Пока Екатерина II, ехавшая со свитой впереди, а Павел со своими приближенными ехал вслед за ней, размышляли о встрече с принцессами, произошел конфуз. За несколько дней до этого на корабле, следующем в Ревель, капитан-лейтенант Андрей Разумовский, увидев красавицу Вильгельмину, тут же начал за ней ухаживать. Опытный и обаятельный кавалер понял, что и он ей понравился, потому перешел к активным действиям и совершил то, что предстояло вскоре сделать великому князю. Принцесса была свободной, Андрей Разумовский тоже, и ничто не мешало удовлетворить им свою вспыхнувшую страсть.
Чуть позже Екатерина II, повидав гостей, возвращалась со свитой в Петербург, а навстречу ехал опоздавший Павел со своей свитой. О встрече с гостями из Дармштадта Павел записал в дневнике: «Через некоторое время пыль снова поднялась, и мы более не сомневались, что это едет императрица с остальными. Когда кареты приблизились, мы велели остановить свою и вышли. Я сделал несколько шагов по направлению к их остановившейся карете. Из нее начали выходить. Первой вышла императрица, второй – ландграфиня. Императрица представила меня ландграфине следующими словами: «Вот ландграфиня Гессен-Дармштадтская, и вот принцессы – ее дочери». При этом она назвала каждую по имени. Я отрекомендовался милости ландграфини и не нашел слов для принцесс…» От волнения и восторга Павел Петрович перепутал все имена, но потом за ужином во дворце все имена восстановились. Затем в дневнике Павел записал мнение графа Панина о его поведении: «Он сказал, что доволен мною, я был в восторге. Несмотря на усталость, я все ходил по моей комнате, насвистывая и вспоминая виденное и слышанное. В этот момент мой выбор почти уже остановился на принцессе Вильгельмине, которая мне больше всех нравилась, и всю ночь я ее видел во сне…»
Павел Петрович тут же признался матери, что он влюбился в принцессу Вильгельмину, вопрос со сватовством быстро был решен. «Мой сын, – писала императрица, – с первой же встречи полюбил принцессу Вильгельмину; я дала ему три дня сроку, чтобы посмотреть, не колеблется ли он; и так как эта принцесса превосходит своих сестер, то на четвертый день я обратилась к ландграфине, которая, точно так же, как и принцесса, без особых околичностей дала свое согласие… По-видимому, ни ей, ни ее дочерям у нас не скучно. Старшая очень кроткая; младшая, кажется, очень умная; в средней все нами желаемые качества: личико у нее прелестное, черты правильные, она ласкова, умна; я ею очень довольна, и сын мой очень влюблен…» (Гамлет. С. 30).
Отставка Никиты Панина с поста обер-гофмейстера малого двора не освободила Екатерину от забот о сыне, она долго выбирала из тех, кого хотела поставить на его место. Наконец 5 ноября 1773 года Екатерина II назначила генерала Николая Ивановича Салтыкова главным смотрителем малого двора, дав ему серьезную инструкцию поведения при великокняжеской семье. Тут же написала и сыну письмо по случаю этого назначения:
«Я назначила к вам генерала Салтыкова. Таким образом, при вас будет выдающееся лицо, и не только для того, чтобы придать важности вашим выходам, но и для того, чтобы он держал в полном порядке лиц, назначенных при вас соответственно вашему званию. Он будет представлять вам иностранцев и других лиц, он будет заведовать вашим столом и прислугой, смотреть за порядком и внешностью, требующеюся при дворе. Это человек, преисполненный честности и кротости, которым были довольны везде, где он был употребляем, поэтому я не сомневаюсь, что вы поладите и что он поведением своим постарается заслужить ваше благорасположение, которое прошу ему оказывать.
Ваши поступки очень невинны, я это знаю и убеждена в том; но вы очень молоды, общество смотрит на вас во все глаза, а оно – судья строгий: чернь во всех странах не делает различия между молодым человеком и принцем: поведение первого, к несчастью, слишком часто служит к помрачению доброй славы второго. С женитьбой кончилось ваше воспитание; отныне невозможно оставлять вас долее в положении ребенка и в двадцать лет держать вас под опекой; общество увидит вас одного и с жадностью будет следить за вашим поведением. В свете все подвергается критике; не думайте, чтобы пощадили вас, либо меня. Обо мне скажут: она предоставила этого неопытного молодого человека самому себе, на его страх; она оставляет его окруженным молодыми людьми и льстивыми царедворцами, которые развратят его и испортят его ум и сердце; о вас же будут судить, смотря по благоразумию или неосмотрительности ваших поступков; но подождите немного. Это уже мое дело вывести вас из затруднения и унять это общество и льстивых и болтающих царедворцев, которые желают, чтобы вы были Катоном в двадцать лет, и которые стали бы негодовать, коль скоро вы бы им сделались. Вот что я должна сделать: я определяю к вам генерала Салтыкова, который, не имея звания гофмаршала вашего двора, будет исполнять его обязанности. Сверх того приходите ко мне за советом так часто, как вы признаете в том необходимость: я скажу вам правду с всею искренностью, к какой только способна, а вы никогда не оставайтесь недовольны, выслушав ее. Понимаете! Вдобавок, чтобы основательнее занять вас, к удовольствию общества, я назначу час или два в неделю, по утрам, в которые вы будете приходить ко мне один для выслушания бумаг, чтобы ознакомиться с положением дел, с законами страны и моими правительственными началами. Устраивает это вас?» (Шильдер. С. 76).
Павла Петровича вполне устраивало мнение императрицы, ее советы и предложения. Но об этом письме вскоре узнали и начались разные толки. Граф Дмитрий Михайлович Матюшкин, камергер малого двора, в откровенном разговоре с великой княгиней намекнул, что генерала Салтыкова прислали для досмотра и доклада императрице о том, что делается при малом дворе. Наталья Алексеевна, так стала зваться Вильгельмина, приняв православие, передала это Павлу Петровичу, который пришел просто в ярость от подобного контроля. Честно рассказал о своих подозрениях императрице, назвал имя льстивого царедворца. Екатерина написала грозную записку обер-гофмаршалу Николаю Михайловичу Голицыну, который тут же распорядился удалить камергера Матюшкина от малого двора.
Потом разумные действия генерала Салтыкова покорили великого князя, он стал с ним часто беседовать, особенно интересовали его военные походы Салтыкова и его размышления о военной жизни, о снаряжении армии и ее предназначении. Уже тогда великий князь думал о проекте управления государством.
