Она ощутила, как он приближается, и сердце бешено заколотилось. Его лица она не видела, но почувствовала, как он коснулся ее колен, и инстинктивно отпрянула. Он опять придвинулся. Медленно развел ее ноги. И прижал салфетку к ее разодранной плоти.
А потом кашлянул и сказал:
– Прости. Но так полагается.
Дрожа всем телом, Исра подумала о Фариде. Представила себе, как днем свекровь пробралась в ванную и, украдкой улыбаясь, сунула в шкафчик чистые салфетки для сына. Исра прекрасно поняла, что Адам делает. Салфетка – это доказательство.
Дейа
Зима 2008 года
– Летом мы поженимся, – сказала Наима за обедом.
Все двадцать семь учениц выпускного класса Дейи сидели за одним столом. Сама она устроилась в дальнем углу, прислонившись, как обычно, к стене и опустив голову. Одноклассницы шумели, взахлеб делились радостями и горестями. Дейа в их болтовне не участвовала – только слушала.
– Свадьба будет в Йемене, где Суфьян живет, – продолжала Наима. – У нас там много родственников – так всем будет удобнее.
– Так ты уезжаешь в Йемен? – поинтересовалась Лубна. Она тоже летом собиралась замуж – за троюродного брата из Нью-Джерси.
– Ага, – гордо ответила Наима. – У Суфьяна там собственный дом.
– Но как же твои родные? – удивилась Лубна. – Ты же будешь там совсем одна!
– Я не буду одна! Со мной же будет Суфьян.
Уже не первый месяц Дейа молча слушала подробные рассказы Наимы о ее делах сердечных: как родители прошлым летом возили ее в Йемен, чтобы подыскать жениха, как она встретила там ковродела Суфьяна и мигом влюбилась. Их семьи прочли молитву фатиха после первых же смотрин, а к концу месяца пригласили шейха и подписали брачный договор. Когда кто-нибудь из одноклассниц спрашивал, как она поняла, что Суфьян и есть ее насиб, Наима отвечала, что читала молитву Салят аль-Истихара, умоляя Всевышнего наставить ее, и той же ночью улыбающийся Суфьян явился ей во сне – значит, свадьбе быть, решила ее мать. «Мы так любим друг друга!» – твердила Наима, вне себя от восторга.
– Но ведь ты его почти не знаешь, – сказала Дейа.
Слова сами сорвались с языка.
Наима в изумлении уставилась на нее.
– Как это не знаю? – воскликнула она. – Конечно, знаю! Мы уже четыре месяца перезваниваемся. Я чуть не сотню долларов в неделю просаживаю на телефонные карточки.
– Но это вовсе не значит, что ты его знаешь, – возразила Дейа. – Даже если с человеком видишься каждый день, узнаешь его далеко не сразу – что уж говорить о том, кто живет в другой стране.
Одноклассницы таращились на нее, но Дейа не сводила глаз с Наимы.
– Ты не боишься?
– А чего мне бояться?
– Совершить ошибку. Разве можно вот так просто уехать в другую страну к незнакомому человеку и рассчитывать, что все будет хорошо? Разве можно… – Она запнулась, чувствуя, как заколотилось сердце.
– Но так все делают, – возразила Наима. – Ехать в другую страну – совершенно нормально. Главное, чтобы любовь была.
Дейа покачала головой:
– Но нельзя же любить человека, которого не знаешь!
– Тебе-то откуда знать? Ты хоть раз влюблялась?
– Нет.
– Вот и не говори о том, чего не понимаешь!
