Тяжесть мыслей давила на плечи. В висках раздался болезненный выстрел. Макс приоткрыл дверь пошире и пытался вглядеться в спящего брата, которого так старательно скрывала темнота. Он тихонько вошел в комнату и, чем ближе подходил к кровати, тем отчетливее понимал, что в ней никого не было.
– Макар? – прошептал он и опустил руки на мягкую и ровную поверхность. – И где же ты?
Он снова подошел к двери и включил свет. В комнате младшего брата не было, а на его подушке лежал листок, выдранный из тетради.
«Не переживайте. Я на работе. У Оливии Линдберг вечеринка и она очень просила меня прийти».
Сжав в руке записку, Макс вышел из комнаты младшего брата и сказав матери, что скоро вернется, поспешил вниз к виноградникам. Так добраться до дома чертовых Линдбергов было куда быстрее.
5
Местные подруги Оливии мечтали о жизни в большом городе. Особенно после её собственных рассказов. Они смотрели на нее с обожанием, восхищались ею, копировали и всегда соглашались с её точкой зрения. Каждую она считала идиоткой, но продолжала улыбаться, ведь с кем-то ей здесь нужно было дружить. Благо, она поступила не куда-то, как эти нищенки, а в МГУ. Им таких высот точно никогда не достичь.
– Оливия, всё просто супер!
– Иначе и быть не могло!
– Те ребята обалдели от масштабов!
Оливия бросила взгляд в сторону трех парней, которые приехали сюда из какого-то города к родственникам. Алиса с ними дружила и заверила, что они адекватные и интересные.
– Что ж, настало время знакомиться, – проворковала она, допив свой коктейль. Глянув на мальчишку, который тут же забрал пустой бокал из её рук, она испытала приятное чувство победы. – А ты отличный слуга, клоп. Будешь стараться в том же духе и я выдам тебе вольную грамоту!
Все засмеялись, в очередной раз потешив самолюбие хозяйки этого дома.
Оливия взглянула на золотые часы. Скоро ли этот Макс обнаружит исчезновение любимого младшего братика, которому готов вытирать сопли собственным рукавом? Раздражало, что он был слишком симпатичным для человека, которого Оливия возненавидела и желала проучить. А ведь они могли бы долго целоваться, заперевшись в её комнате. Она бы разогнала всех этих нищенских отбросов, разделась бы догола и прыгнула в бассейн. Ни один парень не устоял бы перед её роскошным телом.
– А что ты так загадочно улыбаешься? – поддела её плечом Алиса. – Уже планируешь встречаться с одним из них?
– Лучше трахнуться, – смело заявила она, забрав у нее коктейль. – Забудьте вы уже о галимой романтике, девочки! Получайте реальное удовольствие, а не разжеванные сопли на ромашках.
– Оливия, ты совершенно бесстрашная, – озвучила мысли всех Рита Юрская. – Такая раскованная, что аж завидно.
– Девочки, вы можете заполучить любого парня по щелчку пальцев. Главное, – с демонстративной медлительностью закинула она ногу за ногу, – любить себя и чувствовать богиней.
– Я принес тебе коктейль! – воскликнул мальчишка с довольной улыбкой. – Сделал его так, как ты меня научила.
Оливия вернула жалкие остатки Алисе и взяла новый бокал. Сделав глоток, она нарочно посмаковала сладкую жидкость и погладила мальчонку по голове:
– Умница, мой слуга. Быстро учишься.
Её телефон издал громкий и короткий звук, оповещающий о запоздавшем госте. Оливия открыла приложение в телефоне и увидела в камере домофона, как перед высокими воротами стоял тот, кого она так долго ждала.
– Что ж, девочки, идите к бассейну. Потанцуйте, покрутите бедрами и трахнитесь уже, чтобы паутинкой не покрыться! А мне нужно подняться к себе. Надо бы заплатить слуге и дать ему ещё одну работенку. Советую вам поторопиться, иначе я соблазню всех парней сразу. Опыт у меня уже имеется.
Все вокруг округлили глаза, покраснели, засмущались. Оливия поднялась на ноги и опустила ладонь на плечо мальчишки:
– А ты, слуга мой, пойдешь со мной.
– Что будем делать? Новый коктейль?
– О, нет, – подталкивала его к дому Оливия. – Тебе вообще ничего не придется делать. Я хочу, чтобы ты отдохнул. Ты сегодня сделал очень много работы. Причем на ура.
– Я рад, что ты мной довольна, Оливия.
– Очень довольна, клоп. Очень!
Они поднялись на второй этаж и зашли в спальню Оливии. Мальчишка с интересом разглядывал роскошную девичью комнату, пока Оливия доставала из своей кожаной сумочки деньги.
– Держи, как договаривались, – протянула она банкноты. Она решила, что мальчонка ещё никогда в жизни не держал столько денег в своих руках. – Хочешь получить столько же?
– Ещё пятнадцать? – почти заикаясь, спросил он. Оливия молча кивнула. – И что сделать? Готовить тебе коктейли до самого утра?
