Андрей Андреевич Томилов "Таёжные были-небыли"

–Ах, вы, туды вашу, растуды!…

* * *

Зимой, многие жители посёлка, охотились прямо из дома. Как уже говорилось, тайга подступала к самым огородам, и лишь совсем ленивые, да немощные, не лазили туда, дабы щипнуть хоть кроху. Правда кроха эта, была порой весьма приличных размеров, и называлась то сохатым, то изюбрём, то кабаном.

Лицензий на отделение отпускалось предостаточно и, практически, любой желающий мог получить это разрешение на отстрел дикого животного. Прилично водилось в округе, очень охраняемого, удивительно красивого зверя, – тигра. Часто можно было видеть утрами следы этой кошки на территории пилорамы, на деревенском речном берегу, на кладбище.

В то время, никто не верил учёным дядям, что этот зверь на грани истребления, да и до сих пор, вопрос этот остаётся спорным. Кто-то утверждает, что тигр уж больно прожорлив, а кто-то говорит, что нет, он скорее красив…

Однажды, моя охотничья тропа пересеклась с тропой браконьера, вернее с последствиями деятельности этого браконьера. Расскажу по порядку.

В трёх километрах от посёлка, в живописном месте, близ тихой, рыбной протоки, расположилась промхозовская пасека. Там же, под ослепительно белыми, пышными сугробами снега, был омшаник, где и зимовали летние труженицы – пчёлы. А охранял их дрёму Петрович, – летом пчеловод, а зимой, вроде как сторож. Место работы, как и место жизни Петровича не менялись уже много лет. Прямо здесь, у пасеки, стояла зимовейка, где он коротал зимние морозные ночи, или отлёживался после чрезмерного злоупотребления медовухами разного пошиба.

Готовить медовухи Петрович был мастер, настаивал их на разных медах, в разные сроки, с разнообразными присадками, роль которых исполняли всевозможные ягоды, от лимонника и до голубики. Большое значение играла и перговая добавка, которая опускалась в зелье прямо в сотах. Под флягу, с наиболее дурным настоем, обязательно нужно подкладывать самосад, – табак такой, специально выращиваемый за зимовейкой.

Любил Петрович компанейских ребят, любил угостить, зашедших погреться, охотников и, по причине своего одиночества, всячески старался задержать гостя подольше, расспросить о событиях в мире, в личной жизни. Вот тут и оказывала медовуха, определённого рецепта, неоценимую услугу, – напрочь отнимала ноги, оставляя, при том, совершенно светлой голову, – беседуй, хоть всю ночь, на что хозяин зимовья был дюже падок. Любил послушать неглупого собеседника, Но и сам, с удовольствием, с азартом даже рассказывал о своей непростой, многотрудной жизни.

Я притащился к Петровичу поздно вечером, уже по темну, с целью переночевать, а вернее перекоротать ночь, а утром заложить круговичок, – поискать кабанов.

На подходе к пасеке невольно залюбовался зимним пейзажем, умиротворением природы в спокойном наступлении сумерек. Лес, спящий под пышными, белогрудыми снегами, сейчас, как бы ещё крепче погружался в сон, распускался в этой ласковой, мягкой постели, окутывающей его. Смолкли дробные перестуки дятлов по мёрзлым, хворым стволам, угомонились, редкие теперь, птахи, весь день порхавшие по веткам в поисках скудного пропитания. А где-то далеко, над проявившимся в умирающей заре хребтом, вертухалась, играла со мной в перевёртыши, маленькая, чуть тёплая звёздочка, – повернётся одной стороной – заблестит, заластится, другой стороной поворотится, и нет её, сравнялась с цветом предночного неба.

Где-то в хребте, нарушая благодатную тишину, начали постреливать деревья, предчувствуя морозную ночь. Снег под ногами, сыто, даже утробно похрустывал, довольствуясь собой, подчёркивая свою значимость. Опускалась ночь.

Зима того года была снежная, зверьё таёжное зимовало тяжело, с трудом передвигаясь и глубоко закапываясь, при добывании пропитания. По этой же причине, собаки быстро стали бесполезными. Поэтому вся охота велась с подхода, с подгляда, – кто кого вперёд увидит, тот и победитель.

Кабаны зимой держатся табунками, порой такой табун достигает тридцати, сорока, и более особей. Конечно, им трудно соблюдать осторожность, они мешают друг другу, не дают прослушать охотника вовремя, и тогда можно подобраться на хороший выстрел.