Дейа промолчала. Возразить было нечего. Она еще ни разу не влюблялась. Говоря по правде, она вообще никакой любви не ведала, кроме почти материнского чувства к сестрам. Но много знала о ней из книг – достаточно, чтобы понимать, что в ее жизни любви нет. Куда ни кинь взгляд, глаза слепили всевозможные виды любви, словно Бог потешался над Дейей. Из окна своей комнаты она часто смотрела на матерей с колясками, на детей, сидящих на плечах у отцов, на парней и девушек, держащихся за руки. Сидя в очереди у врача, она листала журналы, на страницах которых неистово улыбались счастливые семьи, обнимались парочки, – даже лица женщин, сфотографированных в одиночестве, светились любовью к самим себе. В мыльных операх, которые она иногда смотрела с бабушкой, любовь была якорем, клеем, на котором держался мир. А когда дедушка с бабушкой не видели, она лазила по американским каналам, и там тоже все крутилось вокруг любви. И только сама Дейа неприкаянно болталась на волнах жизни, мечтая уцепиться за что-нибудь еще, кроме сестер. Как бы сильно она их ни любила, этого все равно мало.
Но что значит «любовь»? Любовь – это Исра, уныло глазеющая в окно и не желающая даже взглянуть на Дейю; любовь – это Адам, которого вечно нет дома; любовь – это бесконечные попытки Фариды избавиться от обузы и сбыть внучку замуж; любовь – это родственники, которые не приезжают даже на праздники. Наверное, в этом вся беда. Наверное, именно поэтому она не чувствует себя на одной волне с одноклассницами, не может посмотреть на мир их глазами, не может поверить в ту любовь, в которую верят они. Потому что их мамы и папы с нетерпением ждали их появления на свет, потому что их с детства кутали в одеяло семейной любви, потому что они никогда не отмечали день рождения в одиночестве. Потому что после скверного дня они могут выплакаться в чьих-то объятиях, потому что всю жизнь они слышат ласковое «Люблю тебя!». Их любят – поэтому они верят в любовь и убеждены, что она ждет их и в будущем. Даже там, где она точно их не ждет.
– Я передумала, – объявила Дейа деду с бабкой вечером, когда они вместе сидели в зале.
За окном шел снег, и Халед не пошел, как обычно, играть в карты в кальянной – в холода артрит особенно его донимал. В такие вечера Халед играл в карты с внучками, и, когда он тасовал колоду, на его губах появлялась – редкое дело – улыбка, а в углах глаз – веселые морщинки.
Дейа любила эти вечера: Халед рассказывал им о Палестине, правда, все больше грустное. Но это помогало ощутить связь с семейной историей – такой далекой. Давным-давно у семьи Халеда был красивый дом в Рамле, с крышей из красной черепицы, а на деревьях во дворе зрели сочные апельсины. Но когда ему было двенадцать, в их землю вторглись израильские солдаты и под дулами автоматов отправили местных жителей в лагерь беженцев. Халед рассказывал, как его отца заставили встать на колени, тыча винтовкой в спину, как более семисот тысяч палестинских арабов выбросили из их собственных домов и обрекли на скитания. «Это была Накба, – говорил Халед, и глаза у него темнели. – Катастрофа».
Они играли в ханд, палестинскую карточную игру, и Халед, прежде чем раздать карты, перетасовал две колоды. Дейа взяла свои четырнадцать карт и окинула их взглядом, а потом повторила еще раз – громче:
– Я передумала.
Она почувствовала, как переглянулись сестры. Сидевшая рядом на диване Фарида переключила телевизор на «Аль-Джазиру».
– Передумала насчет чего?
Дейа замялась. Хотя она говорила по-арабски всю жизнь, хотя именно арабский был ее первым языком, иногда трудно было подобрать нужные слова. Арабская речь должна была бы даваться ей так же легко, как английская, и, как правило, Дейа не испытывала никаких затруднений, но иной раз ощущала тяжесть на языке, и приходилось на долю секунды задуматься над словами, которые она собиралась произнести – правильные ли? После того как погибли ее родители, по-арабски с Дейей говорили только дедушка и бабушка. С сестрами и в школе она говорила по-английски, и все ее книги тоже были на английском.
Дейа опустила карты и откашлялась:
– Я не хочу опять сидеть с Насером.
– Что? – Фарида уставилась на нее. – Это еще почему?