Она засмеялась.
– Тебе вообще ничего не надо будет делать. Вообще, – повторила она медленнее. – Поиграем в прятки? Сейчас я выйду на улицу, а ты спрячешь в моем доме. Но спрячешься так, чтобы никто тебя не нашел. Если я захочу сдаться, я скажу фразу «слуга, ко мне» и ты тут же объявишься. А если высунешься раньше времени, то я и эти деньги, что ты получил, у тебя заберу. Ну, как тебе? Скажи ведь, пустяк?
– Просто спрятаться?
– Ага. В твоем возрасте я обожала эту игру. И тебе разрешено заходить куда угодно.
– А это надолго? Я не хочу, чтобы Макс волновался. И мама.
– Ты же сам сказал, что оставил для них записку. К тому же, Макс обещал мне заглянуть на вечеринку.
– Правда?
Оливия начинала терять терпение. Взяв мальчонку за плечи, она требовательно повторила:
– Так тебе нужны ещё пятнадцать тысяч? Если нужны – прячься, клоп!
– Нужны! Очень нужны!
– Отлично, – ухмыльнулась Оливия. – Я ухожу. Когда вернусь, ты должен сидеть, как мышка, пока я не сдамся и не прокричу фразу…
– «Слуга, ко мне»!
– Быстро учишься. А ты мне нравишься, клоп. Всё, я пошла!
Махнув ему на прощание, Оливия закрыла за собой дверь и поспешила вниз. Возле бассейна начались танцы, гости пили, смеялись, а музыка играла слишком громко, отрезая улицу и дом невидимым барьером.
Без труда оказавшись на чужой территории, Макс поспешил на задний двор по широкой подъездной дороге из разноцветного камня. Музыка оглушала, но его злость в ушах верещала куда громче. Остановившись в тени раскидистой ивы, Макс оглядел толпу пьяных девушек и парней, среди которых было много его знакомых. Но он выискивал глазами истинную гадюку, что затеяла весь этот фарс.
– О, Макс!
– Макс!
– Привет, дружище! – встречали его знакомые лица.
Он здоровался коротким кивком, оглядывался, надеясь найти младшего брата и безмозглую идиотку, вздумавшую с ним поиграть. Внезапно его взгляд зацепился за сверкающий платиной наряд, блеснувший возле одной из колонн. Макс сощурился и, узнав в длинноногой девице сумасшедшую дочурку Линдбергов, бросился в её сторону.
Его появление стало неожиданностью для Оливии. Втянув ртом теплый воздух, она часто заморгала и окинула своих гостей спасительным взглядом.
– Чего рот открыла? – прорычал Макс, глядя на нее с высоты своего роста. – Испугалась?
– Как ты здесь оказался? – старалась она продемонстрировать свое недовольство. – Я не приглашала тебя!
– Где мой брат?
– Откуда мне знать? Наверное, приносит напитки моим гостям. Кстати, хочу тебе сказать, что он отлично справляется. Эти навыки передаются в вашей семье из поколения в поколение?
Бесчеловечно, что снаружи Оливия Линдберг была слишком красивой и обаятельной.
– Ты такая дрянь, – сказал Макс, пройдясь по ней оценивающим взглядом, – что хочется даже рот с мылом помыть, потому что язык был вынужден говорить с тобой.
– Твой язык не вынужден говорить со мной, – медленно подошла к нему Оливия, – он хочет это делать. Как и оказаться в моем рту, – прошептала она. – И не только в нем.
– Где Макар? – спросил Макс, испытывая подлое и мерзкое влечение.
– Он хотел посмотреть мультики, и я ему разрешила. Позволь мальчишке немного порадоваться. Он не каждый день видит домашний кинотеатр.
– Кто сделал из тебя такую жалкую и безмозглую идиотку, которая считает себя королевой?
– Очевидно, что родители, – пожала она плечами и стала медленно «выхаживать» указательным и средним пальцами по линии пуговиц на его рубашке. – Видишь ли, я никогда и никому из них не была нужна. Так, – усмехнулась она, – обязательная декорация в виде наследницы всего состояния, которое они сколотили. Они живут сами по себе, а я сама по себе, но иногда мы пересекаемся и спрашиваем друг у друга, как дела? К счастью, моя жизнь намного интереснее, чем у них. Я ведь ещё очень молода и свободна от всяких предрассудков. Я хочу наслаждаться, – шептала Оливия, подтянувшись на носочках к его шее, – а не грязнуть в проблемах, как все, кто боится быть свободным.
От нее пахло развратом. Оливия была чертовски красива, но неимоверно испорчена. И эта испорченность побуждала Макса к фантазиям.
– Ты дешевка, – прорычал он, напоминая больше себе, с кем имел дело.
– Правда что ли? – её шепот обжигал его шею. Он почувствовал её ладонь на своих джинсах, и моментально напрягся, прогоняя непрошеные фантазии. – В твоих словах нет ни грамма истины. Но если тебя заводят оскорбления, тогда продолжай, а я поддержу.
