Андрей Воронин
Слепой. Обратной дороги нет
© Составление. Оформление ООО «Харвест», 2008
Глава 1
Дорога узкой темной лентой вилась вдоль серого каменного склона горы, который правильнее было бы назвать не склоном, а стеной – такой он был крутой, почти отвесный. Слева, за низким и прочным металлическим ограждением, жутковато голубела пропасть, ежемесячно, чуть ли не ежедневно, взимавшая с проезжающих по серпантину налог человеческими жизнями и искореженными, смятыми в лепешку автомобилями. Иссеченный глубокими трещинами, крошащийся каменный склон справа от дороги пестрел жалкими букетиками искусственных цветов и установленными длинной цепочкой миниатюрными надгробиями с именами и фотографиями тех, чьи мечты и стремления пошли в зачет этого страшного налога. Надгробия, под которыми никто не покоился, стояли по одному и группами – в зависимости от того, сколько живых душ находилось в салоне сорвавшегося в пропасть автомобиля. Где с серпантина слетел рейсовый автобус, их было несколько десятков, и это впечатляло – впрочем, как и многочисленные проломы в дорожном ограждении. Искореженные, разорванные страшным ударом стальные полосы гостеприимно изгибались в сторону обрыва, и вид их будил воображение: представлялись картины, от которых мороз подирал по коже и шевелились волосы на голове.
Человек, сидевший за рулем потрепанной малолитражки «юго», ехал по этой дороге далеко не впервые, а потому обращал на эти свидетельства бренности всего земного внимания не больше, чем на давно приевшиеся красоты здешнего сурового пейзажа. Он знал эту дорогу как свои пять пальцев и вел машину с беспечной лихостью истинного серба, привыкшего больше полагаться на удачу, быстроту реакции и покровительство своего святого, чем на тормоза обильно капающей маслом, бренчащей малолитражки.
Печка в машине работала плохо – как, впрочем, и все остальные узлы и агрегаты, – и в салоне было, мягко говоря, не жарко. Короткое шерстяное пальто водителя было застегнуто до самого верха, длинный белый шарф плотно обвивался вокруг шеи – он был не столько модным аксессуаром, сколько защитой от зимнего холода. Руки в кожаных перчатках уверенно лежали на руле; время от времени водитель энергично шевелил мерзнущими пальцами. Из многочисленных щелей тянуло ледяным сквозняком. Чтобы согреться, водитель закурил сигарету. Во время этой процедуры его густо забрызганная дорожной грязью ярко-желтая «юго» опасно вильнула, будто вознамерившись проверить на прочность стальное ограждение над обрывом, но тут же вернулась на свою полосу, повинуясь нетерпеливому движению сжимавшей баранку руки. В следующее мгновение из-за поворота навстречу ей вынырнул полупустой рейсовый автобус, несущийся под уклон, как и всякое транспортное средство в здешних местах, с самоубийственной скоростью. Сквозь огромное ветровое стекло было видно, как его смуглый черноволосый водитель, оживленно жестикулируя чуть ли не обеими руками одновременно, что-то горячо рассказывает сидящему рядом с ним человеку – то ли напарнику, то ли просто знакомому. На дорогу он, понятное дело, почти не смотрел.
Автобус с шумом пронесся мимо в облаке пара, выхлопных газов и летящей из-под колес грязи. Все это добро, естественно, осело на ветровом стекле малолитражки, сделав его совершенно непрозрачным. Даже не думая сбрасывать скорость, водитель «юго» оторвал от руля руку с дымящейся между пальцами сигаретой и передвинул рычажок на рулевой колонке. «Дворники» неохотно, рывками поползли по стеклу, со скрипом протирая в грязи мутное окошко. Стеклоомыватель отозвался на нажатие кнопки двумя вялыми струйками, которые тут же иссякли – бачок был пуст. Сквозь коричневую муть впереди показался еще один крутой поворот, и водитель преодолел его, почти ничего не видя, с небрежной уверенностью опытного гонщика – преодолел, увы, не за счет своего мастерства, а за счет все того же слепого везения.
Он был неглуп и отлично понимал, что в один далеко не прекрасный день везение ему изменит – изменит так же, как тем, чьи портреты безмолвно глядели ему вслед с крошащейся каменной стены, – но относился к этому с философским спокойствием. Смерти все равно не избежать; она наступит в заранее определенный день и час, минута в минуту, и способа отсрочить то, что написано на роду, не существует. Он дрался с албанцами в Косово, пережил натовские бомбежки и многое, многое другое. Он точно знал цену человеческой жизни; цена эта колебалась в зависимости от курса доллара и цен на оружие, боеприпасы и горючее, но, несмотря на все эти колебания, всегда оставалась мизерной: цена автоматной пули, цена осколка ручной гранаты, цена прохудившейся резиновой трубки, из которой капля за каплей вытекает тормозная жидкость, цена удара ножом из-за угла – цена собачьего дерьма, одним словом. Дорожить жизнью в мире, где от тебя ничего не зависит, – бессмысленная трата нервных клеток, а сидевший за рулем старенькой «юго» человек не любил бессмысленных действий.
Сигарета дымилась в уголке его красиво очерченного рта. Дым щипал левый глаз, заставляя щуриться, и ни капельки не согревал. Водитель вынул сигарету изо рта и стряхнул с нее пепел, нимало не заботясь о том, куда он упадет. Изношенный движок упрямо тарахтел, вращая обутые в давно облысевшую резину, тронутые ржавчиной колеса. Одно было хорошо: непривычно низкая для здешних мест температура воздуха почти на сто процентов гарантировала, что двигатель не перегреется на кажущемся бесконечным подъеме. Но и это водителя тоже не очень-то волновало: машина, как и он сам, привыкла к крутым и извилистым горным дорогам. Даже летом, в самое пекло, она так же уверенно карабкалась по серпантину, тарахтя и отчаянно дымя, в то время как новехонькие русские «Лады», а порой и европейские автомобили – те, что постарше, – стояли, остывая, с поднятыми капотами в редких придорожных «карманах».
Долина, по дну которой, извиваясь, текла невидимая с дороги река, заметно сузилась. Теперь водитель увидел на противоположной стороне ущелья тонкую нитку железной дороги, которая, вынырнув из круглого, облицованного бетонными плитами устья тоннеля и перемахнув через бездонную расселину по ажурному стальному мостику, скрывалась в новом тоннеле. Где-то здесь, недалеко от Подгорицы, около месяца назад произошла катастрофа: везение изменило машинисту пригородного поезда, и на крутом вираже состав нырнул в пропасть со стометровой высоты. Позже следствие установило, что машинист не сбросил скорость перед поворотом… как будто, пропади оно все пропадом, могла существовать какая-то иная причина! Ведь и сам машинист, и его помощник были сербами, а значит, обожали быструю езду и точно знали, что человеческая жизнь ничего не стоит…
«Дворники» все еще со скрипом возили изношенными резинками по ветровому стеклу, ровным слоем размазывая грязь. Их судорожные движения раздражали, а толку от них не было почти никакого: дорога впереди виделась как будто сквозь густой грязно-коричневый туман. Нужно было остановиться и протереть стекло специально припасенной для такого случая тряпкой, но остановиться было негде: справа до самого неба громоздилась отвесная, схваченная металлической сеткой, крошащаяся скала, а слева манила, приглашая отправиться в полет, обнесенная стальным барьером, без малого двухсотметровая пропасть. И – ни малейшего намека на обочину…
Водитель с раздражением выключил стеклоочистители. Щетки косо замерли посреди стекла, судорожно дернулись, подвинувшись на пару сантиметров книзу, затем дрогнули еще раз и остановились окончательно – совсем не там, где им полагалось бы находиться в выключенном положении. Ткнув окурок в переполненную пепельницу, мужчина за рулем покосился на одометр. Если верить показаниям этого прибора (который почти наверняка привирал), до ближайшей стоянки было километров пять, а то и все восемь. Остановиться здесь, на крутом серпантине, где видимость от поворота до поворота составляла от силы метров пятьдесят, было бы чем-то вроде игры в русскую рулетку. Поездки к побережью и обратно всегда здорово смахивали на эту веселую игру, а остановка в неположенном месте была еще одним патроном, вложенным в барабан приставленного к виску револьвера.
Уклон сделался круче, водитель почувствовал это по тому, как замедлился ход машины. Он перешел с четвертой передачи на третью раньше, чем двигатель начал спотыкаться; «юго» зарычала и, выбросив из ржавой выхлопной трубы густое сизое облако, упрямо продолжила подъем. Снега, по счастью, выпало мало: он пятнами белел на склоне, во впадинах между камнями, а на дороге его не было вовсе, что позволяло лысым покрышкам «юго» худо-бедно справляться со своей задачей. Водитель знал, что скоро дорога станет ровнее, а потом и вовсе пойдет под уклон, спускаясь с отвесной горной стены к побережью.
