нет – обычно первое, на что я обращаю внимание. Хватаю телефон из его ладони, игнорируя кривую ухмылку, и переворачиваю.
Издаю стон и плюхаюсь на ступеньку. Паутина трещин расползается по верхнему углу экрана, и одна неровная линия тянется вниз. Пусть даже я знаю, что это глупо, что это – просто телефон, который легко заменить, отправив короткое сообщение отцу, мне приходится закусить нижнюю губу, чтобы удержать наворачивающиеся на глаза слезы.
Парень садится рядом.
– Слышал, это к семи месяцам неудач.
Я закатываю глаза.
– Это про зеркала, не про телефоны. И разве не семь лет?
– Семь лет – про настоящее зеркало. Это цифровая версия. Все быстрее. – Он ждет мгновение, может, думает, что я засмеюсь или еще что. Но я все еще в шоке.
– Знаешь, я могу починить его, – продолжает он.
Вот теперь он привлек мое внимание. Я моргаю и впервые рассматриваю его. Он симпатичный, бледный парень с густой каштановой шевелюрой, острыми скулами и точеной линией подбородка. На нем школьный пиджак с рубашкой и джинсами, и так он уже выглядит лучше, чем большинство парней в Джорджии, с которыми я встречалась и которые никогда не надевали ничего кроме широких шорт и свободных футболок. Ресницы у него такие длинные, что их кончики задевают брови. Я улыбаюсь.
– Ты правда можешь?
– Ну, новенькая, тут все сразу становится проще. – Он тянется во внутренний карман пиджака и достает старый айфон в дешевом чехле с покемоном. – Возьми этот. Чехол можно поменять, – добавляет он.
Я вскидываю бровь.
– Ты что, какой-то дилер с черного рынка айфонов?
Он смеется, и этот звук так громко отражается от стен большого атриума, что я ежусь. Школа так напоминает церковь, что его смех как будто оскверняет ее святость. Но сам он, кажется, ничего не замечает. Может, когда привыкаешь к этому месту, можешь вести себя так шумно, как хочется.
– Нет, не так. Мы неправильно начали. Я – Теодор.
Я улыбаюсь.
– Одри.
– Ах, – отвечает он.
– Что значит это «ах»?
Он вспыхивает, и румянец с его щек поднимается до линии роста волос. Это мило.
– Ты новая соседка Айви.
– О, так ты знаешь Айви?
– Все знают Айви, – отвечает он. В конце фразы его губы кривятся. – Так как насчет, скажем, пятидесяти фунтов за телефон? – Он раскачивает передо мной чехлом с покемоном.
Я встаю, вдруг почувствовав неловкость. Я не стану покупать паршивый старый телефон у этого парня. Сжимаю свой разбитый мобильник, словно щит.
– Я оставлю себе этот.
– О, нет, ты не поняла. Всем нужно…
– Обойдусь. – Я спускаюсь на несколько ступеней.
– Ну, если передумаешь, большую часть времени я торчу в ОКС.
Киваю, но я понятия не имею, что такое ОКС и где это. Я просто хочу убраться отсюда. Пока в Иллюмен Холле я познакомилась с тремя людьми, и они все вели себя со мной странно. Я этого не ожидала.
Я спускаюсь вниз по лестнице, но меня тут же захлестывает волна студентов, входящих через тяжелые двойные двери.
Бросив взгляд назад, обнаруживаю, что Теодора уже нет. «К лучшему», – думаю я. В конце концов, я рассталась с Бренданом совсем недавно. На самом деле у меня все еще хранится голосовое сообщение от него, которое я так и не прослушала.
Встряхнув головой, выбрасываю мысли о горячем английском парне, которого только что встретила, и еще более горячем парне, которого оставила в Штатах. Это должно стать новым началом.
Никаких драм с парнями. Никаких стервозных друзей.
И определенно никаких больше утопленников.
4. Айви
– Пожалуйста, входите в каждый ряд с левой стороны и занимайте места до самой передней части. – Я указываю на деревянные стулья у сцены, пока студенты один за другим неуклюже набиваются в актовый зал, перешептываясь и сплетничая. В воздухе витает низкий гул возбуждения новичков, смешанный с нервозностью первого дня в школе. Все остальные мрачнее обычного, особенно когда видят, что происходит на сцене. Этого достаточно, чтобы заткнуть рот даже самым болтливым.
Я стараюсь не смотреть туда и сосредотачиваюсь на предстоящей задаче.
Став префектом [3], ты получаешь множество льгот, но они сопровождаются невероятно скучными обязанностями: например, каждую неделю присматривать за учениками, наполняющими зал на собрании. Я, конечно, понимаю, что… здоровые люди ведь способны занять места в положенном порядке? Оказалось, не совсем. Если предоставить их самим себе, начнется хаос. Смотреть, как новички блуждают, словно потерянные овцы, утомительно, а необходимость пасти их, как овчарка, очень сильно истощает мой запас энтузиазма в этот мрачный вечер.