Дейа видела, как смотрит на нее Халед, и с мольбой взглянула ему в глаза:
– Пожалуйста, сидо! Я не хочу выходить замуж за человека, которого не знаю.
– Невелика беда, скоро узнаешь, – отозвался Халед, вновь утыкаясь в карты.
– Может, если бы я хоть несколько семестров проучилась в колледже…
Фарида швырнула пульт на диван:
– Опять колледж? Сколько раз мы уже обсуждали этот бред?
Халед бросил на Дейю пронзительный взгляд. Хоть бы оплеуху не влепил…
– А всё эти книжки! – негодовала Фарида. – Забивают тебе голову всякими глупостями! – Она вскочила и всплеснула руками. – Вот скажи, зачем ты читаешь?
Дейа скрестила руки на груди.
– Чтобы узнавать новое.
– Что за новое, о чем?
– Обо всем.
Фарида замотала головой:
– Есть вещи, которые можно узнать только из жизни – никакие книжки тебя им не научат!
– Но…
– Бикафи! – рявкнул Халед. – Хватит!
Четыре сестры тревожно переглянулись.
– Колледж подождет, сначала замуж. – Перетасовав карты, Халед посмотрел на Дейю: – Фамех? Поняла?
Она вздохнула:
– Да, сидо.
– А что до книг… – Он снова устремил взгляд на карты. – Я не понимаю, что плохого в чтении.
– Еще как понимаешь! – рявкнула Фарида, вытаращив на мужа глаза. Но Халед на нее не смотрел. Подбородок у Фариды затрясся.
– Ничего плохого я в книгах не вижу, – продолжал Халед, изучая свои карты. – А вот то, что ты их запрещаешь, – очень даже плохо. – Он наконец перевел взгляд на Фариду: – Не думаешь же ты, что от них может приключиться какой-то вред?
– Вред приключится, только если мы будем во всем потакать этим девчонкам!
– Потакать? – Дед не сводил глаз с Фариды. – А тебе не кажется, что мы и так их чересчур опекаем? Каждый день после школы они идут прямиком домой, помогают тебе по хозяйству, носу на улицу без нас не кажут. У них ни мобильников, ни ноутбуков, с мальчиками они не разговаривают, у них и подруг-то почти нет! Они хорошие девочки, Фарида, и ты оглянуться не успеешь, как все они повыходят замуж. Так что успокойся.
– Успокоиться? – Она уперла руки в боки. – Тебе легко говорить! Это я их берегу как зеницу ока, это я слежу, чтобы о них слова дурного никто не мог сказать, пока они не выйдут замуж! Скажи-ка, на кого повалятся все шишки, если что-то случится? А? Кто окажется во всем виноват, когда они нахватаются из своих книжек невесть чего?
Атмосфера в комнате неуловимо изменилась. Халед покачал головой.
– Это расплата за то, что мы поселились в этой стране, – проговорил он. – За то, что покинули родину и бежали сюда. Дня не проходит, чтобы я не усомнился: правильно ли мы поступили? Может, следовало остаться и бороться за родную землю… И пусть бы нас убили солдаты! И пусть бы мы умерли с голоду! Все лучше, чем удрать сюда и потерять самих себя, свои устои… – Его бормотание стихло.
– Ерунда, – отмахнулась Фарида. – Сам знаешь, что все это пустые разговоры. Прошлое – это прошлое, и от сожалений никому легче не станет. Мы можем только жить дальше и делать все, что в наших силах. И заботиться о внучках!
На это Халед ничего не ответил. Вздохнул и сказал, что ему, пожалуй, пора в душ.
Сестры наводили порядок в зале, когда на пороге появилась Фарида.
– Пойдем со мной, – сказала она Дейе.
И повела ее к себе в спальню. Открыв шкаф, Фарида принялась копаться в его недрах. Наконец выудила старую книгу и протянула внучке. Волна тепла окатила Дейю, когда она стерла пыль с корешка. «Тысяча и одна ночь» на арабском. Эта книга принадлежала маме – Дейа сразу ее узнала.
– Открой, – велела Фарида.