Там, на побережье, примерно на полпути между Котором и Баром, расположен клочок ровной земли, некогда служивший базой югославских ВВС, а с некоторых пор превратившийся в гражданский аэропорт, обслуживающий в основном туристские чартерные рейсы. Черногория – страна, давно живущая за счет туристов. Настоящей промышленности здесь нет – парочка каменоломен, разумеется, не в счет, – а земледелие в краю, где участки относительно ровной земли можно пересчитать по пальцам, сводится к выращиванию оливковых деревьев на рукотворных террасах. Зимой этот край впадает в спячку – туристам здесь делать нечего, и рейсы из единственного здешнего аэропорта отправляются крайне редко. На один из этих рейсов и намеревался успеть водитель потрепанной «юго», взятой им напрокат в Подгорице.
Билет на самолет лежал во внутреннем кармане его пальто вместе с паспортом и официальным приглашением, которое подписал секретарь московского отделения Общества российско-сербской дружбы.
Смуглое бородатое лицо водителя расплылось в невольной улыбке. Ощущать себя официальным лицом, представителем международной общественной организации было ему в новинку, но он полагал, что как-нибудь справится с поставленной задачей, не ударит лицом в грязь. Тем более что никаких дипломатических ужимок от него в Москве не потребуется – все давно обговорено, решено и подписано без него. Ему же останется только с умным видом валять дурака на публике, отрабатывая обязательную программу – пара-тройка официальных заседаний с заученными речами, экскурсия по Москве, непременное «Лебединое озеро» в Большом театре, банкет – скорее всего не один… Итого – три дня активного отдыха за счет принимающей стороны; три дня публичного, не слишком обременительного лицедейства, призванного замаскировать простой и будничный факт передачи из рук в руки некоего чемодана, содержимое которого поможет хотя бы отчасти разрешить некоторые давно наболевшие проблемы – в Косово, например, и не только там…
При мысли о том, как будут решаться упомянутые проблемы, руки в тонких кожаных перчатках с огромной силой сжали руль, а темно-карие, почти черные глаза превратились в узкие щелочки, как будто водитель смотрел на врага через прорезь автоматного прицела. На скулах заиграли желваки, извилистый шрам на левой щеке побелел, став заметнее, чем обычно. Лиха беда начало; обремененные собственными проблемами, русские не могут, как встарь, помочь сербским братьям выбить мусульманских захватчиков с их земли, не могут открыто встать плечом к плечу с единоверцами и скрепить вековую дружбу вражеской кровью. Политика, чтоб ей пусто было… Но политика – палка о двух концах. Русские деньги будут использованы с умом; судя по тому, как обставлена переброска денег, начавшийся процесс управляется с российской стороны весьма влиятельными лицами, и в дальнейшем можно ожидать новых поступлений.
Политика!
Водитель «юго» не без удовольствия предвкушал эти три дня в Москве, где до сих пор ему не довелось побывать ни разу. Конечно, русские поступили не очень-то красиво, оставив сербских братьев один на один с натовскими бомбардировщиками и кровожадными бандами албанских боевиков, однако их можно было понять: после распада Советского Союза им самим приходилось несладко и от былой военной мощи остались одни воспоминания. Как ни крути, они были сербам братьями, а между братьями случаются и размолвки, и ссоры… и примирения. К тому же правительство и народ не одно и то же. Бородатый водитель «юго» знал об этом не понаслышке: в отряде, которым он когда-то командовал, русских было чуть ли не два десятка – добровольцев, приехавших бескорыстно помочь братьям, всеми правдами и неправдами просочившихся через границы и кордоны и бившихся так, словно они защищали родной дом.
Рукой в перчатке он дотронулся до шрама на щеке. Если бы не русский парень, москвич по имени Юра, дело не обошлось бы одним только шрамом. Вообще-то, албанец, оставивший Слободану Драговичу эту памятную отметину, имел явное и недвусмысленное намерение перепилить ему глотку своим зазубренным тесаком. Поскольку Слободан в тот момент был оглушен взрывом и не вполне соображал, на каком свете находится, этот кровожадный замысел имел все шансы на успех… Если бы не Юра, раскроивший ублюдку череп прикладом своего разряженного автомата, а затем на плечах вынесший серба из-под шквального огня. Где он сейчас, что делает? Собираясь в эту поездку, Слободан Драгович отправил по оставленному Юрой адресу письмо, но ответа не получил…
Встречный грузовик снова залепил ветровое стекло грязными брызгами. Беззлобно выругавшись, Драгович включил «дворники» и машинально вдавил кнопку пустого стеклоомывателя. Где-то под капотом противно заныл работающий вхолостую электрический моторчик, сопла разбрызгивателя выплюнули по паре капель, и этим дело кончилось. Моющей жидкости, чтобы наполнить бачок, у Слободана не было, зато в дорожной сумке лежала бутылка минеральной воды. На худой конец сойдет. Пока эта керосинка на ходу, тепло от мотора не даст воде в бачке замерзнуть, а потом хоть трава не расти – добравшись до аэропорта, он просто бросит драндулет на стоянке, откуда его заберет сотрудник прокатного бюро. И если у этого умника на обратном пути возникнут проблемы с очисткой ветрового стекла, претензии пусть высказывает своему начальству в Подгорице… если везение ему не изменит и он доберется до столицы живым.
Впереди, едва различимая сквозь размазанную по стеклу грязь, показалась стоянка – просто треугольный пятачок каменистой земли в естественной выемке скалы, местечко, где можно было остановиться, не рискуя быть размазанным по шоссе вынырнувшим из-за поворота попутным грузовиком. Там уже стояла одна машина – точно такая же трехдверная «юго», как и та, на которой ехал Слободан, только не желтая, а грязно-белая. Капот был поднят, из-под него, как водится, торчал обтянутый джинсами зад водителя. Сворачивая на стоянку, Драгович даже сквозь покрывавшую ветровое стекло грязь разглядел оставленную белой «юго» дорожку пролитого моторного масла. Черные масляные пятна свежо блестели; на каменистой почве рядом с передним колесом стояла пятилитровая пластиковая канистра дешевого «маннола». Зрелище было привычное; по правде говоря, Слободан сильно подозревал, что и ему не мешало бы проверить уровень масла в поддоне. Да только что с того? Запасной канистры-то у него все равно нет! Разве что перекупить у владельца белой «юго» остатки его «маннола»… Впрочем, имея такую течь, как у него, сам Слободан ни за что не расстался бы даже с сотней граммов моторного масла: человеколюбие – это, конечно, хорошо, а своя рубашка к телу ближе.
Он загнал машину на мизерную стоянку с беспечной ловкостью ветерана горных трасс, едва не задев крылом торчащий из-под капота белой «юго» зад водителя. Но тот даже ухом не повел, из чего следовало, что он также имеет честь быть достойным сыном сербского народа. Изо всех сил надавив на вяло реагирующую педаль тормоза, Слободан остановил свой тарахтящий драндулет в каком-нибудь сантиметре от растрескавшейся каменной стены и как следует затянул ручной тормоз. Надежнее было бы поставить машину на первую передачу, но для этого следовало заглушить мотор, а Слободан не без оснований побаивался, что снова завести его окажется непросто. Поэтому, выбравшись из машины с грязной тряпкой в руке, он первым делом подобрал на обочине подходящий по размеру камень и сунул его под заднее колесо. При том что площадка была почти ровная, можно было надеяться, что теперь машина никуда не денется.
Зайдя спереди, Драгович принялся протирать грязное ветровое стекло. Грязь уже успела подсохнуть и вытиралась легко, не размазываясь. Водитель другой машины все возился под капотом; «Привет, земляк!» – крикнул ему Слободан, и тот, не оборачиваясь, приветственно поднял в ответ перепачканную ладонь с зажатым в ней куском промасленной ветоши. Помощи он не просил, и это было хорошо. Конечно, в случае необходимости Слободан сделал бы для попавшего в беду земляка все, что было в его силах, но тогда самолет почти наверняка улетел бы без него. Если бы не это, Драгович сам предложил бы незнакомцу помощь, но в теперешней ситуации предпочел промолчать – слишком многое зависело от благополучного завершения этой поездки.
Кое-как оттерев лобовик, Слободан распахнул правую дверцу, бросил грязную тряпку на резиновый коврик и достал из сумки пластиковую полуторалитровую бутылку минеральной воды. С треском отвернув колпачок, он сделал пару глотков из горлышка, радуясь тому, что, покупая питье в дорогу, остановил свой выбор на минералке, а не на какой-нибудь пепси-коле. Хорош бы он был, пытаясь смыть грязь с ветрового стекла двумя струйками сахарного сиропа!
