Кристхен, я хорошо себя вела! Я научилась понимать и говорить по-русски. Я подружилась с местными девочками и ребятами. Я научилась плавать. Я помогала полоть огород. У нас выросла хорошая фасоль! Я работала свинаркой. Я слушалась бабушку, маму и Лилю. Я помогала Мине, когда она дралась с Чумичовым, – обзывала его, чтобы он понял: нельзя нас обзывать фашистками. Кристхен, преврати Чумичова в доброго, пусть он вернет нам зеленого льва, а мне принеси что-нибудь вкусного и красивого. Я хорошая. А за валенки ты ведь меня уже наказал.
Мы с Миной вычистили свободную клетку в свинарнике и сделали в ней себе домик. Вместо половиков у нас там было сено. В старой консервной банке на доске, которая была столом, стояли веточки полыни. Вместо тарелок и чашек у нас были очень красивые осколки от посуды, которые собирали все девчонки в деревне, и мы тоже. Это было место для большой игры в дом. Нам не хватало для него только кукол. Их было совсем не из чего сделать. Засыпая, я подумала, что Кристхен может заглянуть и в наш дом для игры. Там нет елки и печеных животных. Но там такие красивые тарелочки из осколков посуды. Есть даже один с васильком. На него Кристхен мог бы положить конфету. Говорят, вкуснее ничего на свете не бывает.
Утром нас ждали подарки. На каждой тарелочке лежала гость жареных семечек! Они так вкусно пахли! А вокруг семечек сидели по восемь состряпанных фигурок и лежало что-то белое. Оказалось, это конфета из крахмала и сахара. Она была не такая уж сладкая, как я думала, – сахара там было чуть-чуть. Но главное, что на моей тарелке была куколка из теста! А у Мины… у Вильгельмины… У нее на тарелке лежала настоящая кукла! Из тряпочек. У куклы была голова, набитая золой, и волосики из шерсти. О! О! Я схватила свою куклу из теста и быстро откусила ей сначала голову, затем руки, а затем ноги. Я проглотила ее и громко заревела. Все, нету! А у Мины есть! Кристхен, ты ничего не видел! Мина вела себя не так хорошо, как я! Она дралась с Чумичовым и говорила не просто «ощипанный зад», а кое-что похуже. Она убила суслика! Она убегала из школы. Почему ты подарил ей настоящую куклу, а мне – из теста?
Мина крепко прижимала свою куклу к груди, но это меня не остановило. Я пыталась разжать ее пальцы и добраться до игрушки.
– Я тоже хочу! Отдай мне! – вопила я.
– Марийхе, да что такое с тобой!? – испуганно спрашивала мама. – Это игрушка для Мины.
– Кристхен перепутал! – не могла я успокоиться.
– Нет, Мария! Бог справедливый. Мина постарше, помогала больше, вот он и подарил ей куклу. А тебе подарит в следующее Рождество, – сказала бабушка.
– Мария! Мария! – Мина уворачивалась от меня.
– Я не Мария! Не Мария! – орала я.
Мама взяла меня за руку и выставила за дверь. В свинарнике было прохладно, и я быстро остыла. Но возвращаться не стала – побежала в нашу игровую комнату и села за пустой стол.
Туда Кристхен ничего не принес.
Он же всемогущий! Почему он не может всем подарить по кукле? Или чтобы папа приехал. И чтобы война закончилась и у нас было много вкусной еды. Где он сейчас, этот Кристхен, раз его нет здесь, когда он так нужен?
Мина и ведьма
Электричества в деревне не было. Мы освещали комнату коптилкой. Брали картошку, отрезали круглый пласт, делали посередине дырочку. В дырочку вставляли фитилек из ваты. Этот картофельный кружок клали в тарелку с жиром. Но главное было не сделать коптилку, а поддержать огонь.