Но через несколько месяцев до императрицы стали доходить слухи, а потом проверенные вести о том, что великая княгиня Наталья Алексеевна резко изменилась, стала более внимательно приглядываться к внутренней и внешней политике, следила за боевыми действиями русской армии против турок, стала чаще разговаривать с графиней Румянцевой, расспрашивать о графе Румянцеве, о ее детях. С некоторым удивлением она видела, как быстро возвышается Григорий Потемкин, только появившийся во дворце, уже генерал-адъютант, стал вхож в спальню императрицы; разговоры с Павлом, графом Паниным приоткрыли весь цинизм и разврат фаворитизма, с ее точки зрения, императрицы; она стала более откровенной в своей связи с графом Разумовским, который не скрывал своих чувств и почти всегда бывал третьим с великим князем и великой княгиней. Великий князь словно не замечал их триединство, он с детства дружил с Андреем, а потому дружба Андрея с великой княгиней вовсе его не беспокоила. Но не так доверчива была императрица, увидев, что юная великая княгиня пошла по ее стопам, а это не сулило великому князю ничего хорошего. Она, императрица, свободная женщина, муж ее скончался, она имеет право выбора, а великая княгиня вступила на путь разрушительницы законного брака, а это непростительно, постыдно, пора вмешаться в жизнь этой якобы счастливой семьи. Но у нее нет никаких доказательств неверности великой княгини, а фаворитизм – это неотъемлемая суть придворной жизни во всей Европе. Вмешиваться не стоит, пока надо наблюдать, необходимо еще присмотреться…
На одном из императорских заседаний в Эрмитаже братья Румянцевы были представлены барону Мельхиору Гримму и Дени Дидро, прибывшим в Петербург по приглашению Екатерины II. Екатерина II состояла в переписке с бароном Гриммом уже несколько лет (как известно, и с Вольтером, Д’Аламбером, Дидро, другими энциклопедистами), но только сейчас с ним познакомилась лично и быстро подружилась, настолько барон был учтив, образован, а из его переписки было ясно, что он вел знакомство чуть ли не со всеми европейскими правителями, большими и малыми, знал чуть ли не все интриги и сплетни державных дворцов, разбираясь и во внешней европейской политике, не оставаясь в стороне и от сложностей и противоречий внутреннего устройства этих держав.
Великая ландграфиня Дармштадтская, хорошо его знавшая, поручила барону Гримму вместе с ее сыном, братом принцессы Вильгельмины, невесты великого князя Павла, поехать в Петербург в сентябре 1773 года на свадьбу сестры. 15 августа принцесса Дармштадтская приняла православие, а 29 сентября стала великой княгиней Натальей Алексеевной. Павел был в восторге от своей обаятельной жены, красивой, умной, волевой, властной.
Барон Гримм присутствовал при всех этих торжествах, разделяя радость и надежды императорского двора – нужен наследник, продолжение рода Петра Великого.
После знакомства барона с императрицей многие пытались расспросить, как прошла его первая встреча с Екатериной Алексеевной.
– Я был позван к ней, – отвечал барон Гримм в присутствии, как всегда, любопытствующих, среди которых был и Николай Румянцев, – как только она ушла в свой кабинет после вечернего собрания. Она меня встретила с тем величавым выражением достоинства, которое было в ней так естественно, правда, ничего не было строгого, властного, хотя я невольно почувствовал смущение.
Барон Гримм таким образом пересказал их беседу.
– Ну что же вы мне скажете, если так добивались встречи со мной? – начала императрица.
– Государыня, если ваше величество сохранит этот взгляд, то мне придется уйти, потому что голова моя не будет свободна, и, следовательно, не нужно злоупотреблять минутами, отпущенными вами для беседы со мной, скромным журналистом.
– Садитесь, поговорим о нашем деле, – с улыбкой сказала Екатерина II. – Наша переписка с вами убедила меня в том, что вы достаточно сведущи в положении европейских дворов, ведете знакомства со многими известными людьми в Европе, переписываетесь с ними, о вас очень много доброго говорила великая ландграфиня Каролина Дармштадтская…
– Простите, государыня, что перебью вас… Каролина поручила мне быть воспитателем ее сына, настолько мы хорошо с ней знакомы…
– Да и мы с вами не первый год в переписке, столько моих поручений вы исполнили. – Минутку помолчала, а про себя подумала, что немало тысяч рублей ушло на барона Гримма за его услуги. И разве только она? Каролина Дармштадтская, которая переписывалась чуть ли не со всей Европой, рассказывала ей, как Гримм, сын пастора, стал бароном. Ландграфиня обратилась к Гримму с просьбой сопровождать ее сына Людвига, 18-летнего наследника престола, в путешествии по Европе. Гримм понял, что он не сможет представляться достойным образом, слишком уж несолидно быть всего лишь журналистом, философом, литератором, ведь у него нет ни ордена, ни титула. Он высказал свое огорчение в связи с этим странным обстоятельством. Гримм попросил дать ему шведский орден Северной звезды, но получил отказ – орден выдают только дворянам. Тогда Гримм попросил ландграфиню добыть ему какой-нибудь титул. Герцог Тосканский, канцлер Кауниц, другие высокие лица, подписчики его газеты, расположены к нему, стоит только попросить их об этой услуге. Так Каролина и сделала, написала в Вену, попросила канцлера, и год назад Гримм получил диплом на титул барона Священной империи с правом писать «де Гримм», а Каролина уплатила канцелярские расходы в 4 тысячи гульденов. Так сын пастора стал бароном де Гриммом. Он и раньше выдавал себя за аристократа, но подписывал свои бумаги по-прежнему – Мельхиор Гримм.
– Господин Гримм, граф Григорий Орлов, тоже читатель вашей газеты, тщательно изучил вашу биографию и предложил вам работать в России, я полностью с ним согласна. Я не обременю вас своими заботами. Год у нас очень сложный. Война с турками, мои союзники мечтают о разделе Польши и настаивают на этом, в августе нынешнего года яицкие казаки протестуют против императорской власти. Мне нужны умные помощники…
– Увы, ваше величество, у меня столько незаконченных дел в Европе! Я надеюсь на переписку с вами, в письмах многое можно сказать, это и будет моя помощь вам, если вы соблаговолите продолжить эту переписку. Вместе со мной приехал Дени Дидро, крупный философ, писатель, энциклопедист, попросите его оказать вам содействие, хотя вы так умны и авторитетны в Европе, что такие помощники вряд ли вам нужны.