Он поднял капот, закурил и наклонил бутылку над горловиной пластикового бачка стеклоомывателя. Минералка, пузырясь и булькая, потекла в пустую емкость. От работающего двигателя тянуло сухим теплом. Отвесные скалы обступали крошечную стоянку со всех сторон; они были так высоки, что их верхний край даже на противоположной стороне пропасти можно было разглядеть, только запрокинув голову. Из-за этого создавалось довольно странное впечатление: казалось, что Слободан Драгович остановил свою машину не под открытым небом, а в огромном и мрачноватом помещении с очень высокими потолками, вроде гигантского и основательно запущенного готического собора.
Перелив воду в бачок, он бездумно отбросил опустевшую бутылку, и ветер покатил ее по каменистой земле стоянки. Бутылка выкатилась на дорогу, пересекла проезжую часть и чуть было не свалилась в пропасть, но застряла, упершись в пучок жесткой сухой травы, пробившейся из трещины в камне возле стальной опоры ограждения. Слободан с лязгом захлопнул капот и стрельнул окурком в сторону бутылки, но, конечно, не попал – зимний ветер сбил чересчур легкий метательный снаряд с курса, заставил его по дуге уйти в сторону и ткнуться в растрескавшийся асфальт. Окурок рассыпался снопом искр, который вытянулся по ветру, почти параллельно земле, и тут же погас.
Проводив его взглядом, Драгович повернулся, чтобы напоследок посмотреть, как дела у соседа. Тот, похоже, уже устранил неисправность, а может быть, просто отчаялся решить проблему своими силами. Как бы то ни было, он уже выбрался из-под капота и теперь стоял к Слободану лицом, вытирая грязные руки куском ветоши. Роста он был примерно такого же, да и фигурой походил на него – те же широкие плечи и узкие бедра при отсутствии лишней мышечной массы, которая от нечего делать приобретается в тренажерных залах. Одет он был в джинсы и короткую теплую куртку; длинные, как у самого Драговича, и такие же темные волосы рассыпались, почти полностью скрывая смуглое лицо.
– Все в порядке, друг? – спросил Слободан, чтобы не показаться невежливым.
– Да, – ответил незнакомец, – все в порядке.
Он тряхнул головой, отбрасывая со лба волосы, и Слободан увидел его лицо. Оно показалось ему странно знакомым; он был почти уверен, что видит это лицо чуть ли не ежедневно, но при этом никак не мог вспомнить, где и при каких обстоятельствах это происходит. Смуглая кожа, темные глаза, густые черные брови, аккуратно подстриженные усы и борода вызывали чувство похожее на дежа вю; Драгович открыл рот, чтобы поведать незнакомцу о своем недоумении, но тот вдруг слегка повернул голову, позволив Слободану увидеть свою левую щеку. Там, на щеке, виднелась извилистая полоска шрама, которую ни с чем нельзя было перепутать.
– Что это значит? – спросил Драгович, поняв, что смотрит на себя самого.
Вопрос был лишний; Слободан понял это раньше, чем незнакомец, казавшийся его зеркальным отражением, вынул из кармана своей короткой зимней куртки пистолет. Не тратя времени на восклицания и мелодраматические жесты, Драгович бросился бежать – мимо своей машины, через дорогу и дальше, к пропасти. Прыжок с двухсотметрового обрыва, конечно, не мог его спасти, зато, если бы Драгович успел, замысел его двойника рассыпался бы как карточный домик. Такая смерть превратила бы всю эту рискованную затею в пустую трату времени, поэтому Слободан Драгович бежал изо всех сил.
Это был жест отчаяния, бесполезный, как все подобные жесты. Резкий ветер подхватил и унес к перевалу звук одинокого выстрела, медная гильза звякнула, ударившись о блок цилиндров белой «юго». Пуля настигла Слободана Драговича в полутора метрах от разделительной полосы. Она попала в затылок, вызвав мгновенную смерть, и сведенное страшной судорогой тело рухнуло на асфальт с глухим деревянным стуком, прямое и твердое, как сосновое полено.
* * *
– Ты понимаешь, что без ножа меня режешь? – раздраженно спросил Гаврилыч.
Он умел разговаривать, почти не шевеля губами, а чувства свои всегда скрывал так, словно их у него и вовсе не было. За это начальника службы безопасности казино «Фортуна» Алексея Гавриловича Одинцова за глаза называли Деревом – только те, разумеется, кто плохо его знал, а таких было большинство.
Юрий Алехин относился к числу тех немногих, кто понимал Гаврилыча хорошо и был способен угадать, что он чувствует в той или иной ситуации. При том что лицо начальника охраны, как всегда, ничего не выражало, а голос звучал спокойно и ровно, как магнитофонная запись в вагоне метро, Юрий видел, что Гаврилыч не просто раздражен, а почти взбешен.
– Все понимаю, Гаврилыч, – сказал он виновато. – Но это же всего на пару часов. За это время никто даже нарезаться как следует не успеет.
Гаврилыч коротко дернул щекой, что, по идее, должно было выражать ироническое сомнение. Действительно, пара часов – срок приличный. Если хорошенько постараться, за это время можно успеть и напиться вдрызг, и проиграть все, что у тебя есть, вплоть до нижнего белья, и даже устроить по этому поводу громкий дебош с ломанием мебели и битьем зеркал. Что уж говорить о попытке ограбления, которое в большинстве случаев просто невозможно предвидеть!
– Прости, Гаврилыч, – снова заговорил Юрий, предвосхищая очередной вопрос начальника, – так вышло, что предупредить заранее я не мог. Сам ничего не знал до сегодняшнего дня, представляешь? Людка, зараза… Мы ж полгода как развелись, ты в курсе? Ну вот… Почта на мое имя до сих пор на старый адрес приходит. Письмо уже месяц на полке в прихожей валяется, а она, видишь ли, только вчера о нем вспомнила! Слава богу, что не выбросила… Ну, я читаю: туда-сюда, общество российско-сербской дружбы, возможно, приеду, когда – пока неизвестно… Ну я в это общество: так, мол, и так, не в курсе, когда такой-то приезжает? А они мне и поднесли сюрпризец: сегодня, в девятнадцать двадцать! Не хотели, суки, говорить, насилу добился. Ну, пойми, не могу я его не встретить! Ведь снова потеряемся, Гаврилыч! Такой случай раз в жизни бывает!
Гаврилыч, который до сих пор смотрел прямо перед собой в кирпичную стену с таким пристальным вниманием, словно силился разобрать начертанные на ней невидимые письмена, повернул голову и посмотрел на Юрия с некоторым интересом.
– Кто он тебе?
Алехин поскреб макушку.
– Да как сказать – кто? Кто… Воевали мы вместе – видишь, какая ботва.
– Где?
– Воевали-то? Да, гм… Ну… Словом, там. У них.
– И что? – спросил Гаврилыч, поджигая сигарету.
Необычная разговорчивость начальника охраны приободрила Алехина: похоже, это был добрый знак. Впрочем, если бы договориться с Гаврилычем не удалось, Юрий все равно поехал бы в аэропорт. Платили в казино неплохо, но, черт возьми, не все на свете продается за деньги!
– Понимаешь, он мне как брат. Я его, грешным делом, на своем горбу выволок…
– Откуда?
– Сам знаешь откуда, – уже немного разозленный этим флегматичным допросом, бухнул Юрий. – В лошадки мы от нечего делать играли!
– Дырка в спине у тебя тоже оттуда, рысак орловский? – хладнокровно осведомился Гаврилыч, который, по слухам, сам мог похвастаться весьма приличным набором похожих отметин.
– Не-а, – остывая, ответил Алехин, – это в другой раз. Сопляк какой-то стрельнул из-за угла… Метр с шапкой, как он этот автомат в руках удержал – ума не приложу!
– И что? – снова спросил Гаврилыч, невозмутимо дымя сигаретой.
Юрий подавил острое желание врезать кулаком прямо по этой сигарете.
– Что-что, – сдерживаясь, проворчал он. – Надавали засранцу по шее, уши оборвали и отправили к маме. Что еще с ним, сопляком, делать?
– Ну и дураки, – заметил Гаврилыч. – Маленькие засранцы имеют неприятное свойство вырастать в больших говнюков.
– Это уж точно, – согласился Юрий, так пристально глядя ему в глаза, что намека не понял бы только полный идиот. – Так ты меня отпустишь?
– А если не отпущу? – с интересом спросил начальник охраны.
– Значит, сам поеду, и можешь тогда увольнять меня к чертовой матери!