Макс крепко схватил её за запястье и поднял руку к лицу. Блеск зеленых изумрудов манил, полные приоткрытые губы жаждали грубого и болезненного поцелуя. Но он пришел сюда, чтобы забрать своего брата, которого эта дешевка заманила деньгами своего папаши. Он пришел сюда только за Макаром.
– В твоем взгляде столько грубости и жесткости, – шептала она, не сводя с него глаз. – Ты далек от всех этих деревенщин, которые готовы на всё, только чтобы мы, Линдберги, были ими довольны. Они все – наши бесхребетные рабы, а вот ты – тот единственный, кто жаждет поставить нас всех на колени. Ты не подчиняешься.
– Ты ненормальная? – смотрел он на нее сквозь помутнение мерзкой похоти.
– Может да, а может нет. В любом случае, я впервые так сильно хочу стать слабой и беззащитной. Твоя злость в глазах сводит меня с ума.
– Ты похожа на шлюху.
– Но ты очень хочешь эту шлюху трахнуть. Не так ли, Макс?
Он не заметил, как ослабил хватку, а Оливия этим воспользовалась. Она снова опустила руку и расстегнула пуговицу на его джинсах, соблазняя раскованным, готовым на всё взглядом.
– Если я чего-то желаю, Макс, я всегда этого добиваюсь. И сейчас я безумно хочу, чтобы ты трахнул грязную, развратную и похотливую дочурку достопочтенной семьи Линдберг, которая поимела здесь каждую тупорылую деревенщину и будет делать это ещё долгие и долгие годы. Я чувствую твой член, Макс. Давай же. Сделай это прямо здесь, пока шайка болванов веселится нахаляву.
Ненависть к озабоченной девице смешалась с гнетом душевной боли. Болезнь матери, психическое расстройство младшего брата, год, что ей остался, дом, который он не успеет построить, мерзкая девчонка, подмявшая под себя ровесников, которых ни во что не ставила… Сжав кулаки, Макс оглядел дешевое отродье Марка Линдберга и глухим шепотом приказал:
– На колени.
Оливия ухмыльнулась. Закусив губу, которую Макс вдруг отчаянно захотел попробовать на вкус, она с томительной грацией кошки подчинилась его приказу. Она с фальшивой преданностью смотрела в его глаза, ожидая дальнейших указаний. А секундой позже Оливия Линдберг жадно схватила ртом воздух. Цепляясь руками за свои волосы, которые с силой сжимал и тянул Макс, она громко вскрикнула. Не будь музыка у бассейна настолько громкой, ему бы пришлось закрыть ей рот.
– Отпусти меня! Мне больно, черт возьми! Ты оторвешь мне скальп, идиот!
– Слушай сюда, – прорычал Макс, склонившись над ней. – Слушай меня очень внимательно. Ты – жалкая и мерзкая потаскуха, которая в свои юные годы похожа на свою недотраханную и гнилую мамашу. Запомни, Оливия Линдберг, ты – никто. Ты никогда и никем не станешь, ведь наступит момент, когда от тебя отвернутся даже твои продажные «друзья», которым осточертеет твоя циничность и ядовитость. Ты пропитана ими настолько, что это уже неизлечимо.
– Отпусти меня! Слышишь, – задыхалась она. – Немедленно! Мой отец…
– Я поставил на колени тебя, – перебил Макс, – поставлю и твоего папашу. Очень скоро вы все исчезните и единственное упоминание о вашей поганой семейке станет неприличная надпись в общественном туалете. Ещё хоть раз я увижу, что ты общаешься с моим братом, – потянул он сильнее её за волосы, – узнаю, что ты суешь ему свои жалкие деньжата, твоя жизнь, Оливия Линдберг, превратится в ад. Я слова на ветер не бросаю, поэтому держись подальше от меня и моей семьи. Поняла?
– Мне больно! – взревела она. – Отпу… Отпусти!
– Ты поняла меня, черт возьми?! – повысил он голос, впиваясь в нее взглядом, полным ненависти и огненной злобы.
– Да… Да, я… Я поняла… Пожалу… Отпу…
Макс отшвырнул её от себя и сделал это, пожалуй, слишком резко. Оливия упала на колени, наверняка содрала их, а её шелковые волосы безжизненно свисали, пряча заплаканное лицо. Его рука вздрогнула, поддавшись мимолетному желанию осторожно отбросить их за плечи…
Макс оскалился. Каким же жалким казалось ему это зрелище. Музыка ревела всё с той же громкостью, но радостные вопли опьяневших парней и девушек отчетливо пробивались сквозь оглушающие звуки. Оливия с трудом поднялась на ноги, смахивая слезы унижения. Наверное ей ещё никогда не приходилось быть в столь незавидном положении. Колени кровоточили, тушь потекла темными дорожками по покрасневшему лицу, а волнистые локоны в мгновение потеряли привычный порядок.