– Ладно, так уж и быть. Но у меня есть еще одна просьба. Возможно, вы уже познакомились с графом Николаем Румянцевым, – и барон легким кивком поклонился Николаю Румянцеву, – он мечтает поехать в Европу, побывать на лекциях в университете, побывать в европейских столицах. Вы хорошо поработали с принцем Людвигом, возьмите и графа Румянцева на свое попечение. К тому же только что появился при нашем дворе и брат его Сергей, тоже камер-юнкер.
Барон закончил рассказ обнадеживающей вестью:
– Так что, граф Николай Петрович, готовьтесь к поездке за границу, я согласился сопровождать вас, а маршрут мы разработаем.
И барон де Гримм откланялся.
Николай Румянцев не раз говорил, что домашнего образования недостаточно для того, чтобы с пользой служить своему отечеству, твердил матери, внушал и Сергею. Но отец, занятый военными операциями с турками, не мог включиться в разработку этих планов, а материнских денег не хватало на европейские расходы. И бабушка, Мария Андреевна, статс-дама императрицы, и мать, Екатерина Михайловна, не раз просили Екатерину Алексеевну о поездке своих сыновей за границу на учебу, императрица соглашалась, но дело так и не двигалось. Не раз мать писала отцу, фельдмаршалу Румянцеву, с просьбой похлопотать об учебе сыновей. Разговор императрицы с бароном существенно подвинул дело к реальному результату.
И почти сразу, очень кстати после невольного интервью с бароном де Гриммом, Николай Петрович увидел идущего ему навстречу двоюродного брата Александра Куракина, одного из ближайших друзей великого князя Павла Петровича.
– Я только что услышал от барона Гримма, что императрица просила его сопровождать нас с Сергеем за границу, – кинулся Николай к Борису, – а куда – не знаю, ведь мы же на государевой службе.
– Секрета нет, поезжайте в Лейден, это портовый город в дельте Рейна, там есть музей древности, ты ведь увлекаешься древней историей, посмотришь, там открыт дом-музей Рембрандта, полюбуешься картинами великого художника, имеется позднеготическая церковь Синт-Питерскерк, да еще и мрачная тюрьма Гравенстен, созданная в это же время. А главное – там хороший университет, основанный еще в XVI веке, лекции читают и ведут занятия лучшие профессора Европы, я там слушал лекции около полутора лет. Лейден – это что-то вроде колонии русских аристократов. Вместе со мной там были князь Гагарин, граф Шереметев, сейчас туда поехали два князя Волконских, князь Голицын, собираются туда поехать мой брат Алексей Куракин, князь Юсупов, граф Сиверс, граф Нарышкин… Раньше учились в Лейпциге, а последние десять лет все потянулись в Лейден. Кто-то из наблюдателей подсчитал, что за эти годы в Лейдене перебывало свыше двадцати молодых аристократов.
– А почему отвергли Лейпциг?
– В Лейпциге господствовал грубый и бестактный майор Бокум, а в Лейдене – тактичный и благоразумный Карл Салдерн, брат известного дипломата, которого мы хорошо знаем в Петербурге.
– Тогда, кстати уж, скажи и о предметах, которые там преподают.
– Ты знаешь, Николай, я увлекся юридическими вопросами, подобных тем возникает с десяток чуть ли не каждый денъ, а когда мы займем какое-то место в отечественной иерархии, все закрутится. В Лейдене – каждый день латинский и математика, четыре раза в неделю философия, физика, естественная история, естественное право, история, кроме того, языки французский, немецкий и итальянский, наконец, музыка и фехтование. А преподаватели – настоящие ученые, ты познакомишься с ними, профессор Пестель, профессор Жак Николай Алламан… Я и до сих пор поддерживаю с ними отношения.
Николай в знак согласия кивнул на прощание и задумался о непростой биографии своего двоюродного брата. Александр Куракин всего на два года старше его, а уже столько любопытного и неожиданного в его судьбе. Принадлежит к древнейшему княжескому роду, в его роду были и стольники, и бояре, и храбрые воины, честно служившие своим царям.
Отец Александра, Борис Александрович, женился на княгине Елене Степановне, дочери фельдмаршала Апраксина, в детстве записали его в лейб-гвардии Семеновский полк сержантом, в 11 лет он – подпоручик, потом из Москвы мальчика отправили в Петербург под опеку дяди-министра и воспитателя великого князя Павла Петровича Никиты Ивановича Панина, естественно, Александр стал товарищем по совместным играм с великим князем, а затем и другом. И в ходе игры и встреч познакомился с ближайшими друзьями великого князя. Его учителями были лучшие знатоки французского, латинского, немецкого, а для познания русского языка читал Псалтырь, «достаточный к научению российского штиля», выписывал слова, а непонятное ему тут же растолковывали. А в 14 лет его отправили в Альбертинскую коллегию, в Киль, где он слушал лекции и одновременно служил в русском посольстве в Копенгагене, за что получил датский орден, потом два года путешествовал по Германии, а в 1769 году вернулся в Петербург, влез в долги, совершил что-то непутевое и отправлен был в Лейден доучиваться. В письмах, как говорили в светских кулуарах, ему постоянно приходилось в чем-то раскаиваться, просить разрешения вернуться в Петербург, но Никите Ивановичу Панину в ответных посланиях приходилось уговаривать его, чтобы он оставался в Лейдене и хорошо учился. Более трех лет провел Александр в Лейдене. Потом вместе с Н.П. Шереметевым проехали по Голландии, побывали в Англии, Париже, Лионе, в городах Южной Франции. Только недавно вернулся он в Петербург. «Сколько познаний имел я случай приобрести в Лейдене, – не раз слышали от него в императорских дворцах, – до этого времени я жил лишь для себя, забывая цель моего Создателя, забывая цели доброго гражданина, наконец даже обязанности признательного сына…» А теперь он непременно станет просвещенным гражданином, полезным для своего отечества. Во время учебы и путешествия по европейским странам Александр Куракин писал письма великому князю, рассказывая об увиденных достопримечательностях. Вернувшись из-за границы, Александр Куракин вместе с графом А.К. Разумовским и Н.И. Салтыковым составили при великом князе Павле Петровиче дружеский кружок. Ставили французские пьесы, вели с великим князем Павлом бесконечные разговоры. Граф Николай Румянцев, также находясь в свите великого князя, видел, как был статен, ловок и остроумен красавец князь Александр Куракин, о котором все говорили, что у него большое будущее.