– Ответ неверный, – с непонятным Юрию удовлетворением заявил Одинцов. – Ты забыл сказать, что перед отъездом набьешь мне морду. Ладно, катись. В твоем распоряжении, – он посмотрел на часы, – два с половиной часа. Не вернешься вовремя – пеняй на себя.
– Гаврилыч, ты – человек! – с чувством произнес Алехин.
– Да ну? – с прохладцей удивился начальник охраны, повернулся к Юрию спиной и, дымя сигаретой, зашагал прочь.
Дряхлая «семерка» долго квохтала стартером, но в тот момент, когда Алехин уже начал побаиваться, что только зря угробит новенький аккумулятор, схваченный жестоким морозом двигатель все-таки ожил и заревел так, что случайные прохожие испуганно шарахнулись в стороны. Водитель поспешно сбросил газ, включил указатель поворота, врубил передачу и осторожно тронул машину с места. Громко хрустя смерзшимся снегом, «семерка» выбралась из грязного сугроба на расчищенную дорогу и, понемногу набирая скорость, покатилась в сторону аэропорта.
К счастью, желающих выехать из Москвы на ночь глядя, да еще в такую погоду, было совсем мало, и Юрий вырвался на Кольцевую, ни разу не угодив в пробку. Он гнал машину так быстро, как это позволяли дорожные условия, предвкушая скорую встречу с боевым товарищем. Конечно, Слободан прибывает в Москву как официальное лицо и наверняка будет сильно занят, однако не может такого быть, чтобы он не выкроил вечерок для старого друга! Зная Драговича, Юрий мог предположить, что в чемодане у него почти наверняка припасена литровая бутылочка «сербской лютой» – чистой, как слеза, пятидесятиградусной водки, которую можно пить литрами, почти не пьянея, и которая зато в полный голос заявляет о себе наутро. Да как заявляет!..
И лежит эта заветная бутылочка в углу чемодана, конечно же, не для какого-нибудь чинуши из общества какой-то там дружбы, а для настоящего, проверенного огнем и кровью друга – для Юрия Алехина, и ни для кого больше. И выпита она будет не в дорогом кабаке, не под стук столовых приборов, рев ресторанной музыки и бессмысленные заверения в вечной дружбе двух братских народов, а с глазу на глаз, в полутемной прокуренной кухне, под задушевный разговор о том, что дорого обоим – так дорого, что дороже этого нет ничего на всем белом свете…
Алехин представил себе этот разговор и будто наяву услышал полузабытые звуки сербской речи, которая только поначалу кажется непонятной, а когда к ней чуть попривыкнешь, становится почти неотличимой от родного русского языка. Они и пишут-то почти по-русски, кириллицей, только вот в последнее время зачем-то выдумали писать то же самое латинскими буквами – повторяют, значит, для особо тупых приверженцев западного образа жизни…
В аэропорту он втиснул машину на вечно переполненную, покрытую перемолотым колесами грязным снегом стоянку, запер дверь и поспешил в зал ожидания. Здесь он узнал, что чартерный рейс из Черногории прибывает по расписанию, благо погода стояла хоть и морозная, но ясная и безветренная, как по заказу. Это означало, что он вполне успеет перекинуться со Слободаном парой слов, дать ему свой новый адрес и номер телефона и условиться о встрече, а потом вернуться в казино за добрых полчаса до истечения установленного Гаврилычем срока.
Встречающие из общества российско-сербской дружбы были тут как тут – два мордатых мужика, с виду стопроцентные зажравшиеся чинуши, и толстая некрасивая тетка в очках – такая же чинуша, как ее коллеги, разве что не в штанах, а в юбке. Тетка была при цветах, а один из мужиков маялся с картонным плакатиком, на котором красовалась выведенная толстым маркером надпись по-сербски: «Слободан Драгович». Фамилия была написана с ошибкой, но Алехин не стал подходить к этой компании и указывать на неточность: ему хватило недавнего телефонного разговора. Человек, у которого Алехин пытался узнать время прибытия Драговича в Москву, ни в какую не желал делиться с ним информацией, как будто это был невесть какой оборонный секрет, и сдался только после того, как Юрий пообещал приехать к нему в офис лично и изукрасить его, как Бог черепаху. Видимо, это обещание прозвучало убедительно, а охрана офиса оставляла желать лучшего, так что нужную информацию Юрий все-таки получил. Он не исключал, что его телефонный собеседник находится среди встречающих, и потому старался держаться от этой компании подальше – как говорится, во избежание ненужного кровопролития.
Он стоял в сторонке, разглядывая троих деятелей, претендовавших на монополию в области российско-сербской дружбы, и гадал, что связывает Слободана с этими людьми. Впрочем, даже он, простой солдат, понимал: в наше время худой мир лучше доброй ссоры. Автомат хорош, когда враг стоит у твоего порога и надо дать ему по зубам, да так, чтоб уши отклеились. Еще он незаменим, если ты взываешь о помощи, а все кругом притворяются глухими, если надо обратить на себя внимание, заставить больших людей прислушаться к тому, что ты можешь им сказать. А вот, когда эта цель достигнута, наступает самое время забросить оружие за спину и заняться политикой. Потому что, если этого не сделаешь ты, за тебя это сделают другие – те, кому глубоко плевать и на тебя, и на твой автомат, и на дырки в твоей шкуре, и на то, что ты хотел сказать всему миру. Профессиональные политики, любители загребать жар чужими руками, уж они-то своего не упустят! Поэтому Слободан, наверное, правильно поступил, сменив камуфляж на деловой костюм и занявшись политикой. Тем более что он из тех, кто, если понадобится, в любой момент готов вынуть свои походные сапоги из шкафа и доказать всем желающим, что не разучился управляться с ручным автоматическим оружием…
«Да наплевать на все это! – подумал Юрий, присаживаясь на мягкий диванчик в углу и нетерпеливо поглядывая на часы. – Политик, бизнесмен, охранник в казино – какая разница? Слободан – такой парень, на которого можно положиться, в какую одежку его ни наряди!»
Он знал, конечно, что люди меняются под воздействием обстоятельств, однако письмо Драговича, с большим опозданием переданное ему бывшей женой, было написано прежним Слободаном, который, казалось, сам еще не до конца освоился в новой для себя роли официального лица, главным оружием которого является не автомат, а хорошо подвешенный язык. Это было теплое, дружеское письмо; чувствовалось, что Слободан скучает по товарищу не меньше, чем Юрий – по нему.
Бесстрастный женский голос из репродукторов объявил, что рейс из Черногории совершил посадку по расписанию. Алехин посмотрел на часы. Опоздание составляло всего три минуты; впрочем, его часы могли спешить. Он встал с диванчика и не спеша двинулся к пассажирскому выходу, все еще стараясь держаться подальше от встречающих Драговича чинуш с их дурацким плакатом и еще более дурацким букетом. «Цветов он не дарит девчатам, они ему дарят цветы», – вспомнилось ему. Не к месту всплывшая строчка из старой песни немедленно приклеилась как банный лист и стала, бесконечно повторяясь, вертеться на самом кончике языка – того и гляди, запоешь вслух. А песенка-то и впрямь была не к месту: тем, кто погиб от албанских пуль и американских бомб, до сих пор не поставили ни одного, даже завалящего памятника. И наверное, еще не скоро поставят, если вообще когда-нибудь соберутся это сделать…
«Плевать, – снова подумал Юрий Алехин. – Не за памятники же мы дрались, в конце-то концов…»
Пассажиров на борту сербского самолета оказалось кот наплакал, так что Слободана Драговича Юрий разглядел и узнал сразу. Он порядком изменился за эти несколько лет, даже походка стала какой-то другой. Свою вороную непокорную гриву он подстриг, так что волосы теперь не доставали до плеч, и бороду с усами тоже подровнял, облагородил – теперь это была не разбойничья бородища, в которой вечно торчал мелкий лесной мусор, а аккуратная шкиперская бородка. Даже не бородка, а скорее тщательно ухоженная щетина в модном стиле «гранж»…
Но смуглое горбоносое лицо осталось таким же, и знакомый извилистый шрам на левой щеке ничуть не изменился. Памятный был шрам. Юрий сам зашивал глубокий, до кости, порез обыкновенной швейной иголкой с самой обыкновенной ниткой, пока Слободан лежал без сознания в развалинах оставленного хозяевами дома. Зашито было, конечно, далеко не лучшим образом, но более квалифицированного хирурга, чем Юрий Алехин, в тот момент поблизости, увы, не оказалось. Зато чужие танки были рядышком, лязгали и скрежетали гусеницами чуть ли не прямо за стенкой, и не нашлось под рукой ничего, чем можно было бы по ним гвоздануть. Потому, наверное, они со Слободаном и уцелели, что гвоздануть было нечем…
Подняв ладонь в приветственном жесте, Юрий Алехин двинулся наперерез своему боевому товарищу, который уже заметил банду с букетом и плакатиком и с вежливой улыбкой направлялся ей навстречу. Алехин ускорил шаг и окликнул друга, пытаясь привлечь к себе внимание. Драгович повернул голову, скользнул по его лицу равнодушным, неузнающим взглядом и спокойно прошел мимо.
