В начале зимы мужчин, которые приехали со своими семьями, забрали в трудовую армию. Они должны были работать на шахтах или заводах на Урале или на севере заготавливать лес, помогать фронту. В конце зимы стали забирать женщин. Бабушка молилась все время, и маму не забрали, потому что у нее нас было трое. А тетю Юзефину забрали. Она пришла на пункт сбора в шлерах. Начальник спросил:
– Что, у тебя больше нечего обуть?
– Нету, – ответила тетя Феня.
А другая тетка, тетя Лиза, сердито сказала:
– Врет она. Валенки у нее есть! Просто она их не надела.
Тетка Лиза никогда не врала. Она была такая честная, что с ней старались пореже встречаться.
И тетю Юзефину не забрали в трудармию. Ее забрали в тюрьму. Валенки у нее были, но она отдала их маме. И Теодора отдала тоже нам. Только он недолго с нами жил. Когда почти всех женщин-немок забрали, стали забирать подростков. Теодор был большой, 14 лет, мама отдала ему тети-Фенины валенки, только разрезать их пришлось, они были ему малы.
Теодора увезли на Урал, на шахты. Там добывали бурый уголь. Вот бы нам такого угля! Мы топили печку полынью, которую приносила Лиля, и свиным навозом, который очень плохо горел. А бурый уголь загорался сам, и его было не потушить водой.
Теодор занимался тем, что разгребал горящий уголь. И его завалило. Теодора вытащили, потушили. Но сгорели пальто, валенки и нога. Работать Теодор не мог. Тогда начальник записал его в мертвые, документы куда-то отправил и велел уходить. Теодор потихоньку добрался до вокзала, подкараулил поезд и забрался в товарный вагон. Да только сел он не в сторону Сибири, а, наоборот, в сторону фронта. Он это понял, когда увидел, что это запад и что в эту же сторону идут военные поезда. Теодор соскочил с поезда, убежал от вокзала подальше – там ходили патрульные. И остался неизвестно где, без документов и еды. Хорошо, что он нашел какую-то свалку. Теодор наковырял картофельных очистков, положил в консервную банку, ушел подальше от домов и развел костерок, сварил себе обед. Но ночевать все равно было негде. Теодор вернулся на вокзал. И опять ему повезло, никто не заметил, как забрался он в товарняк, только уже в правильную сторону. Теодору было не очень страшно. Он помнил, что он почти мертвый и второй раз умереть не может.
Весной Теодор добрался до нас. Только мы его сначала не узнали. Он был такой худой и грязный, что совсем не походил на нашего кузена. Еще он не дразнил нас и не обзывал, как раньше. Теодор стал очень страшный, но добрый. Он рассказывал про свои приключения. А потом просто рассказывал что-нибудь смешное, чем они занимались с мальчишками в Ровнополье еще до войны.
Мы стали есть еще меньше, чтобы немножко подкормить Теодора. А одевать его было совсем не во что. Тогда мама взяла мешок из крапивы, прорезала в нем дырки, и кузен послушно натянул на себя этот наряд. Только далеко от дома он в нем не отходил. А играть с нами совсем отказывался. У него же под мешком ничего не было, вдруг перекувырнется или прыгнет, и все это увидят. Но к нему, даже к такому, в мешке, все равно прибегали знакомые девчонки, тайком от родителей приносили что-нибудь из еды. И Теодор стал поправляться. И как только у него появились силы ходить, его опять забрали в трудармию. И уже надолго.
Свинопаски
Весной мы с Миной начали работать свинопасами. Мина была главная, а я ей помогала.
Свиньи начинали урчать на рассвете. Еще солнце не успевало взойти, как мама нас будила. Мы накидывали тяжелые пальтишки, которые были из одних заплаток, и выходили на улицу босыми. Обуви у нас так и не появилось. Вся трава была покрыта крупными каплями росы. Она не казалась нам красивой. Она была очень-очень холодной. Царапины и цыпки на ногах лопались, из них текла кровь, ноги коченели и болели.