Но больше всего Николая Румянцева занимали дружеские отношения Мельхиора Гримма и Екатерины II. Как она влиятельна в мире! Дидро и Гримм – не простые люди, своим умом и искусством они завоевали пол-Европы, но почему ей удается быть полновластной с ними? Деньги? В это трудно поверить…
В оставшееся до отъезда за границу время Николай Румянцев попробовал разобраться в этих сложных отношениях. Прежде всего – философ и энциклопедист Дени Дидро. Он приехал по приглашению императрицы, которая хорошо знала книги Вольтера, французских энциклопедистов, в том числе и книги Дидро.
Николай Румянцев пытался распутать тяжелый узел противоречий, который он чуть ли не каждый день наблюдал во время своей придворной жизни. Императрица, которая не сомневается в том, что все ее приказания будут подобострастно выполнены, справедливы они или не очень, всегда ссылается на Вольтера, энциклопедистов, Дидро, которые были противниками абсолютной монархии. Императрица недавно пригласила Жана Лерона Д’Аламбера, почетного члена Петербургской академии наук, быть воспитателем великого князя, купила его библиотеку, писала ему ласковые письма, а он решительно отказался: он – математик, философ-просветитель, а не наставник великого князя, цесаревича, будущего самодержца. Точно так же отказались и другие французские энциклопедисты. Согласился приехать Дени Дидро, писатель, философ-просветитель, основатель и редактор «Энциклопедии, или Толкового словаря наук, искусств и ремесел», которая начала выходить больше двадцати лет тому назад. Сюда он привез жизнелюбивый роман «Жак-фаталист», он – против абсолютной монархии, он – за просвещенную монархию. Пять месяцев он прожил в Петербурге, участвовал во всех эрмитажных встречах, подолгу спорил с императрицей, только что стал почетным членом Петербургской академии наук. Спорил-спорил с императрицей, но ее не переспоришь, каждый остался при своих убеждениях.
От раздумий Николая Петровича отвлекла встреча с матушкой, Екатериной Михайловной, которую он очень любил. Грело душу ее постоянное беспокойство за судьбу своих сыновей, особенно его и Сергея. Брат очень рано начал писать стихи, очень много читал, как и он, много говорил о французской поэзии, называл имена даже тех, кого Николай не знал. Николай уже мечтал о дипломатической карьере, как у дяди, Дмитрия Михайловича Голицына, посла России в Вене.
– Французский писатель Дени Дидро скоро возвращается в Париж, – наставляла Екатерина Михайловна, – ты бы, Николай, расспросил его о Париже, о Людовике XV, о наследнике его, о книгах, об «Энциклопедии», вдруг вам понадобятся эти знания, вдруг вам придется бывать в королевских дворцах, а там молчаливых не любят.
– Я не раз, матушка, говорил с ним, расспрашивал его и о творческих замыслах, о том, что издано, о его публицистических статьях, в которых он непримиримо относится к абсолютизму, об извращениях в религиозной жизни, о власти церкви…
– Видишь, куда тебя занесло… – Екатерина Михайловна не раз уже, прислушиваясь к разговорам сыновей, замечала глубокую тягу ко всему новому, непривычному для придворной жизни Петербурга.
– Маменька, ведь ты же знаешь, что наши первые учителя были иностранцами, французами, им хорошо были известны такие имена, как Мишель де Монтень, его «Опыты» не раз цитировали на наших уроках. А потом явился Шарль Луи Монтескьё, почти двадцать лет тому назад скончавшийся, тоже писатель-гуманист, правовед, сатирик, автор «Персидских писем», а главное – автор знаменитой книги «О духе законов», в которой он указал на главное в государстве – разделение властей, как в Английском королевстве. Наша императрица тоже хвалила эту книгу, но никогда не откажется от абсолютизма. А ты слышала, матушка, что она говорит о вернувшемся с позиций Григории Потемкине?
Екатерина Михайловна, конечно, слышала, но не хотела перебивать страстную речь своего сына.
– Императрица говорит, что участие Григория Потемкина в Русско-турецкой кампании определило ее победоносный характер. Не Петр Румянцев, фельдмаршал, первый георгиевский кавалер, увешанный орденами за победоносные битвы, а генерал-майор, командир бригады или дивизии, неудачно выполнивший поручение фельдмаршала, оказывается решающим участником победы над турками. Каково?
Николай зашел слишком далеко в своем критическом пафосе, и Екатерина Михайловна решительно остановила его:
– Даже мне, Николаша, не говори такого, Потемкин только входит в свою роль, многое будет зависеть от него в государственных делах, ты запомни, что императорский двор просто пронизан доносчиками, иной раз придворный и не захочет доносить, но все равно проговорится, особенно о любимцах императрицы. Михаил бывал в его подчинении, хорошо о нем отзывается. А о Вольтере и о Дидро я много слышала от императрицы, она их ставит очень высоко. Вольтер уже несколько лет тому назад уговаривал в письмах матушку-императрицу, чтобы она начала поход против турок, как врагов цивилизации, а сегодняшние победы над турками порождают надежды, что турки будут изгнаны из Европы русскими.
– Да, лучшие земли мира страдают под турецким игом, – сказал Николай.
– О Дидро Екатерина Алексеевна говорила, что она и хвалит его за «Энциклопедию» и ругает за простоту, мол, он ничего не видит, кроме своих теорий. В своих преобразовательных планах он упускает разницу между положением императрицы, управляющей конкретными делами целой империи и им самим: он работает на бумаге, которая все терпит, его фантазия и его перо не встречает препятствий, а бедная императрица, по ее словам, трудится над человеческой шкурой, которая весьма чувствительна и щекотлива.
– Я понял, матушка, Дидро – идеалист, а наша императрица – реалистка, они чаще всего не понимают друг друга.
– Ты уже многое понимаешь, но столько еще сложнейших вопросов тебе надо изучить. Может, учеба в европейских университетах поможет тебе успешно во всех сложных делах разбираться.
Главной фигурой малого двора был граф Никита Иванович Панин, обер-гофмейстер, воспитатель великого князя; одновременно с этим он возглавлял и Коллегию иностранных дел.
Николай Румянцев не раз обращался с вопросами о Панине к бабушке Марии Андреевне.
– С первых минут посещения императорского дворца я заметил, что повсюду говорят только о братьях Паниных. Ну ладно, Никита Иванович то и дело появляется во дворце, но почему постоянно упоминается и Петр Панин, который живет в Москве?