«Вот дьявол, – с досадой подумал Юрий, глядя, как Слободан пожимает протянутые руки чинуш и с поклоном принимает поднесенный очкастой бабой букет, – неужели я так сильно изменился? А может, он обиделся, что я не ответил на его письмо? Да ну, не такой он дурак! Просто не узнал, только и всего…»
Действительно, с момента их последней встречи прошло уже довольно много времени, да и Юрий почти наверняка запомнился Драговичу этаким небритым, вечно закопченным чучелом в камуфляже, с автоматом поперек груди и в прожженном десантном тельнике. Теперь было совсем другое дело: он заматерел, заметно раздался вширь, обзавелся аккуратной прической и цивильным костюмчиком – словом, сделался таким же, как все, аж самому тошно.
Юрий подошел ближе и, чтобы разом покончить с недоразумением, окликнул Слободана по-сербски. Драгович повернул к нему равнодушное, слегка удивленное лицо; вместе с ним повернулись и чинуши – все разом, как по команде «равнение направо».
– Земляк? – холодноватым тоном кинозвезды, стремящейся поскорее избавиться от назойливого поклонника и в то же время сохранить лицо, спросил Драгович. Голос у него тоже был какой-то не тот. Изменился его тембр, да еще и улавливался какой-то смутно знакомый акцент, которого раньше не было и в помине. – Извините, я очень спешу.
– То есть как это «спешу»? – возмутился Алехин. – Это Юрка! Ты что, забыл меня?
– Простите, не припоминаю, – равнодушно сказал Драгович и, отвернувшись, принялся очаровывать очкастую бабищу, которая так и таяла в лучах его белозубой улыбки.
Вся компания потихонечку двинулась к выходу из терминала. Один из чиновников на правах радушного хозяина вцепился в дорожную сумку Драговича и после короткого препирательства завладел ею с видом победителя. Второй чинуша – тот, что с плакатиком, – задержался, чтобы отшить Юрия, который в полной растерянности плелся следом, не вполне понимая, куда и, главное, зачем идет.
– Ну, куда вы, куда? – раздраженно заговорил чиновник, загораживая Алехину дорогу своим дурацким плакатиком. – Вы же видите, тут не до вас!
От него за версту разило дорогим одеколоном, а главное, голос его был Юрию знаком. Именно этот голос буквально несколько часов назад хамил ему по телефону.
– Вы не понимаете, – сдерживая вполне естественный в сложившейся ситуации зуд в кулаках, терпеливо сказал ему Юрий. – Мы же были братья, я же ему жизнь спас!
– Братья, сватья, – пренебрежительно пробурчал чинуша. – Жизнь спас… И что тебе теперь надо – денег? Домой иди, пока я милицию не вызвал! Не видишь, тут официальное мероприятие!
Произнося последнюю фразу, он чувствительно пихнул Юрия в грудь своей картонкой, но Алехин этого даже не заметил.
– Что ты сказал? – вкрадчиво переспросил он, почти не слыша собственного голоса из-за внезапно начавшегося звона в ушах. – А ну, повтори, б…ская харя, что ты там проквакал про деньги?
Чинуша верно оценил ситуацию. У Юрия разом одеревенели лицевые мускулы, сведенные, будто судорогой, гримасой застарелой ненависти ко всей этой кабинетной сволочи, привыкшей свысока поплевывать на тех, кто своими телами защищает ее от пуль.
– Э, э! – испуганно воскликнул деятель с плакатом, поспешно отступая на шаг. – Ты чего, психованный? На нары захотел? Милиция!!!
– Зови уж заодно и доктора, – посоветовал ему Алехин, одним плавным шагом покрывая разделявшее их расстояние и точным, заученным движением посылая вперед налившийся чугунной тяжестью, стремительный и твердый, как пушечное ядро, кулак.
Глава 2
Скоростной лифт с мелодичным звонком причалил к площадке десятого этажа. Толчок, с которым остановилась кабина, был почти неощутим. В окошечке электронного табло зажглась рубиновая десятка, двери беззвучно раздвинулись, и плечистый неразговорчивый охранник первым шагнул в ярко освещенный коридор.
Второй охранник, уже стоявший на страже возле шахты, едва заметно кивнул своему коллеге, сигнализируя, что все в порядке, а тот, в свою очередь, едва заметно кивнул переводчику.
– Все в порядке, синьор Манчини, – с улыбкой произнес переводчик то, что было очевидно и без него. – Можно выходить.
– Витторио, – поправил синьор Манчини, по привычке осматривая свое отражение в большом зеркале, что украшало заднюю стенку кабины. – Меня зовут Витторио. Нам с вами, Дмитрий, предстоит провести бок о бок целую неделю, поэтому, прошу вас, давайте хотя бы в неофициальной обстановке обойдемся без лишних церемоний.
Переводчик, рослый молодой человек, шириной плеч ничуть не уступавший стоявшим в коридоре охранникам, молча наклонил голову, выражая согласие. Ему было все равно, как называть высокопоставленного итальянского гостя. Если родственник самого Сильвио Берлускони, занимающий видный пост в итальянском министерстве культуры и прибывший в Москву с рабочим визитом, желает, чтобы его запросто называли по имени, так тому и быть. Тем более что назавтра он вряд ли припомнит, что после данного в его честь банкета пытался побрататься с простым переводчиком – вон, глаза в разные стороны смотрят, нализался как зюзя…
Синьор Витторио Манчини действительно выпил лишнего и сам это чувствовал. Ему пришлось очень сильно сосредоточиться, чтобы отражавшаяся в зеркале смутная, расплывчатая фигура прояснилась и обрела его черты. Костюм, кажется, был в порядке, если не считать расстегнутого пиджака и неплотно затянутого галстука, а вот все остальное… м-да… Сложная конструкция из тщательно уложенных длинных прядей, призванная маскировать обширную лысину, развалилась, волосы торчали в разные стороны как попало, вследствие чего голова синьора Витторио отдаленно смахивала на голову порядком облысевшей Медузы Горгоны. Лицо нехорошо раскраснелось, и синьору Витторио пришлось приложить немалое усилие, чтобы придать лицу более или менее приемлемое выражение. Он кое-как пригладил волосы, подтянул галстук и, стараясь не качаться, гордо вышел из кабины лифта. «Видел бы меня сейчас дядюшка Сильвио», – подумал он, вслед за охранником направляясь к двери своего люкса. Второй охранник топал позади, прикрывая тыл, а слева маячил долговязый секретарь, тоже, без сомнения, имевший прямое и непосредственное отношение к российским спецслужбам. На миг синьор Витторио почувствовал себя арестантом, которого под конвоем ведут в камеру. Честно говоря, в этом не было бы ничего удивительного: пить столько, сколько предлагали хлебосольные русские, синьор Витторио не привык и подозревал, что в таком состоянии мог, мягко говоря, начудить. Воспоминания о заключительной части банкета тонули в приятном жемчужном тумане, который еще не до конца развеялся; о событиях, скрытых этим туманом, синьор Витторио не имел ни малейшего представления, а тот факт, что он добрался до отведенного ему номера на своих ногах, вызывал у него искреннее удивление пополам с гордостью: знай наших!
Это был уже не первый банкет, данный русскими в честь высокого итальянского гостя, но чиновники из министерства культуры, угощавшие синьора Витторио сегодня, превзошли всех своих предшественников. Они пили, как бурлаки; Манчини старался держать ситуацию под контролем, но его собранность и решимость постепенно утонули в море цветистых тостов, составленных таким образом, что не выпить за каждый из них хотя бы глоток было просто невозможно.
После того как номер был тщательно осмотрен сначала обоими охранниками, а затем и переводчиком (что лишний раз подтвердило догадку синьора Витторио о его принадлежности к спецслужбам), итальянец наконец остался один. Из огромного окна гостиной открывался прекрасный вид на ярко освещенную Красную площадь, и синьор Витторио, сняв пиджак и расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, подошел к окну. Он стоял, глубоко засунув руки в карманы брюк, слегка покачиваясь от выпитого, и любовался видом, столь же знакомым по фотографиям и открыткам, сколь и чужим – непривычным глазу теплолюбивого сына солнечной Италии. Снег лежал на зубьях кремлевской стены и на пушистых лапах голубых елей; солдаты почетного караула, неподвижные, как изваяния, прятались от лютой стужи в открытых прозрачных будках. Уши их зимних шапок были подняты, синьор Витторио видел это даже с десятого этажа, и при мысли о том, каково сейчас приходится этим краснощеким крепышам в парадных шинелях, он зябко передернул плечами.
