Ульяна Соболева
Завтра будет вчера
Пролог
Я никогда не была более счастливой, чем сейчас. Несмотря ни на что. Я знала, что этим побегом я не просто перечеркнула свою прошлую жизнь черной линией невозврата, я воздвигла крест из черного мрамора на ее могиле, и, возможно, еще не раз буду приносить к этому кресту цветы. Но я эгоистично запрещала себе думать о том, как плакала сейчас моя мать и как разочаровался и в то же время разъярился отец; о том, кто и каким способом меня ищет, и что сделает, если найдет. Я отказывалась думать о том, что не просто предала их, а сделала это самым гнусным образом, на который только способна дочь, что для них вонзить в грудь нож было бы намного честнее, чем вот так жестоко втоптать в грязь их имя. Они потеряли Артура, но могли оплакивать его смерть открыто. Они откажутся от меня, проклянут, и по мне больше некому будет заплакать. У меня больше никого нет, кроме Артёма. Но это был мой выбор, и я знала, на что шла.
Сейчас хотела только чувствовать. Прикасаться к подушке, на которой он лежал, и утопать в его запахе, закрывать глаза, вспоминая его голос, который то ласкал тихим шепотом, то хрипло приказывал, заставляя взвиваться от бесконечного возбуждения. Я жадно впитывала в себя это счастье, зная, что оно скоротечно, что оно совсем скоро раскрошится на части, стоит только впустить в него реальность.
Я проснулась от солнечных лучей, нагло щекотавших ресницы, потянулась на кровати, разочарованно увидев, что Артёма нет. Позвала его, но он не отзывался – значит, вышел куда-то, пока я спала. Подошла к зеркалу и едва не ахнула, увидев опухшие от поцелуев губы, засосы на шее, на ключицах, и я касаюсь их кончиками пальцев, закрывая глаза и представляя на себе его рот. У моего счастья полупьяный взгляд и растрепанные волосы, в которые он то зарывался пальцами, то наматывал их на ладонь, доводя до исступления чувствовать его везде на себе. Подошла к своей сумке, доставая расческу. Повертела в руках телефон, раздумывая, стоит ли включать, и решила, что быстро проверю сообщения и тут же выключу до прихода Артема. Он запретил мне его включать, а, впрочем, я и сама и не хотела делать этого, понимая, что сразу окунусь в ту реальность, что за границами нашей сказки. Слишком мрачную, слишком непримиримую и наполненную злостью и разочарованием.
А ещё я боялась. Я до жути боялась прочитать свой приговор, вынесенный родителями. Но и молчать уже двое суток…Стоило впустить в голову мысли об этом, как начинало сжиматься сердце от предчувствия тревоги и вернувшегося чувства вины. Я всего лишь напишу маме, что со мной всё нормально. Пусть она возненавидела меня после записки, оставленной на моей кровати, но я знала свою мать: для неё моё молчание – худшее предательство, чем побег.
Десятки пропущенных звонков от неё. Каждый – словно стрела, выпущенная вдогонку и сейчас достигшая цели, вспарывает кожу, вонзаясь острыми наконечниками прямо в кости. И как молчаливое осуждение и проклятье – отсутствие звонков от отца. Ни одного. Будто ему больше незачем звонить мне.
«Меня это уже не касается, но я обещал тебе. Отец достал у ментов. Они нашли ее на месте убийства Артура».
Сообщение от Гранта. Он прислал его еще вчера вечером. Я открыла изображения, присланные им, и почувствовала, как начинаю задыхаться. Как забивается в ноздри и в рот нежелание поверить своим глазам. Оно слишком вязкое: ни проглотить, ни выплюнуть, будто залепило глотку и не дает сделать даже вдоха. Я сжимаю ладонью шею, а мне хочется разодрать ее ногтями, чтобы почувствовать ту боль, которая взорвалась внутри при первом же взгляде на такую знакомую золотую цепь с крестом, валяющуюся возле изуродованного тела моего брата.
И в голове вспышкой воспоминания.
«– Ты перестал носить цепь?
– Цепь? – и его взгляд меняется, тяжелеет, он стискивает челюсти, – да там замок сломался, починить надо.
– Ну да. А знакомого ювелира у тебя же нет, Артем?»
Он смеется и прижимает меня к себе, накрывает мои губы своими, и я забываю обо всём… Как каждый раз, когда он меня целует. А он не целовал – он рот мне затыкал таким способом. Чтобы вопросов не задавала лишних.
Обхватила себя за плечи и отрицательно мотнула головой. Самой себе. Мне нужно успокоиться. Это ложь, Нарине. Потому что это совпадение. Они подбросили его цепь туда. Грант сам и подбросил, потому что Тёма не мог. Это его мелочная месть. Тёма бы никогда не поступил так с Артуром, с моим отцом. Никогда не поступил бы так со мной.
Телефон зажужжал снова, провела пальцем по экрану и охнула от той боли, которая ударила в солнечное сплетение. Согнулась пополам и снова пытаюсь вздохнуть, а мне грудную клетку будто разрывает в агонии, отсчитываю мысленно про себя удары сердца, а оно с каждой секундой всё медленнее. Только не останавливается, проклятое, всё стучит и стучит, и в ушах его стук набатом отдается. А я снова и снова прокручиваю видео с камеры наблюдения, где Артем стоит, нагнувшись над телом Артура, а потом прячет пистолет за спину и убегает. Еще раз сквозь слезы, пытаясь убедить себя, что это не он. Кто угодно в такой же кожаной куртке и с такой же стрижкой. Как же хочется иногда душу продать за ложь. Только бы эта ложь осталась с нами и не смела разбить вдребезги те иллюзии, которые мы сами себе нарисовали.