– Вон! Готово! – показывала пальцем Мина. Это значит, что какая-то из свиней пустила струю. Мы бежали и вставали в это теплое место. Немного согревшись, мы догоняли свиней. Они шли через горку на пастбище. Пять свиней, десяток поросят и один злой хряк. Хряк был хуже петуха. Он так тщательно охранял своих жен, что летела пена изо рта, вставала дыбом шерсть. Поэтому слишком близко к свиньям мы не подходили. Со стороны следили, чтобы они не забрались ни к кому в огород.
Я быстро научилась считать, и мы с Миной без конца пересчитывали свое стадо, чтобы никто не потерялся. Домашка была самой лучшей свиньей, никуда не бегала. А Большая, наверное, должна была родиться не свиньей, а гончей, за ней приходилось погоняться. Мина бегала быстрее, и я от нее отставала. Тогда я вставала на колени и начинала просить Бога, чтобы никто не потерялся: ни Большая, ни Мина, которая за ней умчалась, ни остальные свиньи. Иначе нам пришлось бы отдавать всю свою картошку и вообще все-все, чтобы заплатить за потерю или за то, что попортят наши свиньи.
Свиньи ели траву. Когда появились одуванчики, они ели цветы, а мы – стебли. Потом мы вместе со свиньями ели баранчики. Потом пузики, эти были по вкусу похожи на огурчики. Еще на скалистых местах рос вшивик – дикий чеснок. Его мы собирали домой для супа.
А потом Мина неожиданно подружилась с Чумичовым. Он нас научил ловить сусликов. С тех пор мы на пастбище брали с собой ведро. Сначала нужно было найти нору и лить в нее воду. Суслик выскочит из нее или рядом, из запасного выхода. Тут-то его и хватай. Мы с Миной поймали суслика только один раз.
– Скорей бы палку перепрыгнуть – и домой, суслика жарить, – стонали мы с Миной. Я прыгнула. Но тень от палки, которую нам дала мама, была пока очень длинной. В полдень же она становилась такой, что и Мина, и я могли ее перескочить, – значит, пора было гнать свиней домой, поить. Правда, через пару недель мы так хорошо научились с Миной прыгать, что бежали на обед раньше, чем положено.
Пока свиней поили, мы бежали на речку ловить мальков – крошечных рыбок. Их можно было тушить и есть нечищеными. Но в тот день, с сусликом, мы не пошли на речку – смотрели, как бабушка готовит нам еду. Мы съели суслика с жареным луком за милую душу.
После обеда мы опять пасли свиней. Ведро мы уже с собой не взяли, утром устали таскать воду в нору. Тем более после обеда к нам прибегали играть Чумичов и другие ребята. Они шли к нам с другой стороны горы, из деревни. Мы учили их играть в «Слепую корову», а они приносили мячик для «Бить-бежачки».
– Смотри, они сегодня решили играть в собак! – показала Мина на гору. Там, по дороге, кто-то шел на четвереньках. Но чем ближе они подходили, тем понятнее становилось, что к нам бегут не друзья, а две большие собаки.
Мина взяла нашу палку. Собаки свернули в полынь, и мы только по тому, как шевелилась трава, видели, что они бегут к стаду. Хряк зажевал клыками, свиньи сбились в кучу, громко захрюкали. И вдруг громко завизжал поросенок. Собака схватила его, закинула на спину и опять скрылась в полыни. Мина сбросила свое тяжелое пальтишко и побежала следом за поросенком. Она бежала и кричала. Я бежала за ней и тоже кричала, даже забыла помолиться Богу – боялась, что вторая собака так же утащит Мину, как поросенка.
Мина не смогла никого догнать. В траве не было видно, куда бежать. Она вернулась ко мне.
– И что мы теперь будем делать, маму посадят в тюрьму, мы недоглядели, – плакали мы.
Мы собрали свиней и погнали их домой, хотя солнце еще не садилось. В этот раз мы не пели, как обычно: «Вот солнышко садится, пастух веселится. А солнышко всходит – с ума пастух сходит». Шли и рыдали. По дороге, на сопке, нам встретился дедушка Дедов со своими двумя овцами.