Когда я громко рявкаю на первокурсника, который решает перепрыгнуть через стулья, будто надумав потренироваться в беге с препятствиями, миссис Эббот бросает на меня один из своих взглядов, и ее пронзительные серые глаза сужаются, пока она наблюдает, как я улаживаю ситуацию. Улыбаюсь ей в ответ своим самым очаровательным оскалом, который дополняют закатившиеся глаза. У нас с миссис Эббот очень сложные отношения. Не думаю, что ей нравится мое происхождение, но она не может отрицать того, что я заслужила свое место здесь. Мы раздражаем друг друга, как склочные родственники, но мне всегда удается как-то переиграть ее.
Довольно забавно смотреть на новеньких ребят седьмого года обучения [4]. Они рот открывают от размеров зала, пялятся на потускневшие выгравированные золотом имена парней и девушек, ставших старостами и их префектами, развешанные по стенам на дощечках красного дерева, – список начинается с середины восемнадцатого века. В этом году под строкой «Префект» новым золотым листом сверкает мое имя. Но там, где должно значиться имя лучшей ученицы этого года, пусто. А Араминта Пирс – на своем месте.
Полное имя Лолы написано под большой фотографией, проецируемой на экран в задней части сцены. Даже на черно-белом фото видно, как сияет ее кожа, как сверкают глаза. Лоле бы сильно не понравилось это фото. На нем она – воплощенное совершенство, вплоть до выбившегося идеального завитка ее светлых волос, петелькой свисающего у уха. Но к концу прошлого года она выбрила широкую полосу по кругу под своими длинными волосами, а ее глаза были обведены таким черным карандашом, что светло-голубые радужки казались полупрозрачными. А еще появилась эта татуировка в виде сороки.
Все – даже ее лучшие друзья – были шокированы этим преображением.
Под фото темнела надпись:
Долорес Рэдклифф
Навсегда в наших сердцах
Эти слова заставляют меня задохнуться на мгновение. Произошедшее все еще кажется нереальным. За все те годы, что я учусь в этой школе, мы ни разу не сталкивались с трагедией такого масштаба. На сцене стоит мольберт, накрытый красным бархатным покрывалом. Я почти жду, что Лола выскочит из-под него, будто это все – одна большая шутка. Если бы она все еще оставалась с нами, все было бы совсем иначе! И на сегодняшнем собрании царствовали бы радость и веселье, а не мрачное уныние. Я стояла бы рядом с Лолой, выполняя ее поручения, тогда как она занималась бы обязанностями старосты среди девушек. Я никогда не возражала против того, чтобы взять ей утром кофе или помочь с курсовой, ведь это значило проводить время с ней, что мгновенно поднимало твой авторитет. Лола была так притягательна, так непринужденно красива, что практически все любили ее. Но не только внешняя красота делала ее привлекательной. Лола была теплой и очаровательной, и каждое слово, слетавшее с ее языка, имело вес. Ее смех заставлял улыбаться так, что болела челюсть. Находиться рядом с ней казалось так же радостно, как отдыхать на пляже, слушать шум волн, ощущать песок между пальцами ног и холодок от бутылки сидра в руках.
Без нее так пусто.
Я поворачиваюсь, моргая, и провожаю последних старшеклассников на их места. Со смерти Лолы минуло много недель – целое лето – и много закатов, знакомств, разрывов и тропических ливней Кента. Время все тикает.
Чувствую укол зависти при виде сокурсников, которые выглядят спокойными. Они улыбаются и приветствуют друг друга, как будто это обычный день возвращения в школу, как будто смерть Лолы не потрясла их так, как потрясла меня. Я поклялась, что начну новый учебный год, не позволяя этому событию влиять на меня слишком сильно. Но по тому, что я чувствую, вновь увидев лицо Лолы, ясно, что ничего не получится.
Я занимаю свое место в конце ряда, рядом с Тедди. Он – еще один префект Дома Гелиоса… и мой парень. В некотором роде. Он сжимает мой кулак, а я – поглаживаю его пальцы, но мы не встречаемся взглядами. Я могу сорваться, если сделаю это, а я не хочу сейчас расклеиваться.
По деревянной сцене стучат каблуки, и я на секунду закрываю глаза.
Миссис Эббот выходит на середину сцены и вертит в руках микрофон. Наблюдаю, как Араминта и новый староста среди мальчиков, Ксандер Тамура, встают рядом с миссис Эббот, словно ее телохранители. Один из учеников играет на пианино, стоящем на краю сцены, «Stuff We Did». Это песня из диснеевского мультфильма «Вверх», одного из любимых фильмов Лолы, и мелодия эта очень красивая и нежная. Я играю на пианино с тех пор, как подросла достаточно, чтобы сесть за клавиши, и теперь по выходным учу воспитанников школы.
– Разве вы с Кловер не играли когда-то эту песню вдвоем? – шепчет Тедди. – Этот парень играет гораздо хуже, чем вы двое.