Ночь занималась звёздная, промороженный воздух уплотнился, стал упругим, на шапке образовался куржак.

В плохую погоду легче охотиться с подхода. Если в лесу падера, все деревья качаются, всё шумит, трещат сучья, валится Кухта, – тут только след найти, а уж подкрасться и добыть, сложности не будет. Но завтра, похоже, погода будет тихая и морозная, скрип от лыж будет разноситься по всей округе. Сохатый, со своими ушами – локаторами, не позволит себя обмануть, далеко услышит. А посему вся надежда только на кабанов.

Петрович встретил меня радостно, с добродушной улыбкой:

–О-о, джангуйда пришёл, – он так навеличивал меня на китайский манер.

–Мясо кушать будем, бражку пить будем. Проходи дорогой, проходи, садись, разболокайся, гостем будешь.

Действительно, уже вскорости, мы кушали хорошо упревшую сохатину, пили крепкую, вкусную медовуху, которая была сварена «по специальному рецепту», испытывали на себе её действие, пытаясь отличить, как она влияет, если пить её охлаждённой, а потом, если чуть подогреть. Оказывается, сей напиток, в охлаждённом состоянии был просто квасом, ну… почти квасом, а если его подогреть,… о-го-го.

За разговорами, да под хорошую выпивку, не заметили, как ночь быстро покатилась к рассвету. Пропотевшие с вечера, а теперь покрывшиеся инеем, шляпки гвоздей на дверях, указывали на то, что за порогом «морозец знатный». Мы, всё-таки хорошо прикимарили, после того, как Петрович закончил своё повествование о Китае, где он провёл значительную часть своей юности. Воспоминания же о той жизни были какими-то рваными, нервными. Казалось, он с трудом скрывал ненависть к тем временам, событиям, местам, глаза у него становились прозрачными, злыми, а движения угловатыми.

Не по своей воле оказался Петрович в Китае, жил там, и вырваться, вернуться на Родину, сумел лишь после смерти родителей. Остался в памяти язык, который старался забыть и не мог, – сны часто видел на том, чужом языке. Да и в повадках, в жестах, можно было угадать что-то иноземное, чуточку угодническое.

Вообще же, Петрович был хорошим человеком, спокойным, покладистым, с широкой, доброй душой. Никто не смог бы его упрекнуть в прижимистости, или нечестности. Живя вдалеке от посёлка, он мог иметь больше других и мяса, и рыбы, и пушнины, но никогда не пользовался этим, брал столько, сколько мог съесть, по древним законам и обычаям.

В хорошей компании любил хорошо выпить и от души подурачиться. Летом на пасеке особенно часто бывали гости, и многим он демонстрировал свою необъяснимую, до сих пор, феноменальность:

Завалинки омшаника были прикрыты широкими досками и Петрович, входя в пьяный кураж, отворачивал прогретую солнцем доску, ловил панически разбегавшихся змей и торопливо совал их за пазуху, набивал, таким образом, полную рубаху. Причём змеи были самые что ни наесть « взаправдашние », то есть гадюки, медянки, щитомордники, – ядовитее просто не бывает в этих широтах.

Наловив, таким образом змей, он подскакивал к гостям и начинал отплясывать, размахивая руками, при этом змеи пёрли с него во все дыры – в рукава, через ворот, в штанины, через ширинку. Он их снова ловил и совал себе в рот, не переставая при этом отплясывать, те брыкались, выворачивались, и всё-таки вырвавшись на волю, шустро разбегались и прятались в траве.

Компания обычно моментально трезвела, а Петрович хохотал до изнеможения, размахивая каким-нибудь запоздавшим гадом. Ни одна змея его ни разу не укусила.

Мне довелось однажды летом ночевать на пасеке, и в разговоре я как-то неосторожно выразил своё сомнение по поводу влияния, которое оказывал он на змей. Петрович не стал со мной спорить и доказывать, лишь как-то хитро посмотрел на меня и хмыкнул, а утром я проснулся от чего-то холодного и скользкого, – это он вывалил мне под одеяло целое ведро ядовитых гадов:

– Если бы я не был уверен в себе, разве мог бы я рисковать твоей жизнью?..

Он что-то хладнокровно объяснял мне в то время, как я стоял на спинке кровати и держался рукой за потолок, глядя на извивающееся месиво, постепенно редеющее с каждым шлепком очередной змеи об пол.

Потом были ещё объяснения и объяснения, была натянутость в отношениях, так как я не мог простить столь вульгарной шутки, но вопрос так и остался вопросом: – а почему они его не кусают?