Дейа послушно открыла, и из книги выскользнул конверт. Она медленно приподняла язычок. Внутри лежало письмо на арабском. В темноте спальни Дейа с трудом разобрала:
12 августа 1997 года
Дорогая мама,
я сегодня в ужасном состоянии. Не понимаю, что со мной происходит. Каждое утро я просыпаюсь с очень странным чувством. Лежу в постели, и вставать не хочется. И видеть никого тоже. Думаю только о смерти. Я знаю, Богу не угодно, чтобы люди кого-то лишали жизни – себя ли, других ли людей, – но избавиться от этих мыслей не могу. Моя голова работает сама по себе, меня она не слушается. Что со мной творится, мама? Внутри меня происходит что-то жуткое. Мне страшно.
Твоя дочьИсра
Дейа перечитала письмо еще раз, и опять, и снова. Представила себе мать – вечно мрачную, неулыбчивую, – и в душе вспыхнул страх. Неужели это возможно? Неужели мать убила себя?
– Почему ты мне раньше этого не показывала? – воскликнула Дейа, вскакивая с кровати и размахивая письмом у лица Фариды. – Столько лет ты отказывалась говорить о ней – и хранила это письмо?
– Я не хотела омрачать твою память о ней, – отозвалась Фарида, спокойно глядя на внучку.
– Тогда зачем показываешь мне это письмо сейчас?
– Потому что хочу, чтобы ты поняла. – Она взглянула Дейе прямо в глаза: – Я знаю, ты боишься повторить судьбу матери, но у Исры, упокой Господь ее душу, не все было в порядке с головой.
– Что значит – не все в порядке с головой?
– Ну, ты же прочитала письмо. Твоя мать была одержима джинном.
– Одержима? – повторила Дейа, не веря собственным ушам. Но в глубине души заскреблось сомнение. – Скорее всего, это была обычная депрессия! Ей было нужно ко врачу сходить. – Она встретилась взглядом с Фаридой. – Джиннов не существует, тета.
Фарида, нахмурившись, покачала головой:
– Тогда почему вот уже не одну тысячу лет по всему свету из людей изгоняют злых духов, а? – Она придвинулась ближе и вырвала письмо у Дейи. – Не веришь мне – почитай свои книжки. И поймешь, что я права!
Дейа промолчала. Неужели мама и впрямь была одержима? Ее вдруг оглушило непрошеное воспоминание – из тех, что она старалась стереть из памяти. Однажды Дейа пришла домой из школы и застала Исру на лестнице, ведущей в полуподвал: мама прыгала со ступенек вниз. Она кидалась с лестницы снова и снова, обхватив себя обеими руками и раскрыв рот, пока не заметила дочь.
– Дейа, – пробормотала Исра, смутившись. Поспешно поднялась на ноги и побрела в глубь цокольного этажа. – Твоя сестра заболела. Сходи наверх, принеси с кухни лекарство.
Дейа не могла забыть чувство, охватившее ее в тот миг, – словно все в животе закрутилось узлом. Она хотела сказать Исре, что тоже больна. И тут не насморк, не температура – тут кое-что похуже; только вот словами этот недуг не опишешь. Но разве болезнь – это только физическое недомогание? А если не все ладно в душе? Разве то, что творится внутри у Дейи – с самого раннего детства, – не болезнь?
Дейа откашлялась. Что, если Исра действительно была одержима? Это объяснило бы и подобные воспоминания, и письмо; объяснило бы, почему мать думала о смерти…
Дейа вскинула взгляд на Фариду:
– Когда было написано это письмо?
Фарида тревожно посмотрела на внучку:
– А что?
– Мне нужно знать, когда мама его написала.
– Да какая разница! – отмахнулась Фарида. – Не забивай себе голову ерундой. Я просто хотела, чтобы ты поняла: в несчастьях твоей матери был виноват не брак. Пора тебе это уяснить и жить дальше.
– Скажи мне, когда она написала это письмо! – потребовала Дейа. – Я не отстану, пока не скажешь!
