– Не всегда, – послышалось в ответ, – только если уж очень мокрые.
– А потом чего делаете?
– В вёдра складываем.
– В какие ещё вёдра?
– В эмалированные. С крышкой.
– А не в альбомы?
– В какие альбомы?
– Вот хрен морской, – плюнул Пахомыч. – Ты ведь сам орал: «Гербарий! Гербарий!» Какого же чёрта гербарий в вёдра? А? В альбомы надо!
– Да? – удивился борджовый. – А у нас всё больше в вёдра.
– Ну вот, кэп, – вздохнул старпом, вытирая плот собла[9 - Так в пергаменте.]. – Изволите видеть… добороздились… гербарий хренов…
Демонкратии
Солить мы их не стали, а просто нанизали на суровые нитки и развесили между мачтами сушить.
Они долго болтались под солёным морским солнцем, хорошо провялились, и мы любили, бывало, выпить портеру и закусить вяленым гербом[10 - Глава «Остров Гербарий» сильно пострадала в результате наводнения в Питере в 1983 году, хотя и находилась в это время в Москве*.* Ввиду особой ценности каждого слова «Пергамента» редакция, используя последние достижения науки и техники, а также благодаря героизму своих сотрудников, сумела восстановить не только главу «Остров Гербарий», размытую в Москве питерским наводнением, но и главу «Ненависть», пострадавшую при прозотрясении. Полный текст глав см. в «Приложении». – Примеч. ред.].
Глава LI
Порыв гнева
Остров, на котором ничего не было, мы заметили издалека и не хотели его попусту открывать.
– А чего его зря открывать? – ворчал Пахомыч. – На нём ни черта нету. Только пустые хлопоты: спускай шлюпку, суши вёсла, кидай якорь, рисуй остров, потом всё обратно поднимай на борт. Ей-богу, кэп, открытие этого острова – чистая формальность. Просто так, для числа, для количества, для галочки.
– Для какой ещё галочки? – спросил Суер.
– Ну это, чтоб галочку в ведомости поставить: мол, открыли ещё один остров.
– В какой ещё ведомости? – спросил капитан.
– Извините, кэп, ну это в той, по какой деньги получают.
– Какие ещё деньги? – свирепея, спрашивал сэр Суер-Выер.
– Рубли, сэр, – ответил, оробев, старпом. Он как-то не ожидал, что его невинные размышления насчёт галочки могут вызвать такой гнев капитана.
Я-то давно уж предчувствовал, как медленно и неотвратимо где-то зреет гнев.
Как змеёныш
в яйце раскалённого песка,
как зародыш грозы
в далёкой туче,
как клубень картошки,
как свёкл,
как женьшень,
как образ
в бредовом мозгу поэта,
совсем неподалёку от нас созревал гнев.
В ком-то в одном из нас, но в ком именно, я не мог понять, хотя и сам чувствовал некие струны гнева, готовые вот-вот во мне лопнуть.
– Рубли, сэр, рубли…
– Какие ещё рубли? – ревел Суер.
Старпом совершенно растерялся, он мыкался и что-то мычал, но никак не мог разъяснить, какие по ведомости получаются рубли.
Уважаемый же наш и любимый всеми сэр расходился всё сильнее и сильнее, по лицу его шли багровые пятна и великие круги гнева.
– Рубли! – хрипел он и не мог расслабить сведённые гневом мышцы.
Очередной приступ гнева потряс его, спазм гнева охватил его, конвульсии гнева довели до судорог гнева, до пароксизма и даже оргазма гнева.
– Рубли! Для галочки! Старпому! Немедленно! Прямо сюда! На палубу!
Мы выволокли из трюма сундук с рублями, сунули старпому ведомость.
– Ставьте галочку, старпом! Ставьте! Мы с вами в расчёте! Вы у нас больше не работаете! Уволены! Вот вам ваши рубли! Ставьте галочку!
– Ой, да что вы, сэр! – совсем потерялся Пахомыч. Он никогда не видел капитана в таком гневе, и мы наблюдали впервые. – Поверьте, сэр, я ничего такого… я же не против… а насчёт галочки, так это я…
– Галочки! – ревел капитан. – К чёртовой матери эту галочку! Вы уволены и списаны на берег.
– На какой же берег, сэр? – уныло толковал старпом. – Придём в Сингапур, тогда…
– Вот на этот самый, – приказывал Суер, – на этот, на котором ничего нет. Пускай теперь на нём будет списанный старпом! Давайте-давайте, не тяните! Считайте свои рубли, ставьте галочку – и долой…
Задыхаясь от гнева, Суер спустился в кают-компанию. С палубы слышно было, как он сильно булькнул горлом в недрах фрегата.