Огонь в нашей печке часто гас. Кизяк из свиного навоза не давал тепла и огня, только вонял и дымил. Полынь сгорала быстро, да и искать Лиле ее было все сложнее. Все-все вокруг деревни – и кусты, и траву – уже сожгли. Даже большую лиственницу во дворе дедушки Дедова спилили. Только возле самой речки нельзя было ничего срубать, чтобы она совсем не обмелела.
Иногда утром в печи не оставалось горячих углей, и нам неоткуда было взять огонь. Огниво, которым высекали искры, мы отдали Теодору. А спичек, как и соли и мыла, не было ни у кого в селе, ну если только у председателя колхоза.
В такие утра Мина поднималась в темноте и, пока мама с Лилей собирались на работу, бежала в деревню, за горку, держа в руке старую жестянку. С горы Мина смотрела, из какой трубы уже появился дымок. Немного подождав, можно было идти к этой избе. Хозяйки никогда не отказывали в угольке, даже если к ним приходило сразу несколько человек, у кого огонь не продержался до утра.
Но только в одну избу Мина заходить боялась. Бабку звали Кариха, она была сгорбленная, носатая и почти без зубов. Изба ее не походила на пряничный домик. Но бабка очень походила на ведьму. В деревне ходили слухи, что очень-очень давно местный мужик привез ее с войны в Турции: взял в плен и женился. Потом он умер, и у нее остался сын. Во время войны белых с красными она его спрятала. Белые были за царя и Бога. Красные – за то, чтобы землю отобрать у богачей и отдать крестьянам, а заводы отдать рабочим, – так объяснила нам Лиля. За кого была бабка – никто не знал. Наверное, за себя и своего сына. И она спрятала сына на чердаке. Когда на чердак забрались красные, то они ничего не увидели, но потом их всех убили сразу за околицей. Когда на чердак забрались белые, они тоже никого не нашли. Их тоже убили, как только они вышли из деревни. Белых и красных закопали в одной могиле. Бабку пытали, держали саблю у горла, но она ничего не говорила. Так и не понятно, куда делся ее сын. Но Чумичов сказал, что он стал призраком и до сих пор сидит на чердаке, чтобы только ни с кем не воевать. Чумичов даже хвастался, что лазил к ведьме на чердак и видел там призрака, и тот предсказал ему судьбу, а еще рассказал кое-что и про остальных. Тут Чумичов смотрел на нас и ухмылялся.
– Только я вам не скажу, – продолжал Чумичов. – Самим надо слазить! Да только куда вам!
Мина боялась, что бабка ее как-нибудь заколдует.
Как-то Мина забежала за угольком к знакомым, но у них тоже не получалось посильнее раздуть искорки.
– Сбегай вон через огород к бабке Карихе, – сказала хозяйка, – и мне захвати.
Мине было стыдно признаться, что она боится ведьмы. И она пошла.
Ничего страшного не случилось. Внутри избушка ведьмы не отличалась от других домов. Бабка дала ей уголек.
– Огня и воды для людей никогда не жалей, – сказала она вслед. А еще она погладила Мину по голове. Та чуть не умерла от страха. Пальцы у ведьмы были скрюченные и почти без ногтей.
Страшным шепотом рассказала Мина нам свое приключение. На следующий вечер история стала страшнее – появились пауки по углам. Еще через день в рассказе на бабкиной печке белела чья-то кость и жуткий голос твердил: «Огня и воды! Огня и воды!» А на четвертый день Мина заболела. Мама и бабушка не могли понять, что же с ней. У нее началась лихорадка, она вся горела, слюна текла ручьем, ей стало тяжело ходить и трудно глотать, и она перестала есть. Мама с Лилей отвели Мину в больницу. Но и там им ничего не сказали. Только медсестра прошептала маме, что, похоже, на девочку «напустили». Это означало, что ее заколдовали!
Мину положили в больницу. Лиля осталась с ней. А мама пошла в другое село, за большую речку, к травнице. В деревне сказали, что та могла нашептать волшебные слова на травы и расколдовать сестру. Село было далеко, без письменного разрешения маме туда было идти нельзя, но взять его прямо сейчас было не у кого. Она шла вдоль речки, чтобы можно было спрятаться в кустах.