– Мариша, Минюша, что вы, дети, плачете? – спросил он нас. – Волки на вас напали?
Только тогда мы поняли, что это были не собаки, а волки.
– Они и у меня были, – сказал дедушка. – Но у меня железка с собой, я постучал-постучал, они испугались и дальше побежали. Волки железа боятся.
Дедушка спас нас и маму, подтвердил, что поросенка мы не потеряли, что его волк унес.
Мы, как дедушка Дедов, тоже стали носить с собой что-нибудь железное, обо что можно стучать. Вдруг у нас опять не будет времени, чтобы помолиться, – тогда мы отпугнем волков железом.
Рождество
Я не помнила Рождества до войны. И в первый, и во второй год войны его тоже не было. Наверное, Бог в эти годы рождался где-то в других местах, не в Сибири. Только когда Красная армия начала гнать фашистов, мама и бабушка решили устроить нам Рождество. Тем более что Лиля где-то заработала чуть-чуть сахара. А вот ботинки она так и не заработала – зря таскала воду. Эти люди неожиданно уехали и ничего ей не дали.
Мы с Миной ничего не знали и даже не догадывались, что? там делают старшие. Бабушка разучивала с нами на печке рождественский гимн и велела не смотреть вниз. А там Лиля принесла большую ветку полыни. Деревьев возле села уже никаких не осталось, и полынь была вместо елки. Она нарезала из старой порванной книги ленточек, разрезала бахромой их края и склеила вареной картошкой вокруг веточек полыни. Этой же картошкой она наклеила из бумаги цепочек и украсила нашу елку. Елка получилась черно-белая. Но все равно красивая! А когда мама повесила на веточки фигурки из теста, мы чуть с печи не упали! Там были барашек и лошадка, корова, курица с петухом и, конечно, свиньи. Бабушка велела нам спуститься с печки и поставить под елку тарелочки. А потом надо было быстро ложиться спать, потому что Кристхен – младенец Иисус – приходит ночью. И, если ты себя хорошо вел, он оставит тебе на тарелке подарок!
Кристхен, я хорошо себя вела! Я научилась понимать и говорить по-русски. Я подружилась с местными девочками и ребятами. Я научилась плавать. Я помогала полоть огород. У нас выросла хорошая фасоль! Я работала свинаркой. Я слушалась бабушку, маму и Лилю. Я помогала Мине, когда она дралась с Чумичовым, – обзывала его, чтобы он понял: нельзя нас обзывать фашистками. Кристхен, преврати Чумичова в доброго, пусть он вернет нам зеленого льва, а мне принеси что-нибудь вкусного и красивого. Я хорошая. А за валенки ты ведь меня уже наказал.
Мы с Миной вычистили свободную клетку в свинарнике и сделали в ней себе домик. Вместо половиков у нас там было сено. В старой консервной банке на доске, которая была столом, стояли веточки полыни. Вместо тарелок и чашек у нас были очень красивые осколки от посуды, которые собирали все девчонки в деревне, и мы тоже. Это было место для большой игры в дом. Нам не хватало для него только кукол. Их было совсем не из чего сделать. Засыпая, я подумала, что Кристхен может заглянуть и в наш дом для игры. Там нет елки и печеных животных. Но там такие красивые тарелочки из осколков посуды. Есть даже один с васильком. На него Кристхен мог бы положить конфету. Говорят, вкуснее ничего на свете не бывает.
Утром нас ждали подарки. На каждой тарелочке лежала гость жареных семечек! Они так вкусно пахли! А вокруг семечек сидели по восемь состряпанных фигурок и лежало что-то белое. Оказалось, это конфета из крахмала и сахара. Она была не такая уж сладкая, как я думала, – сахара там было чуть-чуть. Но главное, что на моей тарелке была куколка из теста! А у Мины… у Вильгельмины… У нее на тарелке лежала настоящая кукла! Из тряпочек. У куклы была голова, набитая золой, и волосики из шерсти. О! О! Я схватила свою куклу из теста и быстро откусила ей сначала голову, затем руки, а затем ноги. Я проглотила ее и громко заревела. Все, нету! А у Мины есть! Кристхен, ты ничего не видел! Мина вела себя не так хорошо, как я! Она дралась с Чумичовым и говорила не просто «ощипанный зад», а кое-что похуже. Она убила суслика! Она убегала из школы. Почему ты подарил ей настоящую куклу, а мне – из теста?
