«Приди и сделай так, чтоб я снова была в порядке»
Если бы, подруга, если бы…
С ним я только в беспорядке могу быть. Потому что, сама-дура.
Хорошая песня. Надо будет узнать, кто поет.
В голове путаются мысли, образы.
Вот его руки большие, но на моей талии, тепло от них такое, что реально губы сохнут, и мне очень надо, чтоб он их потрогал. Своими губами.
Сердце бьется, смотреть в глаза страшно. Кажется, стоит поднять взгляд – и умру тут же. Господи… Я ведь реально извращенка! Нельзя же так! Ну нельзя! Мама, о чем ты думала, когда выходила замуж за его отца? О чем? Как мне жить теперь с этим всем? Как мне с собой жить?
Он – взрослый, я для него – смешная девчонка с содранными коленками! Была, есть и буду!
Я никогда не повзрослею! Никогда. Гребанный Питер Пен в бабском платье!
Я расставляю ноги, чтоб подняться, какое-то время залипаю пьяно на грубых байкерских ботинках. Смешно. Я выгляжу смешно. Восемнадцатилетняя корова, в голубом пышном платье и черных ботинках с клепками. И с прической. С локонами, черт! Хотела казаться старше. Хотела, чтоб увидел, что я могу быть красивой. Женственной. Взрослой.
Но кого я хочу обмануть? Я выгляжу куклой. Смешной и сломанной. Глупо хлопающей голубыми глазками.
Я оборачиваюсь на витрину позади себя. Смотрю какое-то время на отражение.
Пьяная девочка в голубом платье.
Локоны.
Так.
В маленькой сумочке валяются маникюрные ножницы.
Остренькие, хорошо.
Локоны режутся плохо, слишком много лака. Но я упорна. Да и выпивка помогает держать настрой.
В итоге минут через пятнадцать на меня из стекла витрины глазеет странная девочка-оборвыш, с всклокоченными волосами, зареванная и злая.
Вот так. Так – лучше. Да, братух?
Его машина, черный навороченный ровер спорт, подъезжает буквально через пять минут.
Я успеваю прикончить бутылку и прицельно швырнуть ее в витрину. Жаль, не докидываю.
Так хочется, чтоб осколками. И вниз.
– Какого хера, Натка?
Я смотрю на него снизу вверх. И сердце привычно заходится.
Когда это началось? А хер его знает…
Год назад, два? Когда я на него стала смотреть не как на брата, а как на мужчину?
Неважно. Важно другое.
Он на меня никогда не посмотрит, как на женщину.
И это смешно. Так смешно. И он смешной, с этой своей хищной брутальностью, крупными горячими ладонями (а вот откуда я знаю, насколько они горячие? Он не трогал меня никогда так), с его животной самцовой привлекательностью.
Он смешной.
И я смеюсь. Захлебываюсь. До икоты.
До слез.
А руки у него и в самом деле горячие.
Он дергает меня за плечи, перехватывает чуть выше талии. И поднимает, как ребенка маленького, на уровень глаз. Как щенка или котенка.
Короче говоря, как нечто умилительно-бесполое.
Смотрит в мои пьяные глаза, на мои мокрые от слез щеки, раскисшие губы, неровно остриженные, торчащие в разные стороны волосы.
У него странный взгляд. Злой, что ожидаемо. И бешеный, что страшно. И чужой, что ужасно. И тоже ожидаемо.
Я смотрю, упираюсь машинально ладонями в его плечи. Мне неудобно и дико висеть вот так в его руках, с болтающимися в воздухе ногами. Как куклу трясет. Зачем? Говорит что-то, выговаривает.
А я не слушаю.
На его губы смотрю. Невозможно красивые. У него борода, темная, шикарная. Добавляет ему возраста и придает серьезности.
А у меня отрезанные неровные волосы, грязное платье и ссадины на руках от нескольких неудачных попыток встать с асфальта.
Поэтому я не возражаю, когда он перестает говорить. Хватит уже, братик. Ты мне ничего не скажешь нового. Не скажешь ничего того, чего бы я не знала.
Ты меня считаешь сестрой. Не по крови, общей крови у нас нет, иначе бы я уже загремела в дурдом. Я для тебя – сестра по сути своей. Ты помнишь меня маленькой, я помню тебя взрослым. Мы не сможем это изменить. Не сможем стереть нашу общую на двоих память.
Но черт, брат…
Я не знаю, что будет дальше. Я не хочу думать, что будет дальше.
Я хочу поцеловать тебя. Хотя бы раз. Один. Один раз.
Можно? У меня сегодня все же праздник.
Выпускной.
Я скольжу ладонями на его плечи и прикасаюсь к губам. И это похоже на удар током. Сразу по венам высоковольткой. Выжигает нервные окончания, и они горят, горят, горят… И я горю.
А он…
Он неожиданно отвечает.
Обхватывает меня сильнее, по-прежнему держа на весу, только теперь прижимает. И целует. Целует, целует!
По-взрослому. Грубо и грязно. Так, что у меня трясутся губы, и вся я трясусь.
Высоковольтка же, да.
В голове – ни одной мысли, ни одной! Только волны тока проходят по телу, заставляя сжимать пальцы на его плечах сильнее, сердце рваться из груди, бумкать неровно, с перерывами.