В свинарнике остались только мы с бабушкой. К нам пришли дедушка с бабушкой Дедовы, чтобы помочь управиться со свиньями. Бабушка Надя раздумала умирать. Но сказала, что сердце у нее все равно уже мертвое. А наша бабушка сказала, что это не так, раз она пришла нам помогать.
Лиля вернулась из больницы через день. Она вела под уздцы старую Рыжуху, запряженную в низкую хлипкую повозку. В повозке лежала Мина. Следом пришли женщины из деревни, принесли разноцветную бумагу и ленты.
Бабушка плакала и молилась. И мы с Лилей плакали. Только мамы все не было и не было. Дедушка Дедов сделал гроб. Он стоял на нашем столе. Мина была настоящей спящей красавицей. В красивом венке. Только никаких сладостей на подносе не просила.
На следующий день утром взрослые сказали, что ждать больше нельзя. Лиля положила Мине в гроб куколку.
«Кристхен знал, что Мина празднует последнее Рождество на земле, поэтому подарил ей такую хорошую куколку, – подумала я. – Он действительно все видит и знает! Пусть он позаботится о ней на том свете».
Мама не приходила. Кто-то из деревни сказал, что ее арестовали по дороге и теперь ей грозит двадцать лет тюрьмы.
– Господи Иисус! – закричала бабушка, когда ей передали эту новость. – За что нам такие испытания?!
– Боженька, миленький! – упала я на колени. – Верни нам Мину с мамой, и я всегда-всегда буду хорошей!
– Если ты не оживишь Мину и не вернешь нам маму, то тебя нет! – зло сказала Лиля и зарыдала.
Мы похоронили Мину. А на следующий день маму отпустили.
Школа
Лиля не ходила в школу. Она работала. Работала с мамой в свинарнике, работала у чужих людей: носила воду, делала кизяки. Работала в колхозе. Мама не могла отправить Лилю в школу. С пятого класса нужно было платить за учебу.
Мина могла ходить в школу бесплатно. Только Мина не хотела и часто сбегала. А я очень-очень хотела, но была еще мала. В первом классе были почти все ребята и девочки, кому исполнилось 8 лет, а некоторым было 10 и 12. Но мне разрешили пойти в шесть с половиной лет. Мне досталась Минина обувка. И ее старые книжки, между строчек которых нужно было писать задания. И ее баночка для чернил. И рюкзак, сделанный еще папой из тряпичной сумки.
Прикасаться к Мининым вещам мне всегда было грустно и больно. Возможно, это Бог специально придумал мне такое наказание. Мина умерла и оставила мне столько всего, а я жалела для нее одну только куколку. Сейчас я согласилась бы все-все отдать Мине, лишь бы она была рядом.
Школа в Берёзовке была очень большая. Два этажа! Первой в школу приходила техничка. Она топила печь. И когда прибегаешь в школу, сначала надо было протиснуться к дымоходу, обитому железом. Он всегда горячий! Мы окружали эту печку и грелись.
Часов ни у кого в деревне не было. Без петуха маме было сложно утром понять, пора вставать или нет. Поэтому иногда я приходила в школу рано-рано. А если мама проспит, то и опаздывала.
Опаздывать я не любила. Потому что мне нужно было еще постоять под лестницей и встретить учительницу старших классов, которая приехала из Ленинграда. Я не могла налюбоваться на ее прекрасную полосатую разноцветную кофточку и надышаться ее запахом. Такой яркой, в самую разную полоску одежды не было ни у кого. Учительница душилась одеколоном «Шипр», и ничего вкуснее в жизни я еще не нюхала. И когда ленинградка поднималась по лестнице в учительскую, я дышала и дышала, чтобы хватило на день.
А однажды она даже остановилась рядом со мной. Тут я забыла дышать. Учительница посмотрела на мои валенки и спросила:
– Как ты ходишь?