Мина крепко прижимала свою куклу к груди, но это меня не остановило. Я пыталась разжать ее пальцы и добраться до игрушки.
– Я тоже хочу! Отдай мне! – вопила я.
– Марийхе, да что такое с тобой!? – испуганно спрашивала мама. – Это игрушка для Мины.
– Кристхен перепутал! – не могла я успокоиться.
– Нет, Мария! Бог справедливый. Мина постарше, помогала больше, вот он и подарил ей куклу. А тебе подарит в следующее Рождество, – сказала бабушка.
– Мария! Мария! – Мина уворачивалась от меня.
– Я не Мария! Не Мария! – орала я.
Мама взяла меня за руку и выставила за дверь. В свинарнике было прохладно, и я быстро остыла. Но возвращаться не стала – побежала в нашу игровую комнату и села за пустой стол.
Туда Кристхен ничего не принес.
Он же всемогущий! Почему он не может всем подарить по кукле? Или чтобы папа приехал. И чтобы война закончилась и у нас было много вкусной еды. Где он сейчас, этот Кристхен, раз его нет здесь, когда он так нужен?
Мина и ведьма
Электричества в деревне не было. Мы освещали комнату коптилкой. Брали картошку, отрезали круглый пласт, делали посередине дырочку. В дырочку вставляли фитилек из ваты. Этот картофельный кружок клали в тарелку с жиром. Но главное было не сделать коптилку, а поддержать огонь.
Огонь в нашей печке часто гас. Кизяк из свиного навоза не давал тепла и огня, только вонял и дымил. Полынь сгорала быстро, да и искать Лиле ее было все сложнее. Все-все вокруг деревни – и кусты, и траву – уже сожгли. Даже большую лиственницу во дворе дедушки Дедова спилили. Только возле самой речки нельзя было ничего срубать, чтобы она совсем не обмелела.
Иногда утром в печи не оставалось горячих углей, и нам неоткуда было взять огонь. Огниво, которым высекали искры, мы отдали Теодору. А спичек, как и соли и мыла, не было ни у кого в селе, ну если только у председателя колхоза.
В такие утра Мина поднималась в темноте и, пока мама с Лилей собирались на работу, бежала в деревню, за горку, держа в руке старую жестянку. С горы Мина смотрела, из какой трубы уже появился дымок. Немного подождав, можно было идти к этой избе. Хозяйки никогда не отказывали в угольке, даже если к ним приходило сразу несколько человек, у кого огонь не продержался до утра.
Но только в одну избу Мина заходить боялась. Бабку звали Кариха, она была сгорбленная, носатая и почти без зубов. Изба ее не походила на пряничный домик. Но бабка очень походила на ведьму. В деревне ходили слухи, что очень-очень давно местный мужик привез ее с войны в Турции: взял в плен и женился. Потом он умер, и у нее остался сын. Во время войны белых с красными она его спрятала. Белые были за царя и Бога. Красные – за то, чтобы землю отобрать у богачей и отдать крестьянам, а заводы отдать рабочим, – так объяснила нам Лиля. За кого была бабка – никто не знал. Наверное, за себя и своего сына. И она спрятала сына на чердаке. Когда на чердак забрались красные, то они ничего не увидели, но потом их всех убили сразу за околицей. Когда на чердак забрались белые, они тоже никого не нашли. Их тоже убили, как только они вышли из деревни. Белых и красных закопали в одной могиле. Бабку пытали, держали саблю у горла, но она ничего не говорила. Так и не понятно, куда делся ее сын. Но Чумичов сказал, что он стал призраком и до сих пор сидит на чердаке, чтобы только ни с кем не воевать. Чумичов даже хвастался, что лазил к ведьме на чердак и видел там призрака, и тот предсказал ему судьбу, а еще рассказал кое-что и про остальных. Тут Чумичов смотрел на нас и ухмылялся.