Еще одно сообщение от Гранта, и мне уже страшно открыть его. Страшно до жути почувствовать еще одно лезвие в сердце. И каждое следующее вонзается всё глубже и глубже. Непослушными пальцами щелкнуть на уведомление и в облегчении закрыть глаза. Просто текст. Я даже не пытаюсь понять смысл этих слов, вчитываюсь в них, а перед глазами всё еще тот самый кадр и взгляд Артура, безжизненный и пустой.
«Я думаю, он тебя уже поимел, Нара. Убийца твоего брата».
Глава 1. Нарине
– Нар, хватит прихорашиваться, пошли уже, можно подумать, тебя там любовь всей твоей жизни ждёт.
– Любовь всей моей жизни меня дома ждет, и, – последний взмах тушью для глаз, и обязательно похлопать ресничками, улыбнувшись, когда Аня закатила глаза, – если я через час не предстану пред его темными очами, нам влетит обеим, Ань. Да так, что никто не позавидует. Ты же знаешь моего отца.
–Так давай уже, оторвись от зеркала, – подруга буквально вытолкнула меня за талию из туалета кафе, не забыв контрольным взмахом изящной ладони поправить светлую чёлку.
Мы вышли на улицу, я вдохнула полной грудью свежий осенний воздух и засмеялась, когда Аня чертыхнулась, попав прямо в лужу носком замшевой туфли. Анна Егорова – моя самая близкая подруга еще со школьных времен.
Она ненавидела осень, говорила, что это время года навевает на нее скуку и чувство обреченности, словно конец всему хорошему, что может быть. А я могла подолгу смотреть в пасмурное осеннее небо, уже покрытое тяжёлыми облаками, но всё еще играющее в прятки с солнцем, острыми лучами прорезающим причудливые фигуры на тёмно-сером полотне. Мне нравилось наблюдать, как ветер срывает пожелтевшие сухие листья, гоняя их над землей, чтобы после бросить под ноги, дополняя новыми штрихами заботливо вытканный пестрый ковер.
– Ненавижу осень. Чёрт! Слякоть эту…
– И весной – слякоть, а зимой – сугробы, а летом ты от жары стонешь. Ань, ты посмотри, как красиво и как вкусно пахнет надвигающимся дождем.
– Дождь – это зло. Он определенно пахнет мокрыми ногами, соплями и кашлем. Нар, ты куда пошла? Ты Гранту звонила? – Девушка остановилась, как вкопанная, оглядываясь в поисках моей машины.
– В него сзади врезались где-то в центре. Позвонил и сказал самой добираться. Давай сейчас в магазин быстренько забежим, и я такси вызову.
– Какой магазин, Нарин? Тебе отец сказал, во сколько приехать? Он уже раза три позвонил с того момента, как мы в кафе зашли.
Аня как-то призналась, что боится моего отца. Нет, он всегда был приветливым с моими друзьями, всегда интересовался о здоровье их родителей, вообще предпочитал узнавать поближе тех, с кем я начинала тесно общаться, мама всегда с большим гостеприимством принимала наших с братом знакомых, они могли оставаться у нас и на неделю, и на две. Никаких запретов на общение и дружбу. С одним «НО» – всего этого нельзя было делать мне. Ходить в гости – пожалуйста, но ночевать я должна была только в доме своего отца, конечно, исключение составляли близкие родственники. И именно это Аню настораживало.
«Твой отец не доверяет тебе или нам?», – интересовалась она у меня, а я не знала, как ответить, чтобы не обидеть ее. Потому что мне отец доверял безоговорочно.
Говорят, что каждый мужчина мечтает о сыне, который продолжит его род и его дело. И это вполне логично. Вот только ласку и любовь отцы всё же отдают больше дочерям, не стесняясь показывать ее. И мой отец никогда и ни от кого не скрывал этой своей любви ко мне, позволяя почти всё, что допустимо в рамках его понятий о приличиях и моей безопасности. Моим друзьям казалось диким, что взрослая совершеннолетняя девушка, студентка третьего курса должна была отпрашиваться по телефону на вечерние прогулки после пар по городу или походы в кафе. Отпрашиваться, приводя полный список тех, с кем идёт. И обязательно соблюдая своеобразный комендантский час: даже если я ездила на день рождения подруги одна, то должна была вернуться домой не позднее девяти часов вечера. Им это казалось кому-то диким, кому-то неприемлемым или же смешным. Я же видела в этом настоящее проявление заботы и любви. И, помимо этого, у нас так принято, свои понятия и законы. Девушка должна вести себя прилично, и я привыкла эти законы соблюдать, чего ожидала и от тех людей, с кем общалась. Если не понимания, то хотя бы уважения к нашим обычаям. Аня уважала, и я искренне ее любила за это, как и мои родители.