Я не помню, когда успеваю обхватить его ногами, когда он подтаскивает меня под попу еще ближе, сжимая с такой силой, что дышать невозможно, больно и тяжело.
Но это все неважно.
Важно, что его губы – именно такие, как я и думала, твердые и опытные, его руки – горячие и сильные, его сердце – бьется так, что больно становится.
А самое главное, что теперь я точно знаю, он не видит во мне сестру. Сестер так не целуют. Даже если их очень сильно любят.
Я с упоением отвечаю на самый первый, самый правильный в жизни поцелуй, а в голове все звучат строки песни, уже давно переставшей играть:
«Сделай так, чтоб я снова была в порядке».
Я – в порядке. Ты пришел, и я в порядке.
Мой выпускной все же завершается правильно.
Рассветом новой жизни.
Глава 4
Я останавливаюсь возле дома, где живем мы с Таткой.
Я на пятнадцатом, она – на десятом. Посте гибели родителей я продал дом и купил здесь нам с ней жилье. Ее квартира пустовала, пока Татке не исполнилось восемнадцать, и я официально перестал быть ее опекуном.
До этого момент мы жили вместе. И да, это было, сука, то еще испытание. Последние три года – точно. Вдвойне. Втройне, бл*.
Я ссаживаю сестру с байка, избегая желания задержать руки чуть подольше на тонкой талии. Она, кажется, даже умудрилась слегка задремать во время поездки, хотя это немыслимо, когда на байке вторым номером едешь. Но не в случае Татки, естественно.
Колян заруливает с нами в закрытый двор, снимает шлем и щерится на то, как я плотнее запахиваю на сестре куртку и шлепком по жопке отправляю ее к подъезду.
Еще бы, гад, разве пропустит развлечение!
Татка, еще в полусне и алкогольном дурмане, оборачивается к нему и тоже улыбается:
– Коля, в гости зайдешь?
– Коля в гости не зайдет, – обрываю я его желание ляпнуть в очередной раз невпопад. – Пошла к подъезду, зараза мелкая, и ждешь меня.
– Да пошел ты!
Татка показывает мне средний палец и гордо топает домой, Колян любуется охренением на моем лице, которое нечасто увидишь, и авторство всегда одно и то же. И я бы сорвался следом и показал наглой, поверившей в себя сестре, что не стоит злить большого и страшного брата, но, подозреваю, что Колян именно за этим цирком и остался понаблюдать.
Поэтому я только провожаю прищуренным взглядом крепкую жопку в коротких шортиках, даже мысленно не позволяя себе залипать на вид, прикидывая, как бы ее наказать. Так, чтоб забыла вообще, каково это – злить меня и выдергивать из постели среди ночи. Так-то я уже старый стал для этого!
Потом разворачиваюсь к Коляну и успеваю заметить, что этот скот прямо-таки облизывается на стройные ножки Татки. Смотрю на него, очень выразительно, подняв бровь. Совсем ты, парень, берега попутал.
– Куда ты пялишься, сучонок? – не выдержав все же, спрашиваю его.
Ласково так. Нежно даже.
Он от моей нежности ежится, и тут же теряет интерес к Таткиным конечностям. И это правильно, конечно. Кому, как не ему знать, что в сторону сестры я даже дышать не разрешаю.
Особенно таким отмороженным кобелям, как Колян.
Или как я сам.
– Да не, Серый… Я просто подумал… Тебе бы ее замуж, что ли… Смотри, какая выросла. Это же пи**ц, чего такое…
Он опять задумчиво щурится на тонкую фигурку уже ушедшей достаточно далеко и не слышавшей этого, слава Богу, Татки, а я в одно движение оказываюсь рядом и давлю массой. Совершенно сознательно.
Потому что, похоже, кто-то потерял страх. Уже второй раз за несколько минут.
– Это не твое дело, понял? – тихо, но очень убедительно говорю, а потом прищуриваюсь, – или ты жениться хочешь? А?
– Эээ… – он тут же ощутимо бледнеет, причем, именно от моего предположения о женитьбе, а не от угрожающего рывка к нему, и это даже прикольно, – ненене! Ты это, Серый… Не думай даже! Нет, твоя сеструха, конечно, хороша, но она же ненормальная, ты уж извини. Да и ты в деверях – то еще мудацкое счастье. Да и молодой я еще! Только жить начинаю! Это Даня у нас – ненормальный. А я-то – очень даже! Так что ищи другого смертничка. А я со стороны полюбуюсь. Поржу.
С этими словами он отодвигается от меня, садится на байк.
– Ну, спасибо тебе, Колян, за помощь, за то, что приехал среди ночи и биту не забыл, – ржёт он, заводясь, – как всегда, Серый, ни слова благодарности, ну чего за фигня? Ладно. Я и сам справился, не напрягайся! В субботу все, как обычно?
– Да.
– Ну окей, бывай, братух. Татке от меня ремнем по жопе дай.
Он выруливает со двора и исчезает в темноте.
Во дворе пустынно. Тихо-тихо.
Конец лета, уже не жарко, пахнет какими-то цветами из ухоженных палисадников, зеленью.
Я сажусь на скамейку, достаю сигарету. Прикуриваю, с удовольствием выдыхая дым.
Щурюсь на звездное небо. Оно прикольное в августе. Звезды такие крупные.