– Только я вам не скажу, – продолжал Чумичов. – Самим надо слазить! Да только куда вам!
Мина боялась, что бабка ее как-нибудь заколдует.
Как-то Мина забежала за угольком к знакомым, но у них тоже не получалось посильнее раздуть искорки.
– Сбегай вон через огород к бабке Карихе, – сказала хозяйка, – и мне захвати.
Мине было стыдно признаться, что она боится ведьмы. И она пошла.
Ничего страшного не случилось. Внутри избушка ведьмы не отличалась от других домов. Бабка дала ей уголек.
– Огня и воды для людей никогда не жалей, – сказала она вслед. А еще она погладила Мину по голове. Та чуть не умерла от страха. Пальцы у ведьмы были скрюченные и почти без ногтей.
Страшным шепотом рассказала Мина нам свое приключение. На следующий вечер история стала страшнее – появились пауки по углам. Еще через день в рассказе на бабкиной печке белела чья-то кость и жуткий голос твердил: «Огня и воды! Огня и воды!» А на четвертый день Мина заболела. Мама и бабушка не могли понять, что же с ней. У нее началась лихорадка, она вся горела, слюна текла ручьем, ей стало тяжело ходить и трудно глотать, и она перестала есть. Мама с Лилей отвели Мину в больницу. Но и там им ничего не сказали. Только медсестра прошептала маме, что, похоже, на девочку «напустили». Это означало, что ее заколдовали!
Мину положили в больницу. Лиля осталась с ней. А мама пошла в другое село, за большую речку, к травнице. В деревне сказали, что та могла нашептать волшебные слова на травы и расколдовать сестру. Село было далеко, без письменного разрешения маме туда было идти нельзя, но взять его прямо сейчас было не у кого. Она шла вдоль речки, чтобы можно было спрятаться в кустах.
В свинарнике остались только мы с бабушкой. К нам пришли дедушка с бабушкой Дедовы, чтобы помочь управиться со свиньями. Бабушка Надя раздумала умирать. Но сказала, что сердце у нее все равно уже мертвое. А наша бабушка сказала, что это не так, раз она пришла нам помогать.
Лиля вернулась из больницы через день. Она вела под уздцы старую Рыжуху, запряженную в низкую хлипкую повозку. В повозке лежала Мина. Следом пришли женщины из деревни, принесли разноцветную бумагу и ленты.
Бабушка плакала и молилась. И мы с Лилей плакали. Только мамы все не было и не было. Дедушка Дедов сделал гроб. Он стоял на нашем столе. Мина была настоящей спящей красавицей. В красивом венке. Только никаких сладостей на подносе не просила.
На следующий день утром взрослые сказали, что ждать больше нельзя. Лиля положила Мине в гроб куколку.
«Кристхен знал, что Мина празднует последнее Рождество на земле, поэтому подарил ей такую хорошую куколку, – подумала я. – Он действительно все видит и знает! Пусть он позаботится о ней на том свете».
Мама не приходила. Кто-то из деревни сказал, что ее арестовали по дороге и теперь ей грозит двадцать лет тюрьмы.
– Господи Иисус! – закричала бабушка, когда ей передали эту новость. – За что нам такие испытания?!
– Боженька, миленький! – упала я на колени. – Верни нам Мину с мамой, и я всегда-всегда буду хорошей!
– Если ты не оживишь Мину и не вернешь нам маму, то тебя нет! – зло сказала Лиля и зарыдала.
Мы похоронили Мину. А на следующий день маму отпустили.
Школа
Лиля не ходила в школу. Она работала. Работала с мамой в свинарнике, работала у чужих людей: носила воду, делала кизяки. Работала в колхозе. Мама не могла отправить Лилю в школу. С пятого класса нужно было платить за учебу.