А вообще я всегда считала, как это наивно думать, что человек, который дает вам абсолютную свободу, любит вас. Скорее всего, вы просто безразличны ему. И еще я понимала, кто мой отец, знала о его конкурентах и рисках, связанных с его бизнесом. Он владелец сети ювелирных магазинов в городе и области, и если золото и драгоценные камни в таких масштабах у вас ассоциируются только с красотой, то вы определенно ничего не понимаете в ювелирном деле. Это тяжелый и кропотливый труд многих и многих людей. Это оголенные нервы и сорванные сделки на закупку материалов, многоходовые операции с грузами и махинации с таможней. А еще это конкуренция. Жесткая и не всегда честная, причем с обеих сторон.
– В сувенирный. У Артура ж День Рождения через неделю.
– Помирилась с ним?
Аня поинтересовалась деланно-отстраненно, но мы обе знали, что ей не все равно. Ей нравился мой брат. Давно нравился. Очень нравился. Но мы старались не обсуждать это момент, так как у Артура была невеста из нашего круга. Армянка. Ане с ним ничего не светило. Да и она нашла себе парня.
– Мы же родные. Нам не нужно мириться, чтобы после даже крупной ссоры целовать друг друга как ни в чём не бывало.
– Значит, тебя без проблем отпустят к моим на дачу? – Её неверие в голосе абсолютно естественно. Мы обе знали, что с ночевкой не отпустят. Но она была обязана спросить, а я – вежливо отказаться.
– Нет, спасибо, милая, ты же знаешь, что нет. Но я забегу к тебе с утра и обязательно поздравлю мою девочку с покупкой машины.
– Так ты с Грантом приезжай. Хочешь, я сама его приглашу?
– Даже с Грантом меня на все выходные к тебе не отпустят.
– Как можно не доверять жениху собственной дочери? Замуж же они тебя за него отдают?
– Вот именно. Доверяют настолько, чтобы отдать замуж, но не настолько, чтобы позволить ночевать где-то вне дома с ним до замужества.
– Да-да-да…То самое условие о девственности! Подумать только!
Она резко остановилась, снова демонстративно закатывая глаза, от чего меня опять на смех пробрало.
– Ну девственность знаешь ли только физический фактор.
– Ну да, ханжой тебя точно не назовешь.
Теперь мы смеялись обе. Совсем скоро приехали к торговому центру, и я растерянно оглядывала витрины, думая о том, что вообще можно подарить горячо любимому старшему брату, которого периодически хочется придушить собственноручно.
Впрочем, у нас эти чувства были абсолютно взаимны и незыблемы. Брат был моей опорой и той самой стеной, за которой я могла спрятаться с самого детства, мой персональный защитник, которого боялись все окрестные мальчишки. А когда вырос – мужчиной, которым я, несомненно, гордилась, ехидно наблюдая за тем, каким взглядом его провожают девушки.
Анна выпорхнула из магазина, поцеловав на прощание, когда подъехал ее парень, а я всё еще не могла решить, что именно купить. Взглянула мельком на телефон и охнула, поняв, что он разряжен. Черт, такси вызвать не смогу, придется так ловить. Остановила свой выбор на большом фотоальбоме в виде старинного фолианта – наклею туда его особенно провокационные детские фотографии и подарю. Оплатив покупку, я вышла из магазина и пошла в сторону дороги.
Я не поняла, как они оказались передо мной, выросли будто стена. Трое парней в кожаных куртках и черных берцах. Все коротко стриженые и с наглыми ухмылками на лицах. Один из них подтолкнул меня плечом, а когда я попробовала прошмыгнуть между ними, удержал за локоть.
– Смотри, Фюрер, это кто там идет? – Кивнул на меня одному из своих дружков. – Маленькая черная шалава ищет, кому дать. Не побрезгуешь? Потом член в хлорке мыть придется.
Второй противно засмеялся, и шагнул ко мне.
– Не придется. У меня на этих чурок уже иммунитет выработался. Это они с виду такие скромные, а когда их раком ставишь, то каждая вторая шлюхой оказывается. Завывают на своем, наверное, Аллаха своего благодарят за настоящий русский член.
Я сжалась, отступая назад и холодея от ужаса, но подонок грубо сжал руку, не давая отстраниться.
– Отпусти, – я вскинула голову, оглядываясь по сторонам и вскрикнув, когда другой придвинулся так близко сзади, что я чувствовала спиной его грудь. Дернулась назад, свободной ладонью схватив первого за запястье удерживавшей меня руки. – Отпусти, я сказала.
– Или что? Пойдешь с нами. А будешь рыпаться, тварь, – первый склонился к моему лицу и оскалился, обдавая несвежим дыханием, – прямо тут тебя во все дыры отымеем.
Он резко дернул меня к себе и потащил куда-то в сторону. Я закричала, упираясь каблуками в асфальт и впиваясь ногтями ему в запястье. Бритоголовый резко зашипел и, повернувшись ко мне, ударил по лицу.
– Череп, давай быстрее, – стоявший сзади закрыл ладонью мне рот, перехватив огромной лапой за талию и не давая вырваться, – пока эта тварь тут цирк не устроила.
Я пыталась ударить их ногами, дергала локтями, чувствуя, как от ужаса сжимается сердце и накатывает приступ дикой паники. Лихорадочные мысли, от которых зашумело в висках, вспотели ладони и покатились слезы по щекам. Почему я не поехала с Аней? Почему задержалась дотемна?