Порывшись во внутреннем кармане висевшего на спинке кресла пиджака, синьор Витторио выудил оттуда сигару, небрежно, вопреки укоренившейся привычке, скусил кончик, выплюнул его на ковер и чиркнул зажигалкой. От дыма его замутило, но это ощущение быстро прошло. Он подумал, что надо бы еще раз просмотреть документы перед завтрашней встречей в российском правительстве, но тут же отказался от этой мысли. Документы готовил не он, а помощники дядюшки Сильвио, и не ему было вносить в эти бумаги поправки. Но даже если бы синьор Витторио имел такие полномочия, мыслительная работа в данный момент была ему явно не под силу: уж очень хорошо постарались деятели русской культуры, знакомя его с некоторыми традициями своего великого народа…
Разумеется, никакой алкоголь не мог помешать синьору Манчини справиться с поставленной перед ним задачей. Так, по крайней мере, считал сам Витторио. В конце концов, он недурно разбирался в живописи и, кроме того, очень надеялся, что ни в Третьяковской галерее, ни в Пушкинском музее, ни в Эрмитаже, который он намеревался посетить через несколько дней, его не станут прямо с порога накачивать водкой. А если попытаются, он просто-напросто откажется: дескать, прошу меня простить, но прибыл я к вам все-таки по делу, а у нас в Италии делами принято заниматься на трезвую голову…
Поймав себя на этой мысли, синьор Витторио понял, что пьян даже сильнее, чем ему казалось. Что за чепуха, в самом деле?! Можно подумать, что русские действительно спаивают его с каким-то злым умыслом… Но это же бессмысленно! Витторио Манчини ничего не покупает и ничего не продает, и русские не получат никакой выгоды, даже если все время своего визита он проведет, валяясь на полу в гостиничном номере и дыша перегаром. Так откуда у него такие странные мысли? Что это – пережитки давно забытой холодной войны или обыкновенная попытка переложить на других вину за собственную невоздержанность? Да, русские щедры на выпивку, но сами они пьют еще больше. Да и как не пить, почти полгода живя по пояс в снегу? От такой погоды даже медведь сопьется…
Попыхивая сигарой, синьор Витторио еще немного постоял у окна, разглядывая занесенные снегом пряничные купола храма Василия Блаженного. Поверх расстилавшейся перед ним панорамы виднелось смутное, прозрачное отражение его собственной фигуры в чистом, несмотря на скверную погоду, оконном стекле. Тлеющий кончик сигары медленно разгорался и гас, как позиционный огонь самолета. Подумав о самолете, синьор Витторио вспомнил, что полеты над Москвой до сих пор запрещены – всему виной полузабытый скандал с этим чудаком Рустом, который посадил свой легкомоторный самолетик прямо здесь, на Красной площади. Да, во времена крушения империй такие чудеса, увы, не редкость. И все-таки русские – симпатичные ребята. По крайней мере, если брать их по одному и рассматривать по отдельности…
Придя к такому выводу, синьор Витторио решил, что пора спать. Он положил сигару в пепельницу, развязал и бросил поверх висевшего на спинке кресла пиджака свой модный шелковый галстук, а затем, двигаясь не совсем уверенно, переоделся в халат и двинулся в ванную. Дверь за ним закрылась, и стало слышно, как из душа полилась вода. Через минуту из ванной сквозь плеск струй уже доносилось негромкое, довольно мелодичное пение – принимая душ, синьор Витторио любил мурлыкать под нос оперные арии.
Но даже если бы Манчини не имел такой привычки и мылся молча, шум воды все равно помешал бы ему услышать негромкий щелчок электронного замка, которым была оборудована входная дверь номера. Металлическая ручка медленно, осторожно опустилась вниз, дверь приоткрылась буквально на палец. Хорошо смазанные петли не издали ни единого звука, и после секундной паузы дверь открылась шире.
В щель боком проскользнул какой-то человек в приличном, но недорогом костюме и наброшенном поверх него коротком черном пальто с белым шарфом. Длинные, прямые, иссиня-черные, как у индейца, волосы были отброшены назад, открывая смуглое, обрамленное аккуратно подстриженной бородкой, мужественное лицо со светлой полоской старого шрама на левой щеке. На руках у незваного гостя были тонкие кожаные перчатки; правая уверенно и привычно сжимала пистолет с глушителем, а на левом плече висела небольшая дорожная сумка.
Аккуратно прикрыв за собой дверь, незнакомец осмотрелся. Бесшумно ступая по мягким коврам, он прошел в пустую гостиную, заглянул в спальню и, убедившись, что в номере нет посторонних, вернулся в прихожую. Из ванной все еще доносились плеск воды и обрывки оперных арий. Чернобородый взвел курок пистолета и положил ладонь в перчатке на дверную ручку.
Дверь ванной бесшумно распахнулась настежь, оттуда потянуло теплой сыростью. Сквозь пластиковую занавеску виднелись смутные очертания человеческого тела. Чернобородый поднял пистолет и трижды выстрелил. Пение оборвалось, и синьор Витторио Манчини с шумом рухнул в ванну, оборвав и утащив за собой занавеску.
Убийца подошел ближе. Вода продолжала хлестать из душевой насадки, смывая с кафельной стены кровавые брызги. Глаза синьора Витторио были закрыты, вода стекала по щекам, как слезы, на белой эмали ванны виднелся смазанный кровавый след – видимо, итальянец, падая, сильно ударился затылком.
Рука в черной перчатке плавно поднялась, направив пистолет в бледный, облепленный мокрыми прядями волос лоб. Пистолет негромко хлопнул, стреляная гильза со звоном запрыгала по кафельному полу. Полуприкрытое оборванной пластиковой занавеской тело содрогнулось, выгнулось дугой, а затем обмякло и замерло в полной неподвижности.
Оглядевшись, убийца небрежно бросил пистолет с глушителем в мусорную корзину, и тот глухо стукнул, ударившись о пластмассовое дно. Рука в черной перчатке по очереди до упора завернула оба крана, а через пару секунд номер опустел. В ванной медленно остывало тело.
* * *
– Нос ты ему сломал, – сообщил Гаврилыч, рассеянно наблюдая за извивами дымных колец, которые лениво перемещались в конусе света от лампы под старомодным, бархатным с золотыми кистями абажуром.
Алехин осторожно пошевелил плечами. Плечи болели, а также ребра и все остальное. «Хорошая вещь, ментовская дубинка, – подумал он. – Без малого неделя прошла, а болит, как будто дело было вчера. Еще свежи воспоминанья… Вот это и называется: против лома нет приема, окромя другого лома… Козлы».
– А челюсть? – спросил он с надеждой.
– Отделался вывихом, – проинформировал его начальник охраны.
– Жалко, блин, – с искренним разочарованием сказал Алехин.
Одинцов скосил в его сторону ничего не выражающий взгляд и опять сосредоточился на выдувании дымных колечек.
– Кретин, – сказал он, когда запас дыма в его легких иссяк и последнее кольцо, зацепившись за край абажура, порвалось и расползлось в стороны сизым туманом. – Жалко ему. Ты хотя бы понимаешь, что за такие дела у нас за проволоку сажают?
– От сумы да от тюрьмы… – гадая, к чему весь этот разговор, довольно легкомысленно пробормотал Алехин.
– Тоже правильно, – неожиданно легко согласился Гаврилыч. – Но ты все равно дурак. И везет тебе, как всем дуракам.
– Это в чем же, интересно узнать, мне повезло? – удивился Юрий.
– Отвечаю по пунктам, – сказал Одинцов. – Пункт первый. Во-первых, тебе повезло, что менты подоспели вовремя и этого борова ты покалечил не слишком сильно. Иначе сидеть бы тебе, дураку, до второго пришествия.
Протянув руку, он взял со стола плоскую бутылку, наполнил рюмки, вяло отсалютовал своей рюмкой Алехину и выпил залпом, как лекарство. Юрий последовал его примеру. В зале игровых автоматов возили швабрами по полу и негромко переговаривались дневные уборщики, где-то противно жужжал пылесос, из коридора доносился стрекот кассового аппарата – в кассе подсчитывали ночную выручку. Бармен Валера за стойкой, широко зевая, перетирал напоследок стаканы – тянул последние четверть часа перед сменой. Заведение было закрыто на пересменку; снаружи давно наступил день, но тут, за опущенными бархатными портьерами, все еще длилась насквозь прокуренная, хмельная, подсвеченная неяркими цветными огнями ночь.