Фарида вздохнула с раздражением:
– Хорошо.
Вынула конверт из «Тысячи и одной ночи» и снова его открыла.
Дейа сразу увидела дату – 1997 год. Внутри все словно оборвалось. Именно в этом году погибли родители. Разве такое может быть простым совпадением? Вдруг мать погибла вовсе не из-за автокатастрофы?
Дейа взглянула на Фариду:
– Скажи мне правду.
– О чем?
– Моя мать покончила с собой?
Фарида отшатнулась:
– Что?
– Она покончила с собой? И поэтому ты всегда избегала о ней говорить?
– Ну разумеется, нет! – воскликнула Фарида. Взгляд ее метался по полу. – Выдумаешь тоже!
Но Дейа почувствовала, как она разнервничалась, и сомнений не осталось: Фарида что-то скрывает.
– Откуда мне знать, что ты не лжешь? Ты и это письмо сколько лет от меня скрывала! – Дейа сверлила бабку взглядом, но Фарида не поднимала глаз. – Она покончила с собой, да?
Фарида вздохнула:
– Что бы я ни сказала, ты мне все равно не поверишь.
Дейа сощурилась:
– Как это понимать?
– Беда в том, что ты вся в мать. Такая же ранимая. – Фарида подняла взгляд и наконец-то встретилась глазами с Дейей. – Ты мне не поверишь, что бы я сейчас тебе ни рассказала.
Дейа отвернулась. Неужели так и есть? Выходит, ее страхи – не пустые, и мама посеяла в ней семя печали, от которой теперь никуда не деться?
– Ну, посмотри на меня, – примирительно проговорила Фарида. – Я, может, многого в жизни не понимаю, но в одном уверена: чтобы жить дальше, прошлое надо оставить позади. Это я знаю точно – ты уж мне поверь.
Исра
Весна 1990 года
Исра проснулась с чувством, будто ее укачало и тошнит. Удивилась, почему на рассвете ее не разбудили далекие звуки азана. И вспомнила: она же в Бруклине, в двенадцати тысячах миль от дома, в постели мужа. Она вскочила на ноги. Но кровать была пуста, Адама нигде не видно. При воспоминании о минувшей ночи Исру захлестнул стыд. Она сглотнула, пытаясь подавить это чувство. Что толку зацикливаться? Такова жизнь.
Исра прошлась по спальне, потрогала деревянную кровать и тумбочки, которые занимали все небольшое пространство от стены до стены. Почему же тут нет окна? Она с тоской вспомнила ночи, когда читала у открытого окна своей комнаты, поглядывая на луну, светящую над Бирзейтом, слушая шепот кладбищ, и звезды на ночном небе сияли так ярко, что у нее мурашки бежали по коже. Исра пошла в соседнюю комнату – туда, где все же было окно. Оно находилось на уровне земли: за лестницей, ведущей к парадной двери, виднелась плотная шеренга домов и только совсем вдалеке – полоска неба. Америка вроде бы страна свободы – почему же здесь все так тесно и узко?
На Исру накатила усталость, и она снова легла в постель. Фарида предупреждала: организму понадобится несколько дней, чтобы приноровиться к смене часовых поясов. Когда на закате Исра наконец проснулась, Адама все еще не было дома, и она подумала: неужели ему не хочется побыть с ней? Может, она чем-то не угодила ему прошлой ночью, когда он овладел ею? Оказалась слишком холодна? Но откуда же ей было знать, что делать? В любом случае Адаму следует проявить терпение, научить ее кое-чему. Он-то наверняка спал с другими женщинами до брака – Исра в этом не сомневалась. Хотя Коран запрещает внебрачные связи как женщинам, так и мужчинам, мама говорила, что мужчины постоянно совершают зину – прелюбодеяние, что они просто не могут иначе.
Адам пришел ближе к полуночи. Исра, сидевшая у окна, слышала, как он спустился по лестнице, видела, как зажег свет в цокольном этаже. Он вздрогнул, заметив ее: Исра притулилась у окна, обняв руками колени, как ребенок.