– А ты посмотри на недавние дела, на Семилетнюю войну, на конфликты между Елизаветой Петровной и великой княгиней Екатериной Алексеевной. Управлял империей тогда опытный государственный деятель Алексей Бестужев, его лучшим учеником и помощником был Никита Панин, молодой, красивый, знающий чуть ли не все европейские языки, Бестужев заметил, что Елизавета не раз посматривала на Панина с боUльшим интересом, чем на остальных царедворцев, канцлер Бестужев решил подтолкнуть их друг к другу. Никита Панин не возражал против такой связи, сел, дожидаясь вызова, в дверях ванной и сделал крупную ошибку – заснул, когда нужно было войти в ванную, где его ждала Елизавета («Записки» Понятовского). Этот нелепый случай испортил все дело – вмиг не стало ни Бестужева, ни Панина. А фаворитами Елизаветы становились по очереди то Александр Шувалов, то Петр Шувалов, а потом очередь докатилась до их двоюродного брата Ивана Шувалова. Как это случилось, никто не мог объяснить, но все знали, что Шуваловы были против Бестужева и Панина, их поддерживали Воронцовы. А после этой крупной неловкости судьба Панина была решена – его послали сначала в Копенгаген, потом в Швецию, там он набрался европейских идей: парламенты, ограниченная королевская власть, шведы тогда пытались противостоять французскому двору, а в России произошли перемены во внешней политике, Россия и Франция установили союз против общих врагов, Панина пришлось в 1760 году отозвать. Елизавета решила назначить его на пост воспитателя великого князя Павла, остававшийся свободным после отставки Бехтеева. Панину было 42 года, а Ивану Шувалову было только 30 лет, для ответственного поста при дворе Панин уже устарел. Но во время переворота в июне 1762 года холодный ум Панина очень пригодился Екатерине, обычно Панина называют беспечным и ленивым, но в это время он противостоял сильным, но восторженным и пылким людям типа братьев Орловых и их друзей-гвардейцев, восторженной княгине Дашковой, мечтавшей присоединиться к какому-нибудь очень важному делу в России, а что может быть важнее, чем государственный переворот. Панин не разделял прусских симпатий Петра III, его симпатии были на стороне Австрии. Да и многие странности царствующего императора вызывали у опытного дипломата недоумение. А когда стал воспитателем великого князя Павла, постоянные разговоры с Екатериной и участие в интригах двора полностью его вооружили: Воронцовы мечтали развести Петра III с Екатериной, Павла объявить незаконнорожденным, женить императора на его любовнице Елизавете Воронцовой и ждать от нее наследника; Шуваловы думали по-другому – выслать Петра III в Германию, наследника Павла сделать императором, а регентшей – Екатерину Алексеевну. Панин был за Екатерину Алексеевну, а как пойдут дела – он не знал, но, как только все началось, он всемерно помогал Екатерине II. Вот и думай, Николаша, над судьбами людскими. Он воспитал великого князя, Елизавета объявила того наследником, Панин мечтает сделать Павла императором, а регентшей пусть будет Екатерина II. И как только Павел займет совершеннолетним трон, женится, Панин надеется быть властителем империи. Отсюда и все конфликты, нынешние и будущие.
Никита Иванович Панин был при Екатерине II одним из центральных персонажей. Чуть ли не все иностранные посланники оставили о нем противоречивые воспоминания. Очень многие писали о его лени, изнеженности, привычке к барскому образу жизни; делам он уделял минимальное внимание. Он был нужен императрице только на первых порах…
Григорий Орлов не раз говорил императрице, что Панин слишком много времени отводит своим любовным увлечениям, забывая об иностранных депешах, то ухаживает за графиней Строгановой, то за графиней Шереметевой. «Что же мне делать?» – резко возражала она ему и тем, кто поддерживал Григория Григорьевича. Графиню Шереметеву Екатерина II намечала в жены одному из братьев Орловых, но граф Шереметев согласился выдать дочь за Никиту Ивановича, который просто не отходил от невесты, и графиня тоже увлеклась умным и талантливым соискателем ее руки и сердца. «Императрице я нужнее, чем она мне», – говорил один из организаторов государственного переворота. Несколько дней отделяло графиню Шереметеву от церемонии, когда она стала бы графиней Паниной, но злой рок разрушил эту счастливую свадьбу: графиня заболела оспой и вскоре скончалась. Горе Панина было безмерно.
Вот несколько отзывов дипломатов о Никите Панине. «Г. Панин, без сомнения, человек умный; манеры у него благородные, непринужденные. В нем есть задатки добросовестности, которые, к его чести, всегда проявляются и показывают действительную чувствительность. Он способен и сообразителен; он приятный собеседник, несмотря на то что ему чрезвычайно трудно говорить последовательно, что он увлекается и при этом бывает часто нескромен. Но, несмотря на все эти преимущества, он далек от того, чтобы быть великим министром. Его лень и нерадивость невозможно выразить. Он проводит жизнь с женщинами и второстепенными придворными. С делами, даже первой важности, он не спешит. В нем все вкусы и причуды изнеженного молодого человека; мало образования; весьма несовершенное знание европейских государств; упрямство во многом, непостоянство в склонностях и отвращение к некоторым личностям; соединение мелкого ума, не идущего далее мельчайших подробностей, с желанием все видеть в широких размерах, в то время как он забывает самые главные вещи… Он весь в руках канцелярских служащих, злоупотребляющих его слабостью и в то же время громко попирающих его нерадение; одним словом, твердый и правдивый в одном – в своем подчинении Его Прусскому Величеству…» – такую оценку Панину в 1772 году дал Сабатье де Кабр в своем письме из Петербурга к герцогу Эгильонскому. Сабатье де Кабр беспристрастно признает неподкупность первого министра: «И, может быть, это единственный русский в этом отношении».
Через год французский посланник Дюран дает свою характеристику министру иностранных дел России: «Этот Панин человек добрый, но беспечный, ленивый и развратный, бессильный физически, безвольный и вялый умственно. Я знаю Паниных с малолетства. Министр был рядовым в военной гвардии… Он понадобился императрице Елизавете для другого… и оказался для этого негодным. Его отправили в Швецию. Он прожил там двенадцать лет. Сон, брюхо, девки были его государственными делами». И этот дипломат дал неверную, одностороннюю оценку. Шевалье де Каброн и шведский посланник Нолькен тоже отметили только некоторые любопытные бытовые черты Никиты Панина, говоря о чувственном темпераменте, лени, небрежности. Маркиз де Верак и Лаво тоже дали приблизительную оценку деятельности Панина: «Он очень любил еду, женщин и игру; от постоянной еды и сна его тело представляло одну массу жира. Он вставал в полдень; его приближенные рассказывали ему смешные вещи до часу; тогда он пил шоколад и принимался за туалет, продолжавшийся до трех часов. Около половины четвертого подавался обед, затягивавшийся до пяти часов. В шесть министр ложился отдохнуть и спал до восьми. Его лакеям стоило большого труда разбудить его, поднять и заставить держаться на ногах. По окончании второго туалета начиналась игра, оканчивавшаяся около одиннадцати. За игрой следовал ужин, а после ужина опять начиналась игра. Около трех часов ночи министр уходил к себе и работал с Бакуниным, главным чиновником его департамента. Спать он ложился обыкновенно в пять часов».