… Утро действительно было прекрасное, до того яркое и радостное, что лицо по неволе растягивалось в улыбке, а снег – сплошной искромёт в лучах поднимающегося солнца.

Петрович покормил меня вкусным завтраком, помог надеть лыжи и провожал, угадывая, в каком лесном прогале я скроюсь.

Где-то впереди звонкой дробью барабанил дятел, морозный снег приятно похрустывал под лыжами, чуть поскрипывало крепление. Я находился в какой-то прострации, думать ни о чём не хотелось, просто шагал и шагал, улыбаясь от молодости, от силы, от здоровья, от счастья.

Чуть потерявшись во времени, очнулся лишь, когда лыжи выехали на перебуровленный, смешанный местами с листвой и прошлогодней травой снег. Остановился, вернулся в реальное время, осмотрелся кругом и понял, что стою на кабаньей тропе.

Следы были крепко зачиравшие, скорее всего вчерашние, но я решил двинуться по ним, так как направление было примерно тем, какое мне и нужно.

Кедровки откуда-то налетели весёлым хороводом и устроили гвалт в верхушках соседних кедров. День был ярким, солнечным, наполняя лес причудливыми тенями. Сняв лыжи и зажав их под мышкой, я потихоньку пошагал тропой, она была крепкая, ноги совсем не проваливались в сбитый снег. Скорее всего, табунок кабанов пользовался этой дорогой не первый раз, так как местами, чуть в стороне, попадались старые следы, присыпанные снегом.

Благостное настроение вдруг улетучилось вспорхнувшей сойкой, – впереди, за валёжиной, вся тропа была красная, кровавая, – из валёжины торчал обоюдоострый, отточенный как бритва, нож. Кто-то хорошо знал, где именно пойдут кабаны и будут перепрыгивать через эту валёжину, переползая по ней брюхом из-за своих коротких ног. Именно в этом месте и был вбит смертоносный клинок.

Через несколько шагов после валёжины, валялись растянутые кишки, видимо смешанные со снегом, но потом обтаявшие за счёт своего тепла. Ими была устлана вся тропа. Кабаны, распоров брюхо, кидались, что есть мочи, вперёд и сами же вытаптывали свои кишки из распахнутого настежь чрева, рвали их в клочья своими копытами. Чуть дальше лежала первая жертва – крупная свинья, а дальше по всей тропе чернели хребтами околевшие сородичи.

Шестнадцать штук, из них девять поросят, первогодки, ещё совсем малые. Вот это, на мой взгляд, уже не браконьерство, это варварство. Я был взбешён.

На другой же день, в конторе состоялось собрание, где присутствовали все, кто «шарился» в ближних тайгах. Я не ставил себе цель изобличить преступника, это просто бесполезно, но общим мнением такая «охота» была осуждена и, кажется, повторения не могло случиться.

Однако, на следующую зиму, во время охоты, мне снова пришлось найти место, где по копанинам, – местам кормёжки кабанов, в разных местах, валялись мёртвые молодые поросята. Подумал, что снова кто-то браконьерит, но скоро разобрался. Оказалось, это тигрица, учила молодых котят добывать себе пропитание. Точно так, как домашняя кошка, обучает свою молодежь, притаскивая им полуживую мышку.

* * *

И вот зима подкатила к своей вершине, к своему перевалу, – Новый год! Самый любимый и отмечаемый праздник, у всех народов, населяющих территории, покрывающиеся на полгода снегом. К этому празднику из тайги выходят на отдых многие охотники, прерывая на время свой очень не лёгкий труд.

В Гвасюгах встреча Нового года праздновалась в клубе, вернее, сначала собирались по домам, а потом, в обязательном порядке, все приходили в клуб, на общий праздник. Приносили с собой вино и всевозможные кушанья, устраивали общий стол.

Мы были молоды, в нас кипела энергия жизни и остаться в стороне просто не могли. Забрали с собой спящего сына и отправились на праздник. В клубе, на стульях, устроили спальные места для детей, а родители, веселились до самого утра.

Рядом с нашим Димкой спала красивая, как кукла, краснощёкая толстушка, по имени Жанна. Ей тоже было три года. А какое красивое имя! Удэгейцы вообще давали замечательные имена своим ребятишкам: Софья, Полина, Виктория. У Жанки была своя, особая история, которая приклеила к ней прозвище – подпольщица.