– Пункт второй, – поставив рюмку на скатерть и одобрительно крякнув, продолжал Одинцов. – Тебе повезло, что минимум трое свидетелей видели и согласились подтвердить, что этот жирный фраер первый тебя толкнул.
– Да ну? – вяло изумился Алехин. – Никогда бы не подумал.
– А зря, – заметил Гаврилыч. – Ты еще слишком молод, чтобы быть о людях такого плохого мнения.
– Видел много, отсюда и мнение, – огрызнулся Юрий.
– Ни хрена ты толком не видел, – спокойно возразил Одинцов. – А что видел, того не понял.
С этим Юрий Алехин согласиться не мог, но и спорить с Гаврилычем не мог тоже. Поговаривали, что Гаврилыч заработал свою первую дырку еще в Афганистане, да и после вывода советских войск не сидел без дела – прошел Приднестровье, Карабах и бог знает что еще, не исключая, разумеется, Чечню. Уволился вчистую по ранению, через фронтовых друзей устроился опером в уголовный розыск, но долго там не задержался – по слухам, не поладил с начальством. Так что жизнь и людей он действительно повидал так, как Юрию и не снилось, и, надо думать, знал, что говорит.
– Пункт третий, – продолжал между тем Одинцов. – Ты был трезв как стеклышко, так что и отнеслись к тебе немного мягче.
– Да уж, – морщась от ноющей боли во всем теле, иронически пробормотал Алехин, – уж куда мягче! Мягче, Гаврилыч, просто некуда…
– Переломы есть? Нету? Ну и не ной. Пункт четвертый: начальник тамошнего отделения милиции – наш человек, афганец. Этот дурак, которого ты в аэропорту отрихтовал, взял и выложил ему все как было, слово в слово – чтобы, значит, ты не отвертелся. Он ведь до сих пор уверен, что ничего обидного он тебе не сказал и что ты на него налетел без всякой видимой причины…
– Жалко, – вздохнул Юрий. – Надо бы разыскать его, объяснить, что к чему. А то ведь убьют дурака однажды. Ментов рядом не окажется, чтобы его тупую жирную задницу спасти, вот и забьют насмерть. Так и подохнет, а за что, почему – не поймет…
– Сиди, толкователь, – осадил его Одинцов. – Без тебя уже растолковали. Доходчиво, на доступных примерах… Даром, что ли, он заявление из милиции забрал?
– Твоя работа? – спросил Юрий.
– Не твое дело. Моя, не моя… Какая тебе разница?
– Ясно, – сказал Алехин. – Значит, это у нас будет пункт пятый… Ну, Гаврилыч, я тебе этого не забуду. За мной должок, так и знай.
– Не такой большой, тебе зал начальник охраны. – Потому что есть еще один пункт, последний. Тебе, дураку, повезло, что этот твой серб тебя не узнал. Если бы узнал или хотя бы сделал вид, что узнал…
Он замолчал и покачал головой, словно будучи не в силах хотя бы предположить, что было бы с Юрием Алехиным, если бы его боевой товарищ Слободан Драгович пожал ему руку в зале ожидания аэропорта. Это была довольно странная пантомима, но Алехин решил, что выяснит, в чем тут соль, немного позже. Сейчас его занимал совсем другой вопрос.
– А знаешь, Гаврилыч, – признался он, – тут такая странная штука… Словом, я не вполне уверен, что этот тип – тот самый Драгович, с которым я вместе воевал.
– Люди меняются, – сказал Одинцов, снова наполняя рюмки.
Это прозвучало спокойно и даже равнодушно, но Юрий знал Гаврилыча не первый день и почувствовал, что тот заинтересовался его сообщением.
– Конечно, меняются, – согласился он. – Но ты пойми, Гаврилыч, я же стоял в шаге от него, в лицо ему смотрел!
– Ну?
– Вот тебе и «ну»! Он меня действительно не узнал, в натуре! Не притворился, как я вначале подумал, а просто не узнал. Глянул, как на пустое место, и пошел себе дальше.
– Жизнь меняет людей, – сказал на это невозмутимый Гаврилыч, – а занятия политикой уродуют. Иногда до неузнаваемости. Или, точнее, до полной потери способности узнавать старых знакомых. Особенно тех, кому ты чем-нибудь обязан. Например, жизнью. Это ж такой долг, с которым, хоть сто лет проживи, не расплатишься! А на кой хрен, скажи ты мне, политику такие пожизненные кредиторы?
– Это верно, – незаметно для себя проглотив содержимое рюмки и даже не почувствовав вкуса, сказал Юрий. – Только я-то его знаю как облупленного! Говорю тебе, он меня точно не узнал! Да и я его, если подумать, тоже, того… не очень-то…
– То есть как это? – смакуя коньяк, удивился Одинцов. – Либо узнал, либо не узнал… Не понимаю, как можно узнать старого знакомого «не очень», наполовину.
– Да я и сам не понимаю! – с досадой воскликнул Алехин. – Ну вот гляди. Зовут его Слободаном Драговичем, это даже у тех придурков, что его встречали, на картонке было написано. Рост, фигура – все его. Лицо тоже – черные волосы, прямые, нос с горбинкой, борода, шрам на щеке…
– Броская внешность, – вставил Одинцов. – Особенно борода и шрам.
В этих словах Юрию почудился какой-то намек. Он вопросительно уставился на Гаврилыча, но тот уже закурил новую сигарету и опять разглядывал дымные кольца, которые сам же и выпускал с завидным мастерством.
– Лицо – ладно, – сказал Алехин, видя, что продолжения ждать не приходится. – А вот походка, голос – ну все не то! Да еще этот акцент…
– Акцент? – Гаврилыч перестал глазеть на лампочку и повернулся к Юрию лицом. – Это какой же такой акцент?
– А хрен его знает, какой, – развел руками Алехин. – Я бы сказал, что албанский, да только откуда ему взяться у чистокровного серба?
– Действительно, неоткуда, – сказал Одинцов и надолго замолчал, целиком сосредоточившись на пускании дымных колечек.
За стойкой бармен Валера сдавал боевой пост бармену Косте. В зале игровых автоматов кто-то споткнулся о ведро с грязной водой и, кажется, вывернул его на только что вымытый пол – так, по крайней мере, решил Алехин, слушая доносившуюся оттуда многоголосую и очень эмоциональную брань. Орали так, словно в перебранке участвовало не трое русских, а полтора десятка горячих, вспыльчивых сербов. «Кого-то сегодня уволят», – подумал Юрий и спохватился: а сам-то он на каком свете? По идее, человека, отлучившегося на пару часов и пропавшего без малого на неделю, по здешним правилам полагалось гнать в три шеи, даже не выясняя причин отсутствия. Но вот Гаврилыч, вызволив Юрия из кутузки, почему-то не бросил его на пороге отделения милиции, а посадил в свою машину и привез, да не куда-нибудь, а сюда, в казино. Может, еще не все потеряно? Хотя в таких делах последнее слово обычно остается не за начальником службы безопасности, а за начальством повыше, вплоть до владельца заведения…
Докурив сигарету почти до самого фильтра, Одинцов энергично ввинтил окурок в переполненную пепельницу и снова наполнил рюмки.
– На посошок, – скомандовал он решительно. – Сейчас поедем.
– Куда? – удивился Юрий. Ехать ему никуда не хотелось – хотелось спать.
– На кудыкину гору, – сказал Гаврилыч. – На Петровку, дружочек. Показания давать.
– Какие еще, на хрен, показания? Ты чего, Гаврилыч? Мало я, что ли, с ментами намаялся?
– Пей, – не терпящим возражений тоном приказал Одинцов. – И слушай. Там, на Петровке, служит мой хороший, старинный дружок. Я ему многим обязан, да и ты тоже – без него я б тебя, дурака, из этого дерьма так запросто не вытащил. Долги отдавать надо?
– Ну? – ничего не понимая, тупо переспросил Алехин.
– Чего «ну»? Надо или не надо?
– Ну надо…
– Так вот, сейчас для этого самое время. У них там, на Петровке, нынче дым коромыслом. Ты, бродяга, самое интересное в камере просидел. Я ведь не зря сказал, что тебе повезло, когда этот твой Драгович тебя не признал. Всю эту российско-сербскую дружбу, всех до единого, сейчас на допросы таскают. Пока что таскают на Петровку, но скоро, чует мое сердце, начнут таскать на Лубянку. А тех, кто его в аэропорту встречал, вообще заперли. Даже того, которому ты фотокарточку попортил. Понял?
– Не понял, – честно признался Алехин.