Высокую оценку деятельности Н.И. Панина дал Д. Фонвизин, много лет сотрудничавший в Комитете иностранных дел, близко знавший своего «благодетеля»: «По внутренним делам гнушался он в душе своей поведением тех, кто по своим видам, невежеству и рабству составляют секрет из того, что в нации благоустроенной должно быть известно всем и каждому, как то: количество доходов, причины налогов и пр. Не мог он терпеть, чтобы по делам гражданским и уголовным учреждались самовластием частные комиссии мимо судебных мест, установленных защищать невинность и наказывать преступления. С содроганием слушал он о всем том, что могло нарушить порядок государственный: пойдет ли кто с докладом прямо к государю о таком деле, которое должно быть прежде рассмотрено во всех частях сенатом; приметит ли противоречие в сегодняшнем постановлении против вчерашнего; услышит ли о безмолвном временщикам повиновении тех, которые, по званию своему, обязаны защищать истину животом своим; словом, всякий подвиг презрительной корысти и пристрастия, всякий обман, обольщающий очи государя или публики, всякое низкое действие душ, заматеревший в робости старинного рабства и возведенных слепым счастием на знаменитые степени, приводили в трепет добродетельную его душу» (Там же. С. 220).
3. Екатерина II за работой и во время любовных утех
Екатерина Алексеевна встала, как обычно, рано утром, совершила обычный утренний обряд, в начале седьмого подали ей чашечку кофе, затем села за рабочий стол и погрузилась в размышления о делах, которые нуждались в ее неотложных решениях. Маленькими глотками она допивала кофе, а кипы бумаг лежали в бездействии. Она охотно отложила бы дела, написала бы письмо Вольтеру, взялась бы за дневник, а может быть, за начатую пьесу… Много времени отнимала Русско-турецкая война, но там фельдмаршал Румянцев не только активно действует своими дивизиями, но и начал мирные переговоры с турками. Михаил Румянцев ей подробно рассказал об операциях, которые победоносно произошли за последние дни, упомянул своего начальника Григория Потемкина, который доблестно сражался против турок. Сейчас он осаждал со своим отрядом Силистрию. «Но почему какой-нибудь другой генерал-поручик не может возглавить его отряд и осаждать эту несчастную Силистрию!» – подумала, отвлекшись, императрица. Фельдмаршал сообщает, что султан Мустафа III скончался, на смену ему пришел султан Абдул-Гамид, по словам знавших его человек робкий, малодушный, но верховный визирь Муссун-заде остался и при этом султане, так что требования Турции при заключении мира останутся те же, как и у Российской империи.
Вошел в кабинет тучный секретарь Елагин:
– Ваше величество! Генерал-прокурор князь Вяземский просить принять его по срочному делу.
– Жду с нетерпением, – сказала императрица, а сама подумала: как не вовремя он пришел, хотя знала, что наступило время приемов государственных служащих, а генерал-прокурор Вяземский никогда зря не придет. Тем более что он соединял в своем лице и министра юстиции, и министра внутренних дел, и министра финансов, и начальника тайной полиции.
Князь Александр Алексеевич Вяземский торопливо вошел в кабинет с папкой бумаг, низко поклонился с традиционным приветствием, сел по ее приглашению в кресло напротив и заговорил:
– Ваше величество! Как вы помните, яицкие казаки уже несколько лет жалуются то на Военную коллегию, то на графа Чернышева, то на собственных губернаторов, а в конце прошлого года появился донской казак, который объявил, что он бежавший из-под стражи император Петр III, скрывавшийся несколько лет среди друзей, вокруг него – яицкие казаки и прочие недовольные бунтовщики.
– Ведь я слышала, какого-то донского казака-бунтовщика арестовали, посадили в острог.
– Бежал Емелька Пугачев, чувствуется, он смелый и отважный, ведь он воевал и в Семилетнюю, и два года воевал в Русско-турецкую войну. А получилось очень просто. В июле прошлого года он попросил у своего тюремного начальства возможность собирать милостыню, ему разрешили в сопровождении двух вооруженных солдат, и, когда они вышли, увидели на одной из главных улиц Казани тройку лошадей с телегой. Как только они подошли к тройке, донской казак ударил одного из солдат, вместе с другим стражником запрыгнули в телегу и на тройке умчались. Оказалось, к яицким казакам.
– С яицкими казаками давняя история. Мне докладывали, что взбунтовались они, туда послали для усмирения солдат.
– Послать-то послали, но вокруг казанского колодника собралось много казаков и беглых людей, отряды, которые посылал губернатор, не выдерживали стычки с казаками, а многие переходили на сторону самозванца, который присвоил себе имя покойного императора Петра III. Башкирцы, татары, калмыки, чуваши, мордва, черемисы, господские крестьяне отказывались подчиняться губернскому начальству и перебегали на сторону казанского колодника, а побежденных офицеров и губернских чиновников беспощадно вешали.
– Оренбургская и Казанская губернии оскудели своими войсками, ведь сколько мы отобрали у них преданных империи солдат и послали их в Турецкую кампанию, в Польшу и когда зашевелились шведы. Надо послать помощь… – задумчиво произнесла императрица.
– Военная коллегия давно следит за этими бунтовщиками, но то, что они посылают, – недостаточно, мятежники обложили Оренбург; отряды Кара, полковника Чернышева, генерала Фреймана разбиты, а полковник Чернышев повешен. Губернатор ведет нелепую пропаганду, дескать, Емельян Пугачев наказан кнутом, а на его лбу знак разбойника. Мятежники хохочут, не видя на лбу Пугачева никакого воровского знака. Но все это как бы прелюдия к нынешним событиям, в городе голод, недавно, 13 января сего года, губернатор Рейнсдорп собрал свои части под командой Корфа, Наумова и Валленттерна и ранним утром бросил на полчища самозванца, но тут же был окружен многочисленным врагом, в завязавшейся схватке эти части были разбиты, около четырехсот были убиты, к тому же потеряли и пятнадцать орудий. А мятеж захватил чуть ли не весь Заволжский край, повсюду идут казни офицеров, дворян, помещиков.