– Ты за это заплатишь, – прошептала она, впившись в него сверкающими глазами. – Понял? Мой отец размажет тебя по стенке. Тебя, твоего братца и всю твою жалкую семейку. И больше никогда ты не позволишь себе…
Вдруг музыка исчезла, а радостные вопли в мгновение превратились в крики о помощи.
– Пожар!
– Пожар!
– Вызывайте пожарных! Немедленно!
– Оливия? Оливия?!
Макс сбежал вниз по широким ступеням. Когда он взглянул на сверкающий софитами дом Линдбергов, во рту моментально пересохло, а кровь, казалось, перестала циркулировать в его теле. На втором этаже пылало яркое пламя. Окно было открыто и опасные языки лизали деревянную белую облицовку, пытаясь достать до красной крыши.
– Макар?! – взревел он и бросился к Оливии, которая так и застыла на месте, ужасаясь охватившей её гостей панике. – Где он?! – схватил Макс её за плечи. – Где мой брат?! Живо говори! Где он?!
– Я не знаю, – прошептала она, зажмурив глаза. – Где-то…в доме.
Громко зарычав, Макс ворвался внутрь. Он кричал так громко, так много, что во рту появился неприятный привкус крови. Столовая, кухня, гостиная, Макс спустился в цокольный этаж, где действительно располагался домашний кинотеатр. Но комната была пустой, а экран темным.
– Макар?! – взревел он, спеша вверх по узкой лестнице. – Макар, где ты?!
Объятый огнем паники и вселенского ужаса, Макс выбежал в коридор и не сразу заметил, как посреди гостиной стояла Оливия Линдберг и кричала глухим голосом слова, которые стали различимы только, когда он подошел к ней ближе.
– Слуга, ко мне! Слуга, ко мне!
– Ты конченая тварь! – закричал он и поспешил на второй этаж. – Макар?! Макар, где ты?!
Здесь уже всё было в дыму. Он был едким и ядовитым, прожигающим глаза и горло. Макс сорвал с себя рубашку и намочил её в одной из ванных комнат, куда огонь ещё не добрался. Прижав мокрую ткань к носу, он не переставал искать брата, который точно был здесь. Он точно был здесь, ведь чокнутая девица не побоялась зайти в горящий дом и звать его, как какую-то марионетку. И вдруг до Макса дошло: его младший брат был именно там, где этот злосчастный пожар и начался. За несколько минут он обыскал каждую комнату в этом чертовом доме и нигде его не было. И оставалось только одно место, где Макс ещё не бывал.
– …Слуга! Ко…мне!
Макс обернулся. Оливия стояла в конце коридора, прижимая к носу собственную ладонь и без конца выкрикивая мерзость, придуманную её воспаленным мозгом.
– Уходи отсюда! – приказал Макс, махнув рукой. – Уходи отсюда!
Но Оливия продолжала кричать, заглядывая в каждую комнату. И с каждой секундой всё медленнее.
Он выбивал ногой объятую пламенем дверь, которая никак не желала подчиняться. Но, когда деревяшке всё же пришлось уступить, она с грохотом вылетела с петель. Макс закрыл лицо тканью, прячась от вспыхнувшего оранжевого языка. Жар плавил его джинсы. Волосы на груди искрили, поджаривали кожу. Картина, открывшаяся перед ним, была самой страшной из всех, что он когда-либо мог увидеть. Большую белую кровать пожирало пламя. Оно уже съело шторы, карниз, взгромоздилось на белый потолок, торопливо кусало пол и огромный пушистый ковер. Шкаф, полки, телевизор – горело абсолютно всё.
– Макар?! Макар, где ты?! Я ничего не вижу! Я ничего не вижу, Макар! – безнадежно орал Макс, не чувствуя боли. – МАКАР?! – взревел он так громко, что его крик был слышен даже на улице.
А потом он увидел.
Рука его брата едва выглядывала из-под пылающей кровати. И увидел он её только лишь потому, что края огромного покрывала стали сворачиваться и сгорать, поднимаясь наверх.
Ковер под ним пылал. Он оббежал кровать со стороны окна, где огня было меньше всего, и вытащил обмякшее тело родного брата из невыносимо болезненных объятий ярого пламени. Он уже ничего не видел перед собой, не чувствовал едких запахов, боли от жара. Макс просто бежал, держа в руках того, кто был ему слишком дорог. Он с трудом удержал себя и Макара, спускаясь по лестнице, но только ступив на первый и ещё не тронутый огнем этаж, Макс рухнул на колени, продолжая держать младшего брата.
Он больше ничего не слышал, хотя всё вокруг ревело от паники и ужаса. Люди в желтом превратились в смутные пятна.
Рукам стало легче.
В нос проник свежий и холодный воздух.
А потом всё исчезло в бесконечной темноте спокойствия и безразличия. И если изредка в этой тьме появлялся слабый свет, то отдавал он блеклым оттенком изумруда.