Так просто не могло быть. Только не со мной. И не на центральной улице, где всё еще были прохожие. Но им наплевать на окружающих, они не смотрят по сторонам, а если и увидят, как трое здоровых парней тащат девушку, то всё равно не подойдет никто. Каждому из них своя шкура дороже. Вот так выглядит трусость. И для большинства лучше быть пусть и трусом, но живым.
Я не знаю, сколько времени это длилось, но закончилось всё неожиданно. Просто в один момент какой-то парень отшвырнул от меня того Черепа и одним ударом в голову отправил того в нокаут. А потом, когда он ударил второго по ноге, раздался характерный хруст кости, громкий крик, и ублюдок уже лежал на земле, схватившись за лодыжку и корчась от боли.
– Отвалили. Сейчас!
Парень держал пистолет у виска третьего подонка, примирительно поднявшего руки вверх. Тот кивнул, медленно отступая назад, а затем бросился бежать. А у меня от облегчения колени подкосились, и я прислонилась к дереву, чувствуя, как перехватило в горле и не отпускает, будто кто-то шею стиснул. И тут же чувство стыда появилось, будто в чан с грязной водой окунули, и грязь эта в легкие уже забивается, под ногти, в кожу впитывается. Никогда еще не чувствовала себя настолько униженной. Даже в детстве, когда с соседскими детьми ругались. С детьми, которые крали и отнимали мои игрушки и обувь, несмотря на то, что я отдала бы их добровольно, если бы они попросили. Но дети более жестоки, чем взрослые. Они предпочитали унизить нерусскую богатую девчонку, довести до слез оскорблениями и болезненными тычками, показывая ее место. Зависть не имеет ни возраста, ни пола, ни национальности. Самое низкое чувство, на которое только способен человек. Потому что обнажает его низменные качества.
Глубоко вдыхаю, пытаясь прийти в себя, глядя, как поворачивается ко мне неожиданный спаситель, на ствол, который сжимает сильными пальцами, на то, как прячет его за пояс. Протянул руку и поправил выбившуюся прядь волос мне за ухо.
– Чего одна по городу ходишь? Так и не научилась ничему за столько лет, мышка? Узнала меня?
Щёлкнул меня по носу, а я глаза прикрыла, не веря, что всё закончилось.
Конечно, узнала. Не могла не узнать, несмотря на то, что столько лет прошло. Только не его. Не того, с кем в детстве была ближе, чем с родным братом. Не того, в кого влюблена была той самой первой любовью, которая «один раз и на всю жизнь», но длится лишь до первого разочарования. Поправляет мне волосы за ухо, а я дрожь не могу унять от страха. Или от облегчения, я не знаю. Только чувствую, как меня не отпускает, продолжает колотить тело, и сердце заходится в беге. Смотрю в его глаза голубые, напряженные, но в самых уголках странный блеск, как когда-то…Изменился и всё равно тот же. Только теперь уже взрослый мужчина с короткими светлыми волосами и резко очерченными скулами с плотно стиснутыми челюстями, а не мальчик с задорной залихватской улыбкой, от которой дух захватывало и тянуло непременно улыбнуться в ответ.
– Узнала…Тём.
В этот момент тот ублюдок, что на земле лежал, громко застонал, и я невольно придвинулась к Артему.
Он обнял за плечи, привлекая к себе, и я позволила себе на секунду просто уткнуться в его грудь лицом, как когда-то, вдохнуть его запах, смешанный с мужским парфюмом. Изменившийся, но несомненно его. Тот самый. Густой, обволакивающий, слегка пряный, от которого повело, будто от бокала вина.
– Пошли тут рядом есть кафе.
Он будто и не ждал моего согласия, всем своим видом показывая, что ему оно не требуется. Не давая времени даже на размышления.
А я лишь кивнула ему в спину, когда он просто молча пошёл вперед, удерживая меня за руку. Высокий, широкоплечий. Он всегда был выше меня. Хотя почти все мои знакомые были выше меня с моими ста шестидесятью сантиметрами.
Зашли в кафе, и Артем сразу повёл к дальнему столику возле стены. Отодвинул мой стул и, дождавшись, когда я сяду, сел напротив, стянув с себя куртку и повесив её на спинку стула.
– Так изменился, – улыбнулась, отметив про себя бицепсы, обтянутые рукавом черной кофты. Нет, не перекачанный, но и не худой, подтянутый, спортивный. И, как и тогда, излучающий невероятную уверенность в себе. Сел, сложив руки на стол перед собой, внимательно разглядывая меня, а я себя вдруг как-то неуютно ощутила. Облизнула пересохшие губы, чувствуя, как в горле пересохло от взгляда этого изучающего, и в то же время, наконец, перестало трясти. Рядом с ним я всегда успокаивалась. Оказывается, я не утратила эту привычку.
– Я…Спасибо. Ты снова сделал это.
– Это моя карма – спасать принцессу от троллей, – он усмехнулся и бросил взгляд на мои руки, на кольцо, на платье с закрытым верхом. А я вдруг смутилась, чувствуя желание прикрыться руками.
– Чем занимаешься в жизни, мышка? Нашла себя? Как мать с отцом и братья?