Я не поняла, что́ она хотела узнать. Минины валенки были большие и протертые в нескольких местах. Но я натолкала в них побольше соломы. Солома торчала из дырок, зато валенки не сваливались. Конечно, всё это носилось на босу ногу. Все носки давно уже поистёрлись.
– Если сильные морозы, я в школу не хожу, – ответила я учительнице. Она вздохнула и пошла дальше.
Учительница в нашем первом классе была не городская и не такая нарядная, а маленькая, пухленькая, но красивая, с круглыми щеками и такая мягкая, что все время хотелось к ней прижаться.
Мне понравились и учительница, и все уроки. На пении нам разрешили спеть, кто что знает, и я решила спеть то, что мы учили с Миной на Рождество: «У яслей я Твоих стою, Христос, мой покровитель, и в дар Тебе все отдаю, что Ты мне дал, Спаситель!»
Учительница сказала, что дальше не надо петь, что это не совсем школьная песня и очень грустная. И тогда я спела то, что мы горланили с Миной, когда пасли свиней: «Ой, любовь, ты любовь, до чего довела, с молодых юных лет погубила меня». Эту я спела до конца.
Мы сели за одну парту со Светой Фурцевой, и на рисовании она разрешала мне взять какой-нибудь один свой цветной карандаш. Только у двоих человек в классе были карандаши. Я долго выбирала, какой взять, что важнее раскрасить: небо, солнце или траву? Все было важным, одно без другого не могло… Это было мучительно – выбирать, но второй я попросить и не смела.
На чистописании нам выдавали настоящие тетради! Чернилами из сажи и полынной палочкой, к которой привязали стальное перо, я старалась красиво-красиво писать буквы. Домой тетрадь брать не разрешали. Это была моя единственная тетрадка. Все остальные записи я делала в старых книжках между строк. Лиля принесла откуда-то справочник по болезням, и я его весь исписала. А когда научилась хорошо читать по-русски, то и прочитала, хотя там были мелкие буквы.
Прочитала я и про Минину болезнь. Она называлась страшно – ящур.
Я прочитала это бабушке и маме, они ничего не сказали.
Бабушке совсем не нравилось, когда я читала дома.
– От этого сыт не будешь, – говорила она. – На что надо надеяться – это на свои руки.
– А я думала – на Бога, – тихонько огрызнулась Лиля, так, чтобы ее не услышали. Она совсем не хотела огорчать бабушку с мамой.
Лиля трудилась с рассвета до заката, ей даже некогда было со мной поиграть. Без Мины мне было очень грустно. А еще Лиле совсем не удавалось читать. Но пока мы ужинали, она внимательно слушала мои школьные новости.
Огорчало меня в школе только одно – до четвертого класса нельзя было отращивать волосы: могли завестись вши. Мама стригла меня нашими большими ножницами, и я ходила вся как стриженая деда-Ванина овечка, ступеньками. И только Свете Фурцевой почему-то разрешали ходить с косой.
Первый класс я заканчивала отличницей.
Икона
В свинарник нам дали помощника – нашего дедушку Ваню Дедова. Он теперь пас свиней, когда я ходила в школу. Мне нравилось с ним разговаривать, и еще он играл на гармошке и продолжал смешно называть меня разными именами: то Мариха, то Маша, то Маруся Поросенковна – это если опоздаю подменить его на обед.
– Живи за всех, деточка, – непонятно говорил дед Ваня.
В самом начале мая умерла бабка Кариха. И нам отдали ее избушку. Она была больше нашей каптерки. Мы могли разобрать ее, привезти бревна к свинарнику и пристроить к каптерке комнату или даже две. Правда, самим нам это было не под силу. Мы ждали, что когда-нибудь кто-то из мужчин поможет нам это сделать.
– Я все равно не буду там жить! – сказала я. – Она заколдовала Мину.
– Всё в руках Божьих, – вздохнула бабушка.
– Я боюсь туда идти, – призналась я деду Ване. – Говорят, там призрак.