6
Всякий раз, когда тяжелые веки с трудом поднимались, Оливия испытывала головную боль. И чем дольше глаза были открытыми, тем сильнее та становилась. Кислородная маска больно впивалась в кожу. Тот, кто затягивал её, наверняка был не в настроении. А может ему просто не понравилась пациентка.
– Мама? – произнесла она не своим голосом, о чем секундами позже очень пожалела. Кашель разошелся с такой силой, что из глаз начали течь слезы, а в груди как будто выжигалась дыра.
– Нет, нет, девочка, – сказала незнакомая женщина в белом халате. Она поправила маску, которая и без того не сдвинулась с места. – Ничего не говори. Станет только хуже. Не волнуйся, с тобой всё в порядке. Ты надышалась дымом, и нам нужно очистить твой организм от токсичных веществ. Лежи спокойно, дыши кислородом и постарайся уснуть. Тебе нужно много отдыхать, красавица. Скоро всё восстановится.
Белые стены, потолок. Телевизор на стене, два кресла у окна для посетителей. Издающая пугающие звуки аппаратура рядом с кушеткой казалось не предвещала ничего хорошего. Оливия проваливалась в короткие сны много раз и из каждого она бежала, сломя голову. В них бушевало огромное пламя, пожирающее её комнату, а ужас, застывший в задымленном воздухе, пах горечью и смертью.
«МАКАР?!»
Оливия подняла мокрые веки. Сколько часов она провела в этих бесконечных кошмарах, блуждая по руинам собственного дома, который наверняка сгорел дотла? Пронзительный мужской крик без конца раздавался в её ушах. Переполненный истинным ужасом, он был похож на острое лезвие, которое без конца вырезало в ней нелепые кривые линии. На костях, на коже, на органах – оно кромсало и кромсало её, продлевая муки перед неизбежной смертью.
Она потеряла счет времени. Сколько ещё эти мучения будут продолжаться? И почему к ней до сих пор не приехала мама?
Когда другая медсестра сняла с нее кислородную маску, Оливия испытала мгновенный ужас от резкой нехватки кислорода. Она вцепилась в руку очередной незнакомой женщины, которая без конца что-то шептала и гладила её по голове.
– Всё хорошо, девочка. Всё хорошо, – читала она по её губам. – Дыши. Медленно. Вдох-выдох. Вдох-выдох.
Голова закружилась. Оливия закрыла глаза, стараясь поймать ритм собственного сердца и дышать так, как говорила ей медсестра.
– Когда это…закончится? – спросила она хриплым голосом. – Я устала… Где моя мама?
– Тебе обо всем расскажет твой врач, но могу сказать, что ты большая молодец. Анализы крови показали положительную динамику. Скоро мы тебя отпустим, но ты всё равно должна будешь придерживаться определенных рекомендаций.
– …Где моя мама?
Медсестра поправила капельницу и сказала, что сейчас же позовет врача. Даже рассеянное сознание не помешало Оливии заметить намеренное игнорирование интересующего её вопроса. Бросив взгляд на белые стены, которые уже вызывали тошноту, Оливия попыталась подняться, но голова моментально закружилась. Она услышала голоса за дверью. С каждой секундой те становились всё громче и один из них точно принадлежал её отцу.
Наконец-то, они с мамой приехали за ней. Должно быть, персонал больницы не разрешал им навестить её и сейчас получал по самое первое число.
Когда дверь распахнулась, в палату вошла высокая женщина в белом халате, а секундой позже Марк Линдберг буквально оттолкнул её плечом. Он остановился в самом центре палаты, давая понять, что больше никого к своей дочери не подпустит, а сам ни за что от нее не уйдет.
– Оставьте нас! – потребовал он, глянув на врача и медсестру. – Живо!
– Марк Филиппович, вашей дочери необходим отдых, – с той же требовательностью настаивала врач. – Ей нельзя пока разговаривать. Одно слово может вызвать приступ кашля…
– Это я плачу деньги! – повысил он голос. – За каждый гребаный день её отдыха здесь!
– У вашей дочери отравление…
– Если вы сейчас же не выйдете отсюда на собственных ногах, я вышвырну вас этими руками и в одночасье сделаю так, что ни здесь, ни где-либо ещё вы работать не будете! Я ясно выразился?!
Женщины молча покинули палату. Оливия предприняла новую попытку подняться на кушетке и она, к счастью, оказалась успешной.
– Папочка, – прошептала она, испытав горячую боль в груди. – Я так скучала…
Она всё ждала, что отец подойдет и обнимет её, но Марк Линдберг продолжал стоять на прежнем месте и задумчиво таращиться на дверь.
– Папа…
– Что я сделал не так, Оливия? – вдруг спросил он, повернув к ней голову. Затаивший злобу взгляд обеспокоил её. – Я мало радовал тебя? Мало уделял тебе внимания? Может, я просто плохой отец?
– …О чем ты, папа?
Марк Линдберг медленно увел взгляд в сторону, будто ему было противно смотреть на нее, и попятился назад. Он опустился в одно из кресел и издал сдержанный и тихий вздох, предвещающий приближение разрушительной бури.