А дело было так. Её мать, Дарья, работала в детском саду помощником повара. Может быть не очень помощником, и не очень повара, но как бы там ни было, а доступ к кухне имела. Однажды, в картофельное пюре, она мелко, мелко искрошила лавровый лист, – и красиво, и запах хороший. Правда, ребятишки её не поняли, ни красоту, ни вкус, тем более.

Так вот, однажды Дарья, совершенно случайно, чуть–чуть забеременела. Обнаружила она этот недуг уже тогда, когда принимать какие-то решения было поздно, природа всё решила сама. Дарья старательно скрывала свою оплошность, ведь у неё уже и так росли трое, а замужем ещё ни разу не была.

Как ей это удалось, трудно понять, но факт есть факт, – скрыла, и никто не знал, ни подруги, ни сослуживицы, даже не подозревали, что она собралась рожать. А она, и вправду, однажды, в обеденный перерыв, родила девчонку и, желая избавиться от неё, бросила в подполье, в надежде, что та не «захочет» жить, ушла на работу.

Тут, как на грех, из школы пришли ребятишки, услышали какой-то писк, поискали и обнаружили сестрёнку. Помыли, завернули в тряпицу, оживили.… Как же радостно они сообщили матери, пришедшей с работы, что у них родилась сестра. Так и рассекретили Жанну, да ещё приклеили прозвание – подпольщица, так как родилась она, по мнению и глубокому убеждению детей, в подполе.

…Закончился охотничий сезон, охотники сдавали добытую за зиму пушнину и результаты не радовали. Я же сам ходил по ближайшим лесам и видел, что там есть и сколько, я знал и чувствовал, что добыто значительно больше, но в те времена свирепствовал чёрный рынок, где пушнина сбывалась во много раз дороже.

Пришлось проявить характер, не мог же я допустить, чтобы доверенный мне участок не выполнил план. По тем временам план – дело святое. Лозунг был: «План – закон, перевыполнение – честь». Пришлось побегать по дворам, покланяться охотничкам, и результат не замедлил сказаться. Уже на следующий день приёмный пункт был буквально завален пушниной, участок сделал тройное перевыполнение плана. По мясу тоже отличились, и вообще, как только мы с бухгалтером появлялись на центральной усадьбе, на нас смотрели как на волшебников, – Гвасюги и вдруг…

Бухгалтером у меня в то время работал Кендин Михаил Иннокентьевич – золотой души старик, но излишне выпивающий. Однако дело своё знал наилучшим образом и в работе был верхом порядочности. До этого, в прошлые годы, участок считался бросовым, – дальний и не перспективный:

–Как гиря на ноге во время купания, – говорил директор промхоза, – только и держим ради малых народностей.

А тут вдруг этот самый участок начал давать результаты, да какие результаты, просто не верилось!

…Весенний ледоход – удивительное, захватывающее зрелище. Река темнеет, как будто хмурится, несколько дней, сердится, раздувается и вот уже откуда-то сверху, издалека, доносятся раскаты, – будто гром, но раскаты не прекращаются, а уже сильнее и ближе начинает гудеть, поднимается ветерок и, запутавшись в прибрежных тальниках, посвистывает, кидает в лица зрителей, столпившихся на берегу, мелкую ледяную пыль.

А гул приближается, уже заметно подрагивает земля под ногами и люди начинают нетерпеливо вытягивать шеи в ту сторону, откуда идёт гул, ждут, что сейчас придёт огромный вал, распорет и раскромсает мозглявый пропревший лёд, но гул стихает, прекращает свои шалости ветерок, остаётся лишь затаённая тревога, – будет, всё равно будет!

И действительно, на широком плёсе перед посёлком, происходит шевеление, снова нарастает и приближается тревожный гул. Эти звуки, рокот, будто бы проникают в людей, переминающихся на берегу, наполняют их неудержимым восторгом и трепетом. А лёд на реке начинает шевелиться, вздыматься и снова присаживаться на своё место, как будто там, под этим огромным одеялом просыпается невиданный доселе зверь, просыпается и не может, лишь лениво потягивается в предутренней неге, но уже все знают, что он проснётся, обязательно проснётся. Теперь уже можно услышать и понять природу устрашающего гула, – это треск рвущегося льда. И вот уже сдвинулась самая середина реки, пробороздила десяток метров, прогрохотала и снова замерла огромной, безвольной массой, а гул и треск теперь уже доносятся снизу. Подвинулась река, теперь пойдёт, будет помаленьку размывать и отламывать малые и большие кусочки льда, перенося их с одного места и прилепляя к другому, будет наливаться от этого же льда силой, пока не накопит её столько, чтобы приподнять свой подточенный и разломанный панцирь, и уж волочь его, не останавливаясь более. От этого всепобеждающего движения далеко на берег выталкиваются толстенные, многотонные льдины и потом долго, до зелёной травки, жалобно плачут, истаивают под весенним лучистым солнцем.