– Я так и знала, что ты пришел неспроста, события 13 января и голод в Оренбурге – это серьезное бедствие. Военная коллегия предложила, а я утвердила широкие полномочия генерал-аншефа Александра Ильича Бибикова с крупным отрядом. Возможно, он уже выехал из Петербурга.
– Да, государыня, он уже прибыл в Казань, произнес страстную речь среди чиновников и дворянства, началось формирование рекрутских отрядов.
Князь Вяземский понял, что дело устрашения самозванца поставлено на широкую ногу, откланялся и удалился.
А Екатерина Алексеевна снова вернулась к своим текущим делам. Как бы ей хотелось поскорее начать мирные переговоры с Турцией, не может она воевать с турками и одновременно посылать войска против казанского колодника, возомнившего себя императором Петром III. Неделю тому назад она направила фельдмаршалу Румянцеву письмо, в котором утвердила план кампании на 1774 год, разработанный фельдмаршалом, согласна, действительно надобно переправить достаточный корпус за Дунай и ударить вдруг или порознь на Силистрию и Варну. Кроме того, ссылаясь на смерть султана, дала указания к быстрейшему заключению мира на достойных основах. Фельдмаршал готов к переговорам, но турки не торопятся. Тем более что ужасное наводнение потопило и дороги, и поля, и целые селения, так что курьеры генералов с донесениями вместо одного дня задерживаются непреодолимыми препятствиями больше недели, порой донесения генералов устаревают. А весть о том, что турки настаивают на возвращении Молдавии и Валахии при заключении мирного договора, плохая новость, и если возвращать туркам эти княжества, то только при условии прежней автономии, которая существовала в начале нашего века. Прав фельдмаршал, что, услышав такие вести, местное население перестанет так благожелательно относиться к русским войскам.
Вновь постучали в дверь, вошел кабинет-секретарь Олсуфьев с графом Захаром Чернышевым, который с низким поклоном подал решение Военной коллегии для Петра Александровича Румянцева о расписании войск на кампанию 1774 года.
– Наконец-то составили, а ведь реляция фельдмаршала была прислана уже давно. Как любят мои кабинетные генералы тянуть с бумагами, – недовольно перелистывая листки решения, говорила Екатерина II. – Ну да ладно… Пора ему выводить свои войска с зимних квартир, шестой год идет война, нужно добиваться мирных переговоров. Два генерал-поручика и четыре генерал-майора в отпуске, надеюсь, к ним уже отправлены мои указы, чтобы в мае месяце они уже были у генерал-фельдмаршала, не сомневаюсь, что выполняются и остальные мои указания о возвращении в армию и надобных предметах для ведения войны… Вы, Захар Григорьевич, опытный в военном деле человек, больше десяти лет вице-президент Военной коллегии, предупредили генерал-аншефа Александра Глебова, генералов фон Бауэра и Николая Дурново о неукоснительном выполнении всех императорских указов? Переходим в наступление, фельдмаршалу нужно все необходимое для войны…
– Все предупреждены, государыня, также приказано генералу и кавалеру Григорию Григорьевичу Орлову позаботиться об артиллерии и о посылке снарядов. Все будет выполнено без наималейшего упущения времени.
– А положенное число донских казаков?
– В войско Донское послана грамота. Получен ответ, что донские казаки готовы к отправке в войска генерала-фельдмаршала.
– Ладно, с этим делом покончено, будем ждать от фельдмаршала новых известий. Особенно о мирных переговорах.
Как только ушли Олсуфьев и Чернышев, Екатерина Алексеевна второпях дописала письмо Григорию Потемкину, попросила его отправить с курьером, надеялась прогуляться и отдохнуть, но стоило подумать о фельдмаршале, как мысли закрутились вокруг братьев Румянцевых, которых надо отправлять за границу для учебы. Как удивительна судьба близких ей людей… Кто бы мог подумать, что судьба Николая Румянцева, недавно ставшего камер-юнкером и введенного в заседания Эрмитажного клуба, так тесно будет сплетена с бароном де Гриммом, с ландграфиней Каролиной Гессен-Дармштадтской, с Фридрихом II… Каролина прославилась своим умом, блестящим образованием и обаянием, она написала сотни писем знаменитым людям Европы, переписывалась с Вольтером, с французскими энциклопедистами, со всеми герцогскими дворами. Говорят, что переписка у нее осталась громадная, есть ее письма и у Екатерины II, российской самодержицы. Ведь она – мать великой княгини Натальи Алексеевны, Павел Петрович, наследник, по-прежнему, как в первые дни после свадьбы, теряет голову от ее обаяния и ума.
Она вернулась к размышлениям о насущных проблемах сегодняшнего дня.
В середине октября прошлого года Каролина вместе со своей свитой покинула Петербург, получила 100 тысяч рублей в подарок, две дочери – по 50 тысяч, 20 тысяч – на дорогу, писала ласковые письма, передающие ее восхищение нашим императорским двором, нашими беседами, играми в вист, каламбурами, а потом уж Екатерина стала более внимательна к донесениям, идущим от соглядатаев за великокняжеской семьей. Всем стала очевидна связь Андрея Разумовского с великой княгиней, а великий князь, конечно, ничего не замечает, по-прежнему держит красавчика князя в своих первых дружках. Екатерина II скорее почувствовала, чем осознала, что великая княжна не так проста; да, на первых порах ей казалось, что в императорской семье все идет очень хорошо, она попросила великую княгиню учить русский язык, и та согласилась, они танцевали, веселились, но великая княгиня почувствовала тошноту, прекратились танцы, веселья, великий князь начал оберегать свою жену от излишних движений. Но еще барон Ассебург писал, что принцесса не любит танцев, не любит играть и не любит общества… а Екатерина тогда уже поняла, что принцесса всех честолюбивее. «Кто ни в чем не принимает участия и ничем не забавляется, тот снедаем честолюбием. Это неопровержимая истина», – думала в то время Екатерина, и последовавшие несколько месяцев замужества лишь подтвердили ее предчувствия. Хорошо, что государыня-сестрица Каролина столь лестно отзывается о бароне Гримме, который восхищен императрицей. Действительно, он приходил иногда поболтать к ней по вечерам от восьми часов до десяти.