– Ты убила ребенка, Оливия. Ты ведь не забыла, как это вышло?
– …Папа, я не…
– Как его звали? – перебил он, глянув на нее. – Ты знаешь, как его звали? Ничерта ты не знаешь, – оскалился отец. – Ты оказалась тупее своей гулящей матери! Тупее и циничнее, Оливия! – разразился он криком, а потом схватился за голову с такой безнадежностью, что у Оливии моментально застыла кровь в жилах. Она увидела, как вздулись вены на его шее, как они проявлялись на руках и даже его пальцах. – Что мне теперь делать, Оливия? Что я должен делать?
– Я никого не убивала, папа, – дрожащим от тихих слез голосом произнесла она.
– Ты заставила двенадцатилетнего мальчишку готовить алкогольные коктейли, пообещав ему хорошенько заплатить. Ты называла его «слугой». Ты увела его в дом, сказав, что должна заплатить ему и дать новые указания, – мрачным голосом перечислял Марк Линдберг, делая длительный паузы. – А когда ты вернулась к своим гостям, дом вспыхнул. Точнее твоя спальня, куда ты этого несчастного мальчишку привела.
– Папа, я ничего не сделала… Папа, я ничего…
– Закрой рот, Оливия, – приказал он ровным голосом. Но когда отце взглянул на нее, его ярость моментально вспыхнула в глазах, искажая лицо в пугающих гримасах. – Закрой свой чертов рот! За эти сорок восемь часов я выслушал достаточно! Сполна, чтобы понять, насколько мерзкая и бесчеловечная у меня дочь! Ты, как корова с диареей, гадишь на всех и всё! Ты думаешь, я никогда не знал о твоих идиотских выходках? Думаешь, не знал?! Но то, что ты сотворила сейчас, перешло все границы! Ты меня слышишь?! Это конец всему, над чем я работал! К чему стремился! О чем мечтал! Ты – убийца, Оливия, – прошипел он с пеной у рта. – Убийца.
– Выслушай меня, папа, – зарыдала она. Кашель уже не причинял столько физической боли, сколько та, что пульсировала где-то намного глубже. – Я никого не убивала… Я только сказала ему спрятаться, папа… Я вышла на улицу и… Пришел его брат. Он наговорил мне столько гадостей, папа…
– Ты слышишь, что я тебе сказал, дура ты набитая?! – заорал Марк Линдберг, подлетев к кушетке. – Ты убила ребенка! Ты убила двенадцатилетнего мальчика, который сгорел заживо под твоей кроватью! Его брат нес его тело, пока сам погибал от огня! Черт, какое же ты ничтожество, Оливия! – ударил он кулаком по стене. – Ты приносишь людям одни только беды! Ты лишаешь их достоинства, лишаешь близких, лишаешь колоссальных трудов! Каких-то сорок восемь часов, как фамилия Линдберг канула в небытие, – обреченно произнес её отец, слепо таращась в одну точку. – Из успешных виноделов мы превратились в убийц, которым больше нигде не будет места. Этот парень слов на ветер не бросает. Это видно в его глазах. Жажда справедливости и безразмерной ярости – идеальный коктейль к оправданной мести. А оправдана она, потому что есть боль, Оливия. И она колоссальных размеров. И она никогда не утихнет.
Марк Линдберг медленно и бессильно попятился к креслу. Его лицо было бледным. От усталости и отсутствия сна глаза блестели и были красными. Он медленно присел, поставил руки на колени и опустил голову, едва слышно дыша ртом.
– Об этом мальчишке будут помнить всегда. Каждая семья в Луне будет скорбеть о нем и передавать из уст в уста события той кошмарной ночи, в которой главным злодеем была ты, а вместе с тобой – непутевые родители, не занимающиеся твоим воспитанием. А как иначе? – с горечью усмехнулся он. – Мать – шлюха в бриллиантах, отец – вечный волшебник, исполняющий сначала свои желания, чтобы потом исполнить ваши. Всё, о чем я мечтал, так это заниматься вином. Выращивать виноград на лучшей и плодородной земле. Стать успешным виноделом, продукт которого ценили бы лучшие знатоки вин. Так оно и было. До злосчастной ночи субботы. – Подняв на заплаканную дочь глаза, Марк Линдберг с тоном, выносящий приговор, сообщил: – Об МГУ можешь забыть. Как и обо всем, что у тебя было и о чем ты мечтала. Больше у тебя нет ничего, кроме бесполезной фамилии Линдберг. И такой её сделала ты.
– Я не хотела, чтобы…чтобы так вышло, папа. Где…где мама? Где она?
– Твоя мама спросила о твоем здоровье, пожелала скорейшего выздоровления и предпочла остаться на Кипре в компании своих подруг и молодых любовников. Иначе говоря, в ближайшее время она не желает знать тебя. Нам больше нет смысла сохранять брак, который давно распался. Нам больше нечего делить.
Оливия часто заморгала. Ледяной холод ужаса сковал её конечности.