– Вермут! – догадался матрос Петров-Лодкин.
– Что ещё? – гневно переспросил старпом.
– Ах, извините, старп! Херес!
– То-то же, дубина! – в сердцах сказал Пахомыч, присел на корточки и стал считать деньги.
– Слез он на берег или нет? – послышалось из недр.
– Слезает, сэр, слезает, – крикнул я. – Сейчас досчитает до двух миллиардов.
– Галочку поставил?
– Ещё нет, сэр! Вот-вот поставит!
В недрах фрегата послышался орлиный клёкот, и новая эпилепсия капитанского гнева потрясла фрегат.
Один рубль тяжело на палубе шевельнулся, зацепил краешком вторую бумажку, третью… Некоторое время недосчитанные рубли неистово толкались, наползали друг на друга, обволакивали, тёрлись друг о друга с хрустом, складывались в пачки и рассыпались и вдруг сорвались с места и взрывом охватили мачты.
Они летели
к небу
длинной струёй,
завивались в смерчи,
всасываясь в бездонные дыры
между облаками.
– Ставьте же скорее галку, старп! Скорее галку! – орал Петров-Лодкин.
Старпом, задыхаясь, дёргал гусиным пером и никак не мог попасть своей галочкой в нужную графу.
– Помоги же! – умолял он меня.
Я содрал с него двенадцать процентов и сунул какую-то галку в графу.
– Всё в порядке, сэр! – крикнул я. – Галочку поставили!
– Вон! – проревел Суер, и порыв капитанского гнева вынес нашего Пахомыча на остров, на котором до этого совершенно ничего не было.
Глава LII
Остров, на котором совершенно ничего не было
Жёсткие судороги капитанского гнева по-прежнему сотрясали корабль, хотя Пахомыча уже не было на борту.
Понимая, что порыв угасает, мы всё-таки опасались новых приступов и все, кроме вахтенных, расползлись по своим каютам.
Я спрятался за хром-срам-штевень, наблюдая за Пахомычем.
Старпом прохаживался по острову, на котором совершенно ничего не было. Растерянно как-то и близоруко бродил он с матросским сундучком в руке. В сундучке лежало его жалованье и полный расчёт.
– Эгей! – крикнул я.
– Эй! – отозвался старпом.
– Ну что там, на острове-то?
– А ничего, – отвечал старпом. – Ничего нету.
– Неужели совсем ничего?
– Да вроде ничего… Как-то непонятно, не по-людски…
– Ну, может, хоть что-нибудь там есть?
– Да пока ничего не видно, – отвечал Пахомыч.
– Ну а то, на чём вы стоите, что это такое? Не земля ли?
– Чёрт его знает, – отвечал старпом. – Вроде не земля… такое какое-то… ничто.
– Может, песок или торф?
– Да что ты говоришь, – обиделся Пахомыч, – какой песок? Ни черта тут нету.
– Ну а воздух-то там есть? – спросил я.
– Какой ещё воздух?
– Ну, которым ты дышишь, старый хрен!
– Дышу?.. Не знаю, не чувствую… кажется, и не дышу даже, во всяком случае, воздуха-то не видать.
– Эва, удивил, – вмешался неожиданно мичман Хренов, который, оказывается, сидя в бочке, прислушивался к разговору. – Воздуха нигде не видать. Он же прозрачный. Отвечайте толком: есть там воздух или нет?
– Нету, – твёрдо решил старпом, – и воздуха нету.
– Ну уж это тогда вообще, – сказал лоцман Кацман. – Заслали нашего старпома… Эй, Пахомыч, да, может, там где-нибудь пивной бар или бренди продают?
– Да нету ничего, – уныло отвечал старпом. – Главное – денег до хрена, а тратить не на что. Я уж хотел было где-нибудь сушек купить или сухарей, а ничего нигде нету.
– Пустота, значит, – сказал Хренов.
– И пустоты вроде нету, – отвечал Пахомыч.
– Натура абхоррет вакуум, – сказал Кацман. – Природа не терпит пустоты.
– Оказывается, терпит, – сказал Пахомыч. – Натура терпит даже и отсутствие пустоты. Вот я сейчас и нахожусь там, где ничего нету, даже пустоты. Только я тут и сундук с деньгами.