Засмеялась и застыла, не заметив признаков веселья в его глазах. По-прежнему напряженные, серьезные. Он всегда умел смотреть так, будто видел человека изнутри, словно самую душу видел. А мне захотелось ответить ему, что да, нашла себя. Особенно после того, как потеряла его. С тех пор я ведь не была ни с кем настолько близка, как с ним.
Его внезапный отъезд научил тому, что нельзя привязываться к людям, если уже не связан с ними родственными узами. Нельзя привыкать. Нельзя любить. Все рано или поздно предают, бросают, уходят, исчезают. Никто и никогда не останется рядом навечно. Все это пафос и пустые обещания, но маленькая мышка верила, что её не бросят. Да и как не верить. Если он был рядом …если обещал.
«Это навсегда, понимаешь? Навсегда ты и я. Никто нас не сможет разлучить, Нар, я клянусь». И сам же эту клятву и нарушил. Просто взял и уехал. Без объяснений. Не попрощавшись. На секунду внутри защемило, как и несколько лет назад и отпустило.
Эта его «мышка». Внутри всколыхнулось чувство нежности. Он всегда меня так называл. Вначале это злило, а потом я уже не могла уснуть без его «спокойной ночи, мышка».
Пожала плечами, откидываясь на спинку стула.
– Всё до ужаса скучно: у меня учеба в университете, родители хорошо, спасибо. Папа занимается тем же, что и всегда, Артур работает с ним, управляет одним из магазинов. А ты? Ты пропал так неожиданно тогда.
Прикусила губу, ругая себя мысленно за то, что проговорилась. Вспоминая, как ждала его каждый день, не веря, что мог уехать, даже не попрощавшись. Когда поняла, что съехали из квартиры своей стала ждать его на нашем месте. Но он так и не появился больше. Зато появилась обида, грызущая боль от того, что не нашел нужным даже попрощаться напоследок.
– Работаешь? Жена? Дети?
– Не работаю, не женат… насчет детей не уверен, – усмехнулся и взглянул на официантку, которая принесла нам чай, кофе и вафли в шоколаде.
– Я как с армии вернулся, в охране работал. Фирма закрылась. Так что сейчас на вольных хлебах. По жизни умею только кулаками махать и стрелять на поражение.
Снова эта его усмешка, от которой дух захватывает и дышать становится больно. Она тоже не изменилась и в то же время стала какой-то другой. Как и он сам, впрочем. В голосе, в движениях, во взгляде цинизм какой-то появился. То, чего в нем не было никогда.
Отпила горячий чай, прикрыв глаза от удовольствия. Сжала пальцы, поймав себя на мысли, что странно радуюсь тому, что он не женат, будто это касается меня сейчас.
– Иногда и этим умениям можно найти достойное применение, – кивнула головой в сторону двери, – если бы не ты…
Взгляд зацепился за квадратные настенные часы.
– Боже, половина десятого! Тём, мне домой надо.
Вскочила и остановилась от внезапно пронзившей мысли.
– Проводишь меня? Сто лет не был у нас. Мама о тебе спрашивала тогда. Почему не появляешься.
Улыбнулся, но только улыбка у него получилась какая-то холодная, совершенно не его, чужая, от которой мороз по коже, и съёжиться хочется.
– Провожу. Скажи, мышка, твоя мама все еще печет на завтрак пахлаву?
Засмеялась и кивнула головой.
– Поехали, и ты сможешь попробовать пахлаву уже сегодня.
Повернулась к выходу, снова улыбнувшись, когда услышала звук отодвигаемого стула. Он раньше всегда говорил, что пойдет за мной куда угодно. Хотя бы ради того, чтобы защитить.
Возле самого входа повернулась к нему
– Скажи, Тём, почему всё еще мышка?
Он наконец рассмеялся. Вскинул бровь, демонстративно оглядывая меня снизу вверх и, придвинувшись вплотную, ответил:
– Потому что мне нравится так тебя называть, и еще просто потому что я соскучился по тебе. Говорю «мышка», и словно всех этих лет не было, поняла?
Приподнял мое лицо за подбородок, вглядываясь в глаза, а меня словно током ударило от этого прикосновения. Он шепчет, а я дыхание затаила, боясь упустить хоть слово.
– Совсем не изменилась… все такая же…
Провел большим пальцем по скуле, а мне до боли прижаться захотелось к его ладони. Но он тут же отнял руку и, склонившись к моему лицу, ухмыльнулся:
– Аж скулы свело от мыслей о пахлаве.
– Сволочь! – Ударила его сумочкой по руке и резко вышла из здания, пряча от него разочарование. – Между прочим, эту пахлаву пекла я, так что трижды подумай перед тем, как попробовать ее, – злорадно улыбнулась ему через плечо.
Пока ехали в машине, он расспрашивал меня об общих знакомых и о моих интересах, рассказывал забавные случаи о своей службе в армии, но большую часть времени мы оба молчали. Он о чем-то думал, постукивая пальцами по рулю в такт музыке, а я вспоминала. О том, как впервые встретила его. Он ведь и тогда спас меня от дворовых мальчишек, которые отняли у меня новый рюкзак и трепали за волосы, требуя деньги.