Мина могла ходить в школу бесплатно. Только Мина не хотела и часто сбегала. А я очень-очень хотела, но была еще мала. В первом классе были почти все ребята и девочки, кому исполнилось 8 лет, а некоторым было 10 и 12. Но мне разрешили пойти в шесть с половиной лет. Мне досталась Минина обувка. И ее старые книжки, между строчек которых нужно было писать задания. И ее баночка для чернил. И рюкзак, сделанный еще папой из тряпичной сумки.
Прикасаться к Мининым вещам мне всегда было грустно и больно. Возможно, это Бог специально придумал мне такое наказание. Мина умерла и оставила мне столько всего, а я жалела для нее одну только куколку. Сейчас я согласилась бы все-все отдать Мине, лишь бы она была рядом.
Школа в Берёзовке была очень большая. Два этажа! Первой в школу приходила техничка. Она топила печь. И когда прибегаешь в школу, сначала надо было протиснуться к дымоходу, обитому железом. Он всегда горячий! Мы окружали эту печку и грелись.
Часов ни у кого в деревне не было. Без петуха маме было сложно утром понять, пора вставать или нет. Поэтому иногда я приходила в школу рано-рано. А если мама проспит, то и опаздывала.
Опаздывать я не любила. Потому что мне нужно было еще постоять под лестницей и встретить учительницу старших классов, которая приехала из Ленинграда. Я не могла налюбоваться на ее прекрасную полосатую разноцветную кофточку и надышаться ее запахом. Такой яркой, в самую разную полоску одежды не было ни у кого. Учительница душилась одеколоном «Шипр», и ничего вкуснее в жизни я еще не нюхала. И когда ленинградка поднималась по лестнице в учительскую, я дышала и дышала, чтобы хватило на день.
А однажды она даже остановилась рядом со мной. Тут я забыла дышать. Учительница посмотрела на мои валенки и спросила:
– Как ты ходишь?
Я не поняла, что? она хотела узнать. Минины валенки были большие и протертые в нескольких местах. Но я натолкала в них побольше соломы. Солома торчала из дырок, зато валенки не сваливались. Конечно, всё это носилось на босу ногу. Все носки давно уже поистёрлись.
– Если сильные морозы, я в школу не хожу, – ответила я учительнице. Она вздохнула и пошла дальше.
Учительница в нашем первом классе была не городская и не такая нарядная, а маленькая, пухленькая, но красивая, с круглыми щеками и такая мягкая, что все время хотелось к ней прижаться.
Мне понравились и учительница, и все уроки. На пении нам разрешили спеть, кто что знает, и я решила спеть то, что мы учили с Миной на Рождество: «У яслей я Твоих стою, Христос, мой покровитель, и в дар Тебе все отдаю, что Ты мне дал, Спаситель!»
Учительница сказала, что дальше не надо петь, что это не совсем школьная песня и очень грустная. И тогда я спела то, что мы горланили с Миной, когда пасли свиней: «Ой, любовь, ты любовь, до чего довела, с молодых юных лет погубила меня». Эту я спела до конца.
Мы сели за одну парту со Светой Фурцевой, и на рисовании она разрешала мне взять какой-нибудь один свой цветной карандаш. Только у двоих человек в классе были карандаши. Я долго выбирала, какой взять, что важнее раскрасить: небо, солнце или траву? Все было важным, одно без другого не могло… Это было мучительно – выбирать, но второй я попросить и не смела.
На чистописании нам выдавали настоящие тетради! Чернилами из сажи и полынной палочкой, к которой привязали стальное перо, я старалась красиво-красиво писать буквы. Домой тетрадь брать не разрешали. Это была моя единственная тетрадка. Все остальные записи я делала в старых книжках между строк. Лиля принесла откуда-то справочник по болезням, и я его весь исписала. А когда научилась хорошо читать по-русски, то и прочитала, хотя там были мелкие буквы.
Прочитала я и про Минину болезнь. Она называлась страшно – ящур.
Я прочитала это бабушке и маме, они ничего не сказали.
Бабушке совсем не нравилось, когда я читала дома.
– От этого сыт не будешь, – говорила она. – На что надо надеяться – это на свои руки.