В гвасюгинской протоке ледохода не бывает, она спокойно пропревает, протаивает. Весенне-грязный лёд много дней портит местный пейзаж своей неопрятностью, выставляя напоказ скрытые зимой помойки, кучки ядовито-зелёных бутылок, и прочую дрянь, вплоть до дохлых собак. Но всё это, в конце концов, смывается половодьем,– приходит большая вода, – это в верховьях начали обильно таять болота. Эта вода уносит все безобразия, очищает галечные берега и даже сносит переходной расхлябанный мостик, и теперь долго через протоку все будут добираться на лодках да оморочках.

… Зря старая удэгейка, баба Уля, умерла именно в это время, в половодье, когда шалая вода наполнила деревенскую протоку до краёв. Если бы она знала, как её будут хоронить, лучше бы потерпела немного.

А теперь как её перетаскивать на ту сторону, на кладбище, – вода совсем дурная прикатила, надо, наверное, для храбрости угостить мужиков хорошо. Угостили. С трудом умостили гроб в оморочку,– это маленькая, очень вёрткая удэгейская лодочка, и один из молодых охотников повёз старушку в последний путь.

Течение действительно было сильное, тут уж без прикрас, оно всегда здесь весной сильное, хорошо хоть рядом ещё одна оморочка поплыла, там двое ребят сидело, тоже смелые охотники, это они выловили гроб, когда тот вывалился на струе. Правда свою оморочку они спасти не успели, отпустили по течению, зато гроб к берегу притянули и за кусты привязали, – сил вытащить на берег не было,– ладно хоть сами не утонули, пьяные же. Переправившись обратно, похоронщики решили, что теперь уж всё равно, торопиться некуда:

–Обсохнем хоть чуток, а там видно будет, может, и завтра закопаем, главное из дома вынесли.

Начался процесс поминок. Этот «праздник» может затянуться надолго, если есть на что поминать. В данном случае видимо было на что, и бабушка Уля полоскалась в воде до самых « девятин». Благо речка весной холодная и инцидента не произошло, – схоронили, в конце концов, культурненько, правда, без процессии. Быстро унесли и уж не поминали более.

* * *

Так вот, оморочка – это малая лодочка, предназначенная лишь для рыбалки и охоты, она очень лёгкая и вёрткая. Нужно обладать немалой сноровкой, чтобы плавать на оморочке.

В противовес этому лёгкому флоту у удэгейцев были тяжёлые, огромные лодки – баты. Баты, это неимоверно, на первый взгляд, длинные, долблёные лодки. Предназначены они лишь для грузовых перевозок, для дальних путешествий, когда барахла всякого набирается очень много.

Так вот, изготавливаются баты, – а вернее изготавливались в недалёкие времена, а теперь уж, поди, и мастера ни единого не сыскать,– из цельного дерева, как правило, из тополя. Тополь выбирается весьма прямослойный и удивительно прогонистый. Конечно, и толщина обязательна, и должна составлять не менее полутора обхватов. Выпиливается такой внушительный сутунок длиною около пятнадцати шагов и перекатывается к месту работы. Обдирается кора, проводится тщательный осмотр и размечивание. Специальными топорами начинается выдалбливание внутренней части. На это уходит немало времени, в несколько дней не уложишься. После того как основная часть лишней древесины удалена будет, сверлятся мерные дырки по всему дну и бортам. Это для той цели, чтобы лишка не вырубить, не перетончить дно или борта. В последствии в дырки те забиваются добрые чёпики из сухой деревины, и, размокнув в воде, они не заметны вовсе и течи не дают.

Когда же бат по всем размерам вырублен и выструган, начинается очень серьёзная работа по разведению бортов. При неумении или торопливости можно всё испортить в один миг.

Лодка устанавливается на козлы и под ней разводятся костры, которые будут разогревать дерево, но не должны его жечь. Готовится горячая вода в больших количествах и внушительными квачами, чтобы не пожечь руки. Размачивается весь корпус лодки. Процесс длительный, необходимо прогреть и распарить корпус посудины до такой степени, чтобы борта можно было развести, не надломив и не надтреснув, и распереть заготовленными колышками – копыльями.