– …О чем ты?
– Да, мы с Аглаей не уделяли твоему воспитанию должного внимания и упустили тебя. Мы хреновые родители, что греха таить. Но это вовсе не значит, что мы позволим тебе сесть за решетку. Видимо, это последнее, что мы могли для тебя сделать, Оливия, – взглянул он на дочь. – Откупиться от обвинений, за которыми последовал бы страшный скандал, и дать тебе возможность жить, как ни в чем не бывало, дальше. Журналюги бы за такую тему собственные руки отгрызли, но, думаю, я достаточно дорого заплатил за молчание. Я заберу тебя завтра, Оливия. И мы вернемся в Москву. А ты пока подумай, как объяснишь своим столичным друзьям, что будешь получать высшее образование в метро, а не в МГУ.
– Папа? – прошептала она с хрипом, когда он направился к выходу. – Папа, почему?
Марк Линдберг обернулся и без привычной отцовской заботы в глазах просто ответил:
– Потому что твои крымские друзья с радостью поведали о тебе всю правду. Каждое твое слово, каждый твой шаг. Утром ты угрожала трем парням, что подожжешь их дома и, видимо, решила потренироваться на своем собственном. Пострадали два человека. Сгорел ребенок. И пострадавший, который является его родным братом, уничтожит тебя и всех нас по щелчку пальцев. В наше время это ничего не стоит. И он будет прав в своих методах и действиях. Я бы поступил точно так же. Теперь винодельческое хозяйство, которое приносило нам многомиллионный доход, принадлежит ему, – развел он руки в стороны. – А всё, что я заработал, пришлось отдать твоим разговорчивым «друзьям» и правоохранительным органам, которые были очень заинтересованы в этом любопытном дельце. Ты можешь гордиться своим отцом, Оливия. Он заткнул ради тебя всех лающих собак. Приеду за тобой завтра. Вещи собирать не будем. Потому что больше ничего от нашей счастливой и достойной жизни не осталось. Уж лучше было бы тебе сдохнуть, чем остаться вести жалкое существование, не имея ни сердца ни души.
7
На высоте десять тысяч метров пассажирка эконом класса встретила свое тридцатилетие. Всё прошло очень тихо и цивильно. Она перекусила отвратительным бутербродом с сухой булкой, которой можно было убить соседа, и запила его не менее отвратительным чаем в пакетике. К сожалению, она была очень голодна, чтобы пренебрегать вниманием и заботой авиакомпании.
– Смотрите, какой сверкающий город!
На протяжении всего полета тучный сосед пихал её локтем, предлагая поглазеть в иллюминатор то на причудливой формы облака, то на снежинки, а теперь и на переливающийся огнями Симферополь. И нарушал он её границы комфорта с такой беззаботностью, словно они были давними друзьями.
– Здорово.
– Нет, вы только поглядите, до чего же здесь прекрасно! Как только сброшу с себя этот костюм, сразу побегу на пляж. Говорят, вода в море ещё холодная, но мне плевать. Вы тоже остановитесь в одном из отелей полуострова? Или вы едете к родственникам? Наверное у вас тут живут бабушки и дедушки?
Командир корабля вовремя напомнил о себе. Он сообщил, что самолет вот-вот приземлится, а температура за бортом составляет двадцать пять градусов.
– Мы с женой развелись. Представляете, тридцать лет в браке, а какой-то дурацкий пылесос, стал причиной нашего разрыва! Ну, сломался этот моторчик, который шнур заглатывает! Разве это проблема? Я мог бы починить! Точно вам говорю! Но Клава решила, что развод спасет ситуацию и этот чертов моторчик придет в себя! Ох, да что же это я, – хохотнул мужчина, чуть повернувшись к соседке, чье лицо не выражало ничего, кроме холодного безразличия. – Позвольте представиться, Эдуард. Разведенный, но счастливый. А вас, как зовут?
– С чего вы взяли, что я хочу с вами говорить и представляться? За весь полет я не проронила ни слова, зато вы успели рассказать мне о пяти своих собаках, неудачнике-сыне и занозе на пятке, которую пришлось выкорчевывать на хирургическом столе. Увольте меня от дальнейшей трескотни, потому что я чертовски устала и от вас, и от дороги.
Из-за сухого перекуса в животе появилась неприятная тяжесть и сохранялась до тех пор, пока Оливия Линдберг, сошедшая с борта самолета на земли, где не появлялась целых двенадцать лет, не выпила нужную таблетку перед огромным зеркалом в уборной аэропорта. Это было самовнушение, ведь капсула ещё не успела раствориться и усвоиться в её организме. Но она смотрела на свое отражение в зеркале и с облегчением замечала, как на щеках появлялся здоровый румянец. Очки в утонченной черной оправе придавали её образу и взгляду милое кокетство, идущее вразрез с внешним безразличием и молчаливой натурой.