– Кореш твой, – разминая сигарету и криво усмехаясь, сказал Одинцов, – в гостинице «Россия» человека завалил. Итальянца. И не просто итальянца, а официальное лицо. И не просто официальное лицо, а родственника ихнего итальянского премьер-министра. Так что, Юрик, сдается мне, что мой дружок с Петровки не откажется выслушать твои соображения по поводу бороды, шрама и всего прочего… в том числе, сам понимаешь, и албанского акцента.
– Твою мать, – с тоской произнес Юрий Алехин, поднося ко рту рюмку, и не удивился, заметив, что рука у него дрожит.
– Ваше здоровье, – ответил невозмутимый Гаврилыч, бросил в пепельницу сломанную пополам незажженную сигарету и залпом выпил коньяк.
Глава 3
За окнами конспиративной квартиры ярко голубело апрельское небо. Старые, поднявшиеся до пятого этажа деревья во дворе уже подернулись нежно-зеленой дымкой начавшей распускаться листвы, по карнизам, скрежеща и постукивая коготками, бродили озабоченные голуби, и их утробное воркование было слышно даже сквозь закрытые двойные рамы. Откуда-то снизу доносилось громкое хоровое чириканье устроивших очередной дебош, пьяных от весны воробьев; дворничихи в ярких платках размеренно шаркали метлами и перекликались зычными, как у кадровых прапорщиков, голосами.
Глеб Сиверов курил в открытую форточку, с интересом глядя во двор, – Федор Филиппович подозревал, что он наблюдает за воробьями. Из динамиков стереосистемы лилась негромкая классическая музыка – в этом вкусы профессионального ликвидатора по кличке Слепой и кандидата искусствоведения, дочери знаменитого профессора Андронова Ирины совпадали целиком и полностью. Федор Филиппович со своей любовью к тишине, таким образом, остался в меньшинстве и был вынужден до поры до времени с этим мириться.
Ирина Андронова принесла с кухни только что заваренный кофе, и Глеб, не дожидаясь приглашения, вернулся к столу. Он уселся в глубокое кресло, с благосклонным кивком принял из руки хозяйки чашку, понюхал, одобрительно хмыкнул, пригубил чуть-чуть и посмаковал с видом профессионального дегустатора. От Федора Филипповича не укрылся тот факт, что Ирина наблюдала за манипуляциями Сиверова с плохо скрытым нетерпением.
– Недурно, – изрек наконец Слепой и сделал второй глоток. – Ей-богу, недурно. Должен вам заметить, Ирина Константиновна, что налицо определенный прогресс. За то время, что мы не виделись, вы таки научились варить вполне приличный кофе. Долго тренировались?
Ирина промолчала, ограничившись одним лишь брошенным из-под полуопущенных век взглядом. Федор Филиппович нисколько не удивился бы, если бы этот взгляд оставил в его лучшем агенте две дымящиеся дыры, однако Глеб, как всякий профессионал, обладал великолепной системой защиты и, похоже, ничуть не пострадал – ни физически, ни тем более морально.
– Вообще, сварить хороший кофе – пара пустяков, – как ни в чем не бывало, продолжал он. – На эту тему даже есть старый еврейский анекдот. Правда, там говорилось про чай, но суть от этого не меняется. «Евреи, не жалейте заварки!» – слыхали?
– Мне нравится другой анекдот, – подозрительно ровным голосом произнесла Ирина, изящно опускаясь в кресло и плавно поднося к губам чашку. – Про попугая в холодильнике.
– Это который с единственным перышком на макушке? – мигом сориентировался Сиверов. – Который до… гм… доболтался?
– Он самый, – светским тоном подтвердила Ирина и пригубила кофе, давая понять, что тема закрыта.
– Намек понял, – с несвойственной ему и оттого подозрительной кротостью произнес Глеб и тоже занялся кофе.
Федор Филиппович поймал себя на том, что сидит с открытым ртом, и поспешно взял чашку. Помня о его больном сердце, Ирина приготовила для него кофе со сливками – напиток, который генерал терпеть не мог. Как говорят американские дальнобойщики, если тебе хочется сливок с сахаром, зачем заказывать кофе? Но, с другой стороны, с сердцем шутки плохи…
Федор Филиппович тоже знал анекдот про лысого попугая в холодильнике, но не мог даже предположить, что он известен Ирине Андроновой. М-да… И как тут не посетовать, хотя бы мысленно, на нравы современной молодежи?
Пока пили кофе, молодежь болтала о пустяках. У Ирины что-то такое случилось с автоматической коробкой передач ее спортивной «хонды», из-за чего та уже третий месяц кочевала из одной авторемонтной мастерской в другую; Глеб побывал в Лондоне и восторженно расписывал сокровища Британского музея (куда, как было доподлинно известно Федору Филипповичу, он просто физически не мог попасть ввиду острого дефицита свободного времени). Впрочем, как всякий уважающий себя профессионал, врал Сиверов талантливо и изобретательно, так что Ирина его на этом вранье ни разу не поймала.
Чтобы не сидеть сычом, Федор Филиппович тоже поучаствовал в этой светской болтовне, рассказав, как незадолго до Нового года (как раз в то время, когда Глеб гулял по Лондону) отправился на зимнюю рыбалку и провалился, старый дурень, под лед, откуда его, старого дурня, выуживали впятером и насилу выудили. О причинах, в силу которых он, генерал ФСБ, посреди рабочей недели очутился на замерзшей реке с удочкой, Федор Филиппович распространяться, естественно, не стал. Глебу эти причины были известны, но он также промолчал – не из скромности, конечно, и даже не потому, что причины эти являлись государственной тайной (а они ею являлись), а просто потому, что история вышла уж очень неправдоподобная, и, услышав ее во всех подробностях, уважаемая Ирина Константиновна наверняка решила бы, что господа чекисты снова ее разыгрывают.
Когда кофейник наконец опустел, Федор Филиппович испытал настоящее облегчение, поставил на стол чашку с остатками светло-коричневой бурды на донышке и, откинувшись на спинку кресла, предложил:
– Ну что ж, к делу?
Он заметил, что Ирина Константиновна при упоминании о деле чуть-чуть поморщилась, как будто рассчитывала, что Федор Филиппович и Глеб Петрович навестили ее просто так, на правах старых знакомых. Ее можно было понять, но обойтись без помощи Ирины Андроновой в этой неприятной истории генерал Потапчук, увы, не мог, а потому временно отодвинул свойственное ему человеколюбие на задний план. Это была привычная процедура, за долгие годы сделавшаяся рутинной: во имя человечества все время приходилось жертвовать людьми, и генерал надеялся лишь на то, что в данном конкретном случае дело ограничится сугубо моральными издержками, а до настоящих, человеческих жертв не дойдет.
Красивые, но глупые рыбы, обитавшие внутри стеклянного стола, собрались на стук, произведенный донышком генеральской чашки, потыкались разинутыми губастыми ртами в прозрачное стекло и, поняв, что кормить их никто не собирается, разочарованно расплылись кто куда. Сиверов шевельнул губами, явно намереваясь произнести в их адрес привычное «цып-цып-цып», но сдержался и, взяв с подлокотника кресла пульт дистанционного управления, выключил музыкальный центр.
– К делу так к делу, – произнес он в наступившей тишине.
– Дело касается предстоящей выставки в Риме, – сказал Федор Филиппович, не без труда подавив желание высказать Глебу язвительную благодарность за любезное разрешение перейти от пустой болтовни к истинной цели встречи. – Насколько мне известно, вы, Ирина Константиновна, принимаете участие в подготовке экспозиции…
Ирина Андронова закусила губу.
– Так вот в чем дело, – сказала она негромко. – А я-то голову ломаю: зачем дирекции Третьяковки понадобилось мое участие? Как будто они сами не в состоянии составить экспозицию… Как же я сразу-то не догадалась?
– С кем не бывает, – легкомысленно утешил ее Сиверов. – Если вы огорчены своей недогадливостью, подумайте, каково мне! Я, в отличие от вас, до сих пор не могу понять, что я тут делаю. Раз экспозиция будущей выставки еще не составлена, значит, она и не украдена. А если не украдена…
Генерал Потапчук негромко кашлянул в кулак, и Слепой замолчал, как будто его выключили. Некоторое время Федор Филиппович хранил молчание, давая Глебу почувствовать всю неуместность его выступления. Судя по тому, как нахмурилась во время этой паузы Ирина Константиновна, она решила, что генеральское неодобрение распространяется заодно и на нее. Впрочем, это было недалеко от истины: Федор Филиппович не привык к тому, чтобы его перебивали, когда он говорит о деле. Насколько все-таки проще разговаривать с кадровыми офицерами! Не то, что с этой парочкой вольноопределяющихся меломанов, которые так и норовят превратить рабочее совещание в клоунаду…