Позже я привыкну к такому отношению, научусь отвечать с достоинством на их оскорбления, где-то в глубине души пытаясь оправдать их для себя. Если, конечно, можно оправдать ненависть к человеку не за его поступки, а за его цвет кожи или язык, на котором он говорит. А для этих детей дополнительным раздражителем было еще и финансовое положение моей семьи. Завод по производству холодильного оборудования недавно прикрыли, и их родители лишились работы и не могли позволить детям и четверти того, что было у меня. Еще одна причина для ненависти. Чужаки, жизнь которых удалась лучше на твоей собственной земле. Правда, вот у половины из этих детей отцы спились и днями напролёт канючили у местной аптекарши боярышник, не имея возможности купить даже бутылку водки, а мой отец пропадал на своей работе сутками, приезжая только пообедать. Он же, кстати, обеспечил работой часть соседей. Чем заработал еще большую ненависть у некоторых из них. Ведь одно дело, когда они не любили его за успешность, и совершенно другое – когда они становились зависимыми от него и не смели открыто выказать эту неприязнь.
Артем в тот день побил двоих, а остальных обратил в бегство, а потом вложил мне в руки куклу и сказал, чтобы больше не боялась, потому что теперь он будет меня защищать.
Я вспоминала о том, как пригласила к себе и смотрела, как он едва не с открытым ртом разглядывает наш дом, как стесняется садиться на светлый диван и отказывается пообедать с нами. Пока мой отец бесцеремонно не усадил его за стол рядом со мной. Так он стал приходить к нам сначала раз в неделю, а потом и почти каждый день. Худой мальчишка с уверенным недетским взглядом в свои четырнадцать лет настолько прочно вписался в нашу семью, что со временем стал ее частью.
Глава 2. Артём
Я ужасно хотел есть. До такой степени, что у меня желудок слипался, словно его суперклеем смазали или хорошенько поддали мне под дых, да так, что от боли я зубами скрежетал. Вы когда-нибудь голодали? Нет, по-настоящему не так, что три часа ничего не закидывали, а так, чтоб несколько суток? Голод – это не просто жестокая тварь, нееееет, это очень страшный хищник, способный трансформироваться из маленького грызуна в огромного монстра, который сожрёт в вас изнутри все человеческое. На каком-то этапе вы перестанете быть собой и будете готовы убивать или съесть даже себе подобного, и вас перестанут волновать принципы морали, совесть, законы, у вас появится только одна цель – поесть. Так задумано природой. И изначально никакой цивилизации не предполагалось, а предполагался естественный инстинкт выживания.
Я размышлял об этом, сидя за спортзалом и докуривая «бычки», выброшенные тут старшеклассниками. Говорят, курение притупляет голод. И оно притупляло, потому что начинало тошнить и есть уже не хотелось. И домой не хотелось. Потому что отец там был. После того, как завод закрыли, он беспробудно пил, избил мать и выгнал меня на улицу пару дней назад. Антон, мой старший брат, уехал в столицу на заработки год назад. Не знаю, что он там зарабатывал, но мы не видели ни его, ни денег. А вот из полиции к нам пару раз приходили – его искали. Отец орал, что отрекся от этого уголовника и что тюрьма по нему плачет, а он палец о палец не ударит ради него. Можно подумать, он мог ему чем-то помочь.
Я боялся вернуться. Нет, не потому что думал, что и мне достанется, а потому что мог сдачи дать. Да так дать, что и прибить ненароком. На бокс уже пять лет хожу.
После того, как отец в последний раз мне ребро сломал, в секцию пошел. Правда, потом он меня не трогал, несколько месяцев тогда не пил, плакал в больнице и прощения просил. Участкового мать уболтала дело закрыть и заявление забрала. «Куда ж?! Дитё отнимут и в детдом». Все ж лучше с родителями.
Угрызений совести у отца хватило до следующего запоя.
«Все так живут, – говорила мать смазывая мне очередную ссадину на лице, – твой батя найдет работу, и заживем мы припеваючи. Руки у него золотые, когда не пьет. Вот черная полоса закончится, и заживем нормально».
Ну да, и тяжелые, потому что золотые – золото ж тяжелое. Работу он больше не искал. Пару раз ездил в центр и возвращался пьяный ни с чем. Сказал, нет мест нигде. Я пытался сам где-то подработать, но куда возьмут четырнадцатилетнего подростка? Иногда на рынке ящики помогал таскать, полтинник домой приносил и матери втихаря отдавал, а батя отбирал на пузырь. Тогда я перестал отдавать, начал едой приносить. А месяц назад базар прикрыли, снесли там все и начали строить супермаркет на этом месте.
Черт, как же есть хочется. Желудок точно слипся за эти дни. Дома, наверное, мать супа сварила постного и макарон. Придется идти, иначе точно с голоду сдохну. Хотя меня никто особо не искал. Мама на фабрике по двенадцать часов вкалывала, домой придет, с отцом разругается и с ног спать валится. Не до меня ей. Долг выплачивать надо за Антона – она ссуду взяла, чтоб адвокату заплатить после того, как брата посадить хотели из-за какой-то драки. Она даже в город ездила, но так, чтоб отец не знал. Вернулась вся в слезах. Сказала, Антон домой ехать не думает, с какой-то бандой связался. Я б и сам в город съездил и накостылял бы старшему брату за то, что голодными нас оставил. Урод.
Сидел в траве и жевал спичку, спрятав в кармане еще несколько окурков, когда услышал девчачьи крики и голоса своих дружков-одноклассников.