– Деточка, а ты возьми полыни, призраки боятся полыни, – посоветовал дедушка.
Но я не пошла в избушку после похорон Карихи вместе со взрослыми.
В деревне говорили, что бабка умирала долго и тяжело. Вся стена у лежанки была исцарапана ногтями до самых бревен.
Через несколько дней я подкараулила Чумичова. Без Мины он не обращал на меня внимания и очень удивился, когда я появилась у их плетня.
– Пойдешь со мной на чердак к Карихе? – спросила я Чумичова. – Я одна боюсь, а ты там уже был.
– Ты чо, там же теперь два призрака! Думаешь, бабка умерла по-настоящему? Она из своего дома ни на шаг! – выпучив глаза, сообщил Чумичов.
– Ты же смелый. Ты с одним призраком говорил и с двумя не испугаешься, – сказала я. – Мне очень у них спросить надо… И полынь у меня есть. А я тебе за это секрет скажу про зеленого льва.
Чумичов не мог решиться, стоит ему связываться со мной или нет. А мне обязательно нужно было спросить у призрака, хорошо сейчас моей сестре Мине или нет. Еще я хотела спросить, когда закончится война. И когда вернется папа. И увижу ли я еще тетю Юзефину и Теодора. И станет ли Лиля учительницей. У меня было столько вопросов!
Чумичов согласился. Мы задами пошли к домику Карихи.
– Только клянись самым дорогим – никому об этом не болтать, – потребовал он.
Я поклялась именем Бога, Чумичов выпучился на меня и покрутил у виска.
Двери в деревне не закрывались на замки, и у Карихи они были просто завязаны веревочкой.
Было еще совсем светло и не очень страшно.
Мы нырнули внутрь. Чумичов стоял у дверей избушки, озирался, чесал голову. В избушке не было чердака! Это была избушка без потолка, только с крышей. Она топилась по-черному, без трубы!
– Неожиданно… – пробормотал Чумичов. Я поняла, что он наврал про чердак, и молчала.
Женщины убрались в домике после похорон. В нищей избе было совсем пусто. Только в углу напротив печи оставалась какая-то полка с темными дверками. Чумичов подкрался к ней, встал на лавку и открыл.
– Тьфу, – сказал он. – Иконы.
Я забралась рядом, чтобы рассмотреть.
Это были два старых, темных рисунка. Я их узнала. На одном был дедушка Дедов. На другом – наша Лиля в необычном платке.
– А ты правда думаешь, что Бог существует? – резко повернувшись ко мне, спросил Чумичов.
– Не знаю, – прошептала я.
– Бог, эй, Бог, – постучал Чумичов в бороду Дедову. – Ты где?
Вдруг дверь избушки резко открылась, мы с Чумичовым от страха хором вскрикнули и повалились с лавки.
– Вот ты где! Вы что здесь делаете? – непривычно громко и радостно кричала Лиля.
– Сдурела так людей пугать! – вскочив с пола, напустился на нее Чумичов.
– Сами хороши! Забрались в чужую избу и непонятно чем заняты! Мария, что за дела? Еле тебя нашла! – Лиля улыбалась. Было видно, что она совсем не собирается ругаться.
– Да идите, идите же ко мне! Марийхе, иди! – звала она от порога.
Солнце садилось. Но в конце весны, в начале мая, оно делало это не торопясь. Позади Лили был свет. И у Лили была какая-то хорошая новость. Я – Марийхе, и Мария, и еще сто разных меня – смело побежала к сестре.
Потом
Бог выполнил просьбу маленькой Марийхе: война закончилась. Но с остальным пришлось подождать.
После 9 мая 1945 года жизнь в Берёзовке не очень изменилась. Люди всё так же продолжали работать от рассвета до заката и жить надеждой на лучшее. И ждать. Ждали тех, кого не убили на фронте. Тех, кто пропал без вести. Тех, кого забрали в трудармию. Эвакуированные ждали, когда могут поехать домой.