– Ты что сидишь в потемках?
– Просто на улицу смотрю.
– Я думал, ты спишь.
– Да я и так весь день спала.
– А. – Он отвернулся. – Ну, раз так, может, сварганишь мне что-нибудь поесть, пока я сполоснусь. Я голодный как волк.
В холодильнике Фарида аккуратно расставила тарелки с рисом и курицей, затянув их пищевой пленкой и пометив на каждой имена сыновей. Исра нашла порцию Адама и разогрела в микроволновке. А потом накрыла на стол, как учила мама. Стакан с водой справа, ложка слева. Два теплых ломтя питы. Мисочка зеленых оливок и несколько долек помидора. И заварить ибрик мятного чая. Как раз когда чайник засвистел, в дверях появился Адам.
– Пахнет изумительно, – сказал он. – Это ты готовила?
– Нет. – Исра покраснела. – Я почти весь день проспала. Это все твоя мать оставила.
– А, понятно.
По его тону ничего нельзя было понять, но Исре стало неуютно: вдруг он ею недоволен?
– Завтра я обязательно приготовлю тебе ужин.
– Да уж, изволь. Твой отец говорил, что ты хорошо готовишь.
Да так ли уж хорошо?.. Исра никогда об этом не задумывалась, вообще не рассматривала это как какой-то особый талант.
– И что из тебя слова лишнего не вытянешь, он тоже предупреждал.
Если до этого лицо у Исры было розовое, то теперь наверняка стало малиновым. Она открыла рот, чтобы ответить, – но не смогла издать ни звука.
– Да не смущайся ты, – сказал Адам. – Если человек любит помолчать, в этом нет ничего стыдного. По мне, так даже и лучше. А то придешь домой, а там жена постоянно зудит в ухо – удовольствие ниже среднего.
Исра кивнула, хотя не очень понимала, с чем соглашается. Адам принялся за еду, а она сидела за столом и разглядывала мужа, гадая, способен ли он подарить ей ту любовь, о которой она грезит. Пристально всматривалась в его лицо, пытаясь найти хоть каплю тепла. Но отсутствующий взгляд темно-карих глаз Адама был устремлен куда-то мимо нее, в неведомую даль, как будто он забыл, что Исра сидит перед ним.
Адам вновь посмотрел на нее, только когда они улеглись в постель. Поймав его взгляд, она улыбнулась в ответ.
Эта улыбка удивила ее не меньше, чем его. Но Исра во что бы то ни стало хотела сделать мужу приятно. Прошлой ночью он застал ее врасплох, но теперь она знала, чего ждать. Она говорила себе, что, если улыбаться и изображать удовольствие, вполне вероятно, оно придет само собой. Может быть, чтобы Адам полюбил ее, нужно не выказывать ни тени сопротивления. Давать ему то, что он хочет, и делать это с радостью. Что ж, это ей по силам. Она отдаст ему себя и взамен получит его любовь.
Про Америку Исра все поняла быстро. Несмотря на все надежды, что в этой стране женщины, возможно, живут иначе, оказалось, что в общем все здесь устроено точно так же. А местами даже и хуже. Адама она целыми днями почти не видела. Каждое утро он уходил в шесть, чтобы успеть на поезд до Манхэттена, и возвращался только к полуночи. Она дожидалась его в спальне, все прислушивалась: не хлопнула ли дверь, не топает ли он по лестнице? И всегда находилась причина, почему его так долго не было. «Проторчал на работе допоздна», – говорил он. «Пришлось кое-что подлатать у отца в магазине». «В час пик было столько народу, что я даже в вагон втиснуться не смог». «Встречался с друзьями в кальянной». «Сел играть в карты и сам не заметил, как время пролетело». Даже если он приходил домой пораньше, все равно никуда жену не водил. Часами сидел перед телевизором, задрав ноги на журнальный столик и потягивая чай, пока Исра с Фаридой хлопотали на кухне.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