– Эй, чурка, отдавай деньги. Куда собралась?
– Отпустите, у меня нет денег.
– Да ладно заливать! Мы видели, как ты в столовке кошелек достала. А там бабла вагон.
– Я все потратила.
– А мы щас проверим. Васька, а ну отбери у нее рюкзак.
– Только не рвите и не пачкайте, пожалуйста, мне его бабушка подарила.
– Твоя чумазая, страшная бабка? Это та, что в окно выглядывает и злыми глазами на нас смотрит? Ведьма старая. Вытряхивайте книги – будем ее рюкзаком в футбол играть.
– Не надооо, пожалуйста.
– Заткнись, чурка!
Я поднялся с травы и выглянул из-за угла. Митька, Васька и Колька новенькую нерусскую с 7 «А» у забора зажали. Васька её за волосы трепал, а Митька все книги из красивого сиреневого рюкзака вытряс и швырнул его в грязь. Колька поддел носком дырявого мокасина и пнул рюкзак на несколько метров воздух.
– Где деньги, уродина пучеглазая? Деньги где?
– Я отдала, – девчонка подбородок вздернула, хоть и слезы по щекам катятся, – а у вас что, своих нет? Вы нищие?
– Ах ты ж, сучка черножопая, это кого ты нищими назвала?! – Митька замахнулся, и я сам не понял, как подскочил к нему и вывернул ему руку за спину.
– Совсем сдурел, Малой? Девчонку не трогай. Она ж мелкая.
– Капрал, ты ж типа прогуливаешь, – он криво усмехнулся, – вот и топай отсюда, это наше дело.
– Неужели?! Не указывай мне, понял?
– А ты, типа добрым заделался или чурок любишь? Пацаны, Капралу чурки нравятся, видали? Запал что ли на нее?! Ни рожи, ни кожи! Твой брат, слыхал, там в Москве мочит таких, как она, а ты слюни распустил с соплями. Девочкууу жалко.
Когда я голодный – я злой. Очень-очень злой, и у меня лицо Митьки начало перед глазами расплываться. Сам не понял, как в нос ему зарядил.
– Ты чего, Капрал, вообще охренел?
Он кинулся на меня и ударил кулаком в глаз. Я почувствовал, как кожа возле виска лопнула, и кровь по щеке потекла. У меня планки сразу сорвало, на тренировках так тоже бывало, если в голову дадут, у меня крышу сносит. Я в себя пришел, когда меня от него Васька с Коляном оттягивали, а я, тяжело дыша, продолжал кулаками махать, все костяшки об его челюсть сбил.
– Убьешь, Капрал, охренел совсем!
– Тихо, Тёма, тихо, – Васька Митьку под мышки подхватил, – мы пошутили. Так, подразнили чуток. На хрен она нам сдалась?
– Друга за суку черножопую бить. – взвыл Митька, вытирая лицо руками, выплевывая зуб сломанный, – Ты не друг – мразь ты!
– Пшел вон! – зашипел я, смахивая кровь с глаза рукавом рубашки. – Давай! Вали! Пока зубы все не повыбивал. Друг, бля! Когда меня спалил перед ментами, тоже другом был?
– Все. Валим отсюда. А тебя, тварь, я еще встречу саму – пожалеешь, что на свет родилась.
– Не встретишь, – сказал я вдогонку, трогая пальцем рану над левым глазом. Бровь мне рассек, ублюдок.
Они ушли, а я к девчонке повернулся. Она в забор вжалась, слезы по щекам размазывает и глазищами огромными на меня смотрит. Маленькая такая, худенькая, как тростинка. Мне показалось, что на её треугольном лице только глаза эти и видно. Бархатные, темно-карие с поволокой и ресницы длинные, мокрые. Я наклонился и рюкзак её поднял, отряхнул от грязи, она начала учебники собирать, руки с тоненькими пальчиками дрожат, и книги из них выпадают обратно, она всхлипывает, торопится. Я сам все учебники собрал, в рюкзак засунул и руку ей подал.
– Что затаилась, как мышь? Вставай. Домой провожу. Только не реви. Терпеть не могу, когда девчонки ревут.
– Не буду.
– Что?
– Не буду реветь, – тихо сказала она и слезы ладошками вытирает. Когда встала, на полторы головы меньше меня оказалась. Платье поправляет, а в косах трава запуталась, и пряди на лицо падают. Перепуганная, дрожит вся. Не привыкла, видать, к такому. И внутри появилось какое-то паршивое ощущение, что придется привыкать.
***
– Так что, Артем? Что скажешь? – голос Карена, отца Нари, выдернул из воспоминаний, и я поднял на него взгляд. За эти годы он почти не изменился – такой же представительный, властный, спокойный и доброжелательный. Впрочем, это спокойствие напускное. Я знал об этом человеке достаточно, чтобы понимать, на что он способен и что скрывается под этим спокойствием.
Покровительственный тон слегка раздражал, но мне было нужно именно такое отношение. Я на это и рассчитывал. Для него я так и остался русским мальчиком, который когда-то его дочь защитил от ублюдков – расистов и который дружил с ней несколько лет, за что он мне и отплатил…ножом в спину. Всей моей семье.