Получив свой багаж, Оливия подошла к стойке информации и поинтересовалась, где бы она могла арендовать автомобиль. Девушка направила её к другой стойке, а оттуда к третьей, пока, наконец, молодой человек не помог разобраться с бумагами и не выдал ей ключи от небольшой Skoda Fabia ярко-малинового цвета.
– А есть что-нибудь не настолько броское? – спросила она, ослепнув от яркости цвета даже в темное время суток.
– К сожалению, из интересующего вас класса, осталось только это. Аренда других машин будет значительно дороже.
– Жаль.
– Кстати, забыл сказать! У вас отличный пакет, который включает в себя бесплатный возврат автомобиля сотрудниками нашей фирмы. Если вдруг по какой-то причине вы не сможете вернуть машину на базу, позвоните по этому номеру и наш сотрудник сам заберет автомобиль. Вам повезло! Даже в пакете «бизнес» такой опции нет.
– Железная у вашего руководства логика, – буркнула девушка, забрав ключи.
Парень помог ей засунуть в багажник два чемодана с вещами и пожелал счастливого пути.
Чтобы выехать из незнакомого города, понадобилась помощь навигатора. В темное время суток Оливия плохо ориентировалась на дорогах, не говоря уже о том, чтобы с успехом делать это в малознакомом городе. Она проехала сто двадцать километров прежде, чем её пальцы, едва сжимающие рулевое колесо, начали выбивать беспокойный ритм. Ни в чем не повинный желудок требовал еды, напоминая о себе громким урчанием. Но вместе с голодом появлялась тошнота, рожденная затаившейся тревогой.
Сколько раз за время пути Оливия бросала настороженные и короткие взгляды на свое отражение в зеркале заднего вида, чтобы в миллионный раз убедить себя в совершенной непохожести на ту Оливию Линдберг, какой она была двенадцать лет назад? Теперь её роскошные густые волосы блестели ледяной платиной и не было даже намека на то, что когда-то они были цвета глубокого каштана. Зеленые глаза за годы трудностей и невзгод, с которыми ей пришлось столкнуться, лишились беззаботного блеска. Насыщенность изумрудного цвета зависела от настроения Оливии и сейчас они казались бледными, как выцветшая на солнце трава.
Указатель на деревню Луна стал причиной легкого головокружения. Не желая рисковать чужими и собственной жизнью, Оливия съехала на обочину и включила аварийные сигналы. Она опустила голову на руль, медленно и ровно вдыхая и выдыхая холодный от кондиционера воздух.
Она была вымотана. Физическое состояние Оливия оценивала, как удовлетворительное, но моральная составляющая балансировала между бездонной ямой с дерьмом и желанием сесть на катамаран и плыть в море, пока ноги не онемеют от изнурительной работы. А что будет дальше? Ну и черт с ним. Это никому не будет интересно.
Набрав нужный номер, Оливия откинула тяжелую голову на подголовник и взглянула через дорогу на новую заправочную станцию, которой раньше здесь не было.
– Да, Оливия? – раздался сонный женский голос. – Ты уже прилетела? Который час?
– Да, я приземлилась часа полтора-два назад. Извини, что поздно звоню, просто… – Она издала нервный смешок. Проведя кончиком языка по верхним зубам, Оливия засмотрелась на автомобили, заезжающие на территорию заправочной станции. – Как прошли твои лекции? Публика была в восторге?
– Ты позвонила мне в половину второго ночи, чтобы узнать о моих лекциях? – усмехнулась подруга. – Где ты сейчас, Оливия?
– Я вижу в зеркале заднего вида дорожный указатель на…Луну.
– Отлично. Ты молодец, – плавным голосом похвалила её Полина. – А что ты видишь впереди?
– Очертания холма. За которым расстилается деревня. – Прочистив горло, Оливия постаралась улыбнуться. – Заканчивай разговаривать со мной, как с одним из своих пациентов. Ты просила меня сообщить тебе, когда я приеду, и вот я позвонила, чтобы сказать.
– Я очень этому рада. И я не разговариваю с тобой, как со своим пациентом. Ты им давно перестала быть. Я всего лишь твоя подруга, которая готова выслушать тебя в любое время дня и ночи и дать совет, если ты в нем будешь нуждаться.
– Мне страшно, Полин, – призналась Оливия, мгновенно наполнив легкие облегчением.
– Я знаю. Это решение далось тебе нелегко. И чувство, которое ты сейчас испытываешь, скоро рассеется. Люди, возвращающиеся в места, где давно не были, вздрагивают от волнения, от восхищения…
– Полина, – перебила Оливия, откинув назад голову.
– Наглядные перемены могут внушить страх, – продолжала подруга, – но это всего лишь маленькая неизвестность, с которой ты ещё не знакома. Настоящий страх, которому ты столько лет боялась взглянуть в глаза, настигнет тебя чуть позже. Ты поймешь это, когда встретишься с ним лицом к лицу.
Оливия снова взглянула на заправочную станцию. Действительно, восхищает: парковка для отдыха, кафе. Через дорогу вполне себе симпатичное здание гостиницы. Район развивался и это было…хорошо.