Затем много времени уходит на высушивание лодки, ведь при полном высыхании она может покоситься на ту или другую сторону. Необходимо укарауливать эти моменты и, прибегая к разным хитростям, удерживать лодку в правильной форме до полной просушки и закрепления.

Для долгого служения некоторые хозяева в конце ещё огнём сглаживали все заструги, а некоторые просто затирали всё дно расплавленной смолой, и бат такой многие годы служил верой и правдой своим хозяевам.

При дальних кочёвках стойбища в бат можно было загрузить весь семейный нехитрый бутор. Это и разобранные жилая и хозяйственная юрты, и все спальные принадлежности, такие как одеяла, матрацы, шкуры. Загружалась вся одежда, посуда, провиант. Сверху усаживалось пять-семь детишек, да пара стариков. В нос лодки, как и в корму, вставали шестовики, они и толкали бат хоть против течения, хоть вниз, – по

течению реки. Вниз конечно легче, но и против течения, а оно в тех местах весьма быстрое, лодка шла удивительно легко и споро.

Парни, управляющие ходом, шутили, что мол, один раз толкнись шестом и можно трубку выкурить, пока посудина потеряет ход.

Добрые были лодки. Теперь уж таких нет. Из досок делают. Да на них не больно-то на шестах походишь, так, разве что по течению, а вверх только на моторе.

Однажды, в осенние, укороченные уже дни, удэгейцы отправились на центральную усадьбу за подтоваркой на долгую зиму. Дороги тогда ещё не было и всю продукцию в торговый распределитель, позже переименованный в магазин, завозили по воде. И лишь поздней зимой, по загорбелым мостам замороженных таёжных рек, открывался доступ в дальние удэгейские поселения на конных санях. Тянулись тогда обозы с продукцией разной, в основном съестной,– мукой, сахаром, солью, крупой, а обратно рыбой да дичиной гружёные.

Так вот, снарядились удэгейцы на пяти батах за продукцией на первую половину зимы. В каждой лодке два шестовика, а на передней заготовитель посерёдке сидит, с портфельчиком.

Вниз-то легко укатились, течение быстрое, уже на второй день на месте были. Ещё два дня ушло на получение товаров, да оформление бумаг. Пока начальник с портфелем по конторским кабинетам важничал, бумажкам разным ход давал, мужики успели передраться на берегу и уж снова помириться.

А ссора произошла из-за товара. Начальник приказал всю водку в одну лодку составить.

–Так не пойдёт,– возмутились обиженные шестовики,– вы, значит, водку повезёте, а нам прикажете крупу толкать против течения!!!

Каждый понимал прекрасно, что водку везти гораздо легче, даже против течения, а ещё и веселее намного! Вот и переложили мужики весь товар.

Когда начальник вернулся, озабоченно помахивая тощим портфельчиком, работники уже мирно сидели на прибрежных камнях и разливали очередную «белоголовочку».

–Я же вам запретил прикасаться к водке,– выкатил глаза начальник,– зачем перегрузили весь товар?!

Он ещё что-то кричал и бегал по берегу, запинался за камни, сердился, а удэгейцы лишь широко улыбались, соглашаясь с начальником, кивали ему головой и пьяно прикрывали масляные глаза.

Нужно было хоть сколько-то отъехать от деревни, а то уже и местные любители «огненной воды» стали собираться на берегу и могло случиться непоправимое,– ещё малость и все выйдут из-под контроля, начнётся поголовная дармовая пьянка.

Заготовитель что было мочи, гаркнул на мужиков:

–По лодкам!– и сам стал отталкивать от берега перегруженные посудины. В последний бат неловко вскарабкался, зачерпнув в сапог воды, и уселся верхом на товар.

Лодки долго плутали по протоке, торкались друг в друга и, наконец, выровнялись, растянулись рваной линией и стали медленно удаляться от деревенского берега. Шестовики, хоть и с трудом, но удерживали равновесие и тяжёлые баты, вспарывая хрустальные, осенние струи, продвигались против течения.

К вечеру причалили на пустынный берег одного из многочисленных островов и устроились на ночлег. Удэгейцы выпросили у начальника «похмелиться» и вскорости уже снова весело заговорили, залопотали на своём языке, съездили кого-то по морде, долго потом выясняли, за что и лишь поздно ночью приткнулись, кто где, задремали, укрывшись лишь холодным речным туманом, набежавшим с верховьев.