Предложение Карена было для меня неожиданным. Точнее, я этого хотел, но не думал, что мне подфартит так быстро. Я вообще был не сосредоточен сейчас на его предложении, потому что упустил одну важную деталь. То ли не учел, то ли помыслить не хотел в этом направлении. Я выучил все, что касалось её семьи. Чем дышала за последние годы, какие дела проворачивала, у кого и что отжала. Но я не учел, что один из партнеров Карена Сафаряна может быть так же и женихом его дочери. Не рассматривал его в таком ракурсе, а должен был, особенно учитывая тесное общение обеих семей и общие дела.
А сейчас смотрел, как Нари в коридор вышла с Грантом своим, что-то говорит ему на армянском очень тихо. Грант Гаспарян – невысокий, коренастый, накачанный брюнет с большими, живыми глазами. Квадратное лицо с синеватой щетиной скорее было отталкивающим, чем привлекательным. Модный элегантный костюм не особо ему шёл, словно на бойцовскую собаку надели банты и рюшки. Я знал, чем он занимается и чем занималась его семья в свое время. Да, я его изучил тоже, но не как потенциального соперника. Это и было моим упущением.
Судя по тому, как уверенно ведет себя с ней, они давно в близких отношениях, и он вхож в этот дом не только как партнер её отца. Его явно ждали к ужину, потому что мать Нари тут же начала его обхаживать и суетиться.
Грант – имя какое-то собачье. Он меня взбесил, как только вошел со своим букетиком орхидей. Дорого, стильно, конечно. Только она, Пес, розы красные любит. Да, банально. Но тем не менее.
Смотрит на нее так, словно сожрать готов и притом с полной уверенностью. что в ближайшее время сожрет. Я бросал украдкой взгляды то на нее, то на него, и пальцы все сильнее сжимали бокал с вином. Насколько у них все далеко зашло? Она его любит? Или просто принимает ухаживания? Сам не понимал, ревную или злюсь, потому что он может испортить мне все планы, но, когда Пес тронул её волосы, меня аж дернуло, и я раздавил бокал. Захотелось руку ему сломать. Я даже мысленно услышал хруст костей. Когда-нибудь это желание исполнится. Я не привык себе в чем-то отказывать.
Бокал лопнул, и мама Нари тут же засуетилась, за бинтом и перекисью побежала. Когда вернулась, я уже вытер кровь салфеткой и сдержано поблагодарил её за заботу, извинился за разбитый бокал. Она тут же сказала, что я не виноват, и бокал, наверняка, был треснутым. Мужчины вообще не отреагировали на происшествие, они продолжали есть. С братом Нари, Артуром, мы никогда не были друзьями, скорее, с некоторых пор, наоборот…и я видел, что мое появление его явно не обрадовало. Ничего, я всем вам понравлюсь. Моя рожа располагает, а моя биография настолько кристально чиста, что ей позавидует святой апостол. Ну что, поиграем в мою игру? Я для каждого из вас расписал сценарии, притом с разными сюжетными линиями, но без хэппи энда.
Встал из-за стола и обернулся к Карену.
– Я подумаю над вашим предложением. Мне пора. Было приятно встретиться через столько лет.
– А как родители, Артем? Ты ничего о них не рассказывал.
Я поморщился…вот о чем мне хотелось говорить меньше всего, так это о семье, которую эта мразь разрушила. Мог бы, отрезал бы ему язык только за один этот вопрос.
– Отец умер три года назад. Я еще в армии был. Брат погиб. Мать со мной живет.
Тот сочувствующе кивал головой, но в глазах не отразилось ни одной эмоции. Плевать он хотел на мои проблемы. Впрочем, как и я на его…они у него обязательно очень скоро появятся. Он даже не предполагает, насколько скоро и что я собрался у него отобрать. За все в жизни надо платить по счетам.
– Мне очень жаль. Но жизнь продолжается. Ты молодец, что о матери заботишься.
Тварь! Из-за тебя моя мать парализована и прикована к постели. Но ты этого, конечно, не знаешь. Тебя такие мелочи никогда не волновали. Ты даже ими не интересовался. Кто ты, а кто она. Но в жизни все так быстро меняется, Карен Сафарян. По щелчку пальцев. Как и твоя изменилась сегодня. В тот момент, как твоя дочь привела меня в этот дом. Очень скоро ты проклянешь этот день.
– Подумай, Артем, насчет работы. Если денег мало, скажи – дам больше.
Не стесняйся.
Как с бедным родственником со мной, аж покоробило. Передернуло всего.
Я поблагодарил Лусине за ужин, а Пес с Нари как раз вернулись, но, когда мышка поняла, что я ухожу, она не села обратно за стол.
– Я провожу.
Бросила тревожный взгляд на Гранта и на меня посмотрела.
– Проводи, милая, – сказала мать и принялась подсыпать Псу что-то в тарелку. Но тот сверлил её злым взглядом, он явно не одобрял её энтузиазм. Мог бы – запретил бы провожать, но не у себя он дома и прав пока никаких не имеет. ПОКА.
Я набросил куртку и вышел на крыльцо. Нарине следом за мной. Обернулся к ней, ущипнул за щеку двумя пальцами, потрепал, а хотелось костяшками провести по гладкой скуле, губы пальцем погладить, убеждаясь, что они такие же мягкие, как и когда-то. Но я еще успею и не только в этом. Никто и никуда не спешит.