Многое Екатерина узнала от Гримма о его непростой судьбе. После окончания Лейпцигского университета он много писал, работал воспитателем и секретарем в богатых домах в Париже, познакомился с философами Дидро, Руссо, Клодом Гельвецием.
Париж в то время был центром культурной жизни Европы. Начиная с Людовика ХIV Франция породила множество поэтов, философов, артистов. Здесь появлялись труды Вольтера и Руссо, книги Монтескьё, фолианты «Энциклопедии» и тысячи мелких брошюр по различным вопросам, выходили научные книги и десятки стихов, анекдотов, устных критических статей. Гримм, читая эти сочинения, которые рассылались знатным любителям литературы, почувствовал, что именно к такому делу лежит его душа, его заработок тут.
С 1753 года Гримм начал выпускать свои Correspondance Litteraire («Литературные корреспонденции»), насыщенные культурной и литературной информацией, которые широко распространялись по различным европейским дворам, «от берегов Арно до берегов Невы».
Барон де Гримм во время бесед с императрицей не мог упустить случая, чтобы не рассказать о том, что происходило в Париже два десятка лет тому назад. Гримм выпустил брошюры о немецкой литературе и о французской опере. Завязалась полемика, имя Гримма стало известным в Париже. А когда на гастроли приехала итальянская труппа, то Париж раскололся на две группы: большая часть французов поддерживала французскую оперу, а другая, меньшая по числу, выступала за итальянскую.
– Представляете, государыня, в полемику ввязался Руссо, французы не предвидели, что их придумка дать совместные спектакли французов и итальянцев приведет к тому, что итальянцы одержат верх над французами… Бог очень возвысил Францию. Я очень люблю французский народ, его светлый и быстрый ум, его мягкие нравы, никого нет более любезного, чем французский народ, я мечтаю стать похожим на француза! Случайно подвернулась эта тема о французской и итальянской опере… В брошюре было много критики и много упований на улучшение, брошюра имела необыкновенный успех, за месяц вышло три издания. В то время музыка, государыня, отодвинула на задний план раздоры парламента с двором, изгнание парижского парламента, об этом почти забыли, увлеченные итальянской оперой. Один умный человек сказал, что появление тенора Манелли и примадонны Тонелли спасло Францию от междоусобной войны: без итальянской музыки парижская публика занялась бы раздором парламента с духовенством, и фанатизм легко мог бы повести к междоусобице.
– Не сгущаете ли вы, сударь, краски? – с легкой иронией спросила внимательно слушавшая Екатерина II. – Неужто все зависело от этой вроде бы невинной стычки?
– Увы, ваше величество, госпожа Помпадур узрела, что французская музыка в опасности, и возмутилась. Она тут же приказала поставить знаменитую оперу Мондонвилля, потребовала полного успеха в театре и в публике. Все придворные чины принимали участие в этом успехе, пригласили военных, бурные аплодисменты опере были гарантированы, послали курьера в Шуази, где находился король, но парижские слушатели остались равнодушными, успеха не получилось. А после этого из Парижа выслали итальянскую оперную труппу. Вот так свободная Франция решила этот конфликт, по-королевски. Надеюсь, я не оскорбил ваше величество.
– Нет, не оскорбил. Возможно, это был единственный способ решить проблему в духе влиятельной любовницы Людовика XV маркизы Жанны Помпадур.
– Но на публику это не повлияло, государыня.
«Я очень люблю листки, которые Гримм присылает мне: пусть по-прежнему продолжает и дает полную свободу перу своему. Я очень довольна, что характер его соответствует вашему описанию: это придает не мало значения его суждениям о книгах и делах, и я буду читать его с большим удовольствием», – писала Екатерина II 17 мая 1765 года в письме госпоже Жоффрен (Сборник. 1. 271; ХХХIII. 1).
Листки «Литературных корреспонденций» Гримм писал с 1753 по 1773 год. Уезжая из Парижа в Россию, владелец издания передал свои полномочия господину Мейстеру, а издание – в полную собственность, с этого времени он не участвует в издании «листков». За двадцать лет он измотался, два издания за месяц – тяжкий труд. Сначала ландграфиня Каролина предложила быть наставником юного наследного принца Гессенского, затем русская императрица предложила ему быть наставником братьев Румянцевых, путешествовать с ними по Европе, узнавать людей, читать интересные книги, а потом обсуждать их в кругу молодых людей, которые тянутся к познаниям. И он согласился. Это его увлекло.
Екатерине II было интересно послушать настойчивого немца, увлеченного французами и желавшего стать французом, который так и остался немцем.
«По отзыву всех современников, Гримм был красив, хорошо сложен, ловок, остроумен. Он пользовался успехом в дамском обществе, от театральных кулис до великосветских будуаров; он был желанным гостем в литературных салонах, где знакомство с немецкою литературою выгодно выделяло его суждение о текущих явлениях литературы французской; его любили и в холостой компании, как остроумного собеседника, нередко мешавшего еще «французский с регенсбургским» (Регенсбург – город, где родился М. Гримм. – В. П.) языком. Он любил музыку и сам недурно играл «на клавесинах», как тогда говорили. Любовь именно к музыке выдвинула его из толпы, сделала «известностью» в Париже – своими писаниями о музыке немец Гримм получил право гражданства во французской литературе» (Екатерина и Гримм // Русская старина. 1893. С. 100).
За несколько месяцев пребывания в Петербурге барон де Гримм успел подружиться чуть ли не со всем императорским двором, все знали его как обходительного, любезного и умного человека. А то, что чуть ли не у всех придворных, с которыми заводила речь Екатерина Алексеевна о бароне, возникало чувство, что он порой преувеличивал те или иные заслуги России и ее придворного круга, говорил откровенную неправду, никого не удивляло, как и то, что он на ходу придумывал подробности не случившегося с ним и его коллегами. Грех, конечно, но все ему прощали немного вранья, уж очень он был любезен и обходителен.
Екатерина II беспокойно жила в этом кругу мелких бытовых интересов, а душа требовала совсем другого. Васильчиков, с которым познакомил ее граф Панин, скучный и занудный человек, нужный ей только в постели, ей безумно надоел. Она тосковала. Сына женила, свадьбу сыграли, молодые живут в довольстве и мире, а почему она должна терзаться и мучиться в одиночестве? Разве можно считать за личную жизнь постоянные указы, приказы, советы, разговоры с послами и своими советниками? Столько мыслей возникает о Турции, о Европе…
Екатерина II не торопясь взяла несколько писем, просмотрела, а потом углубилась в их смысл, это несколько писем Григория Потемкина, полных выражения «подданнической обязанности», стремления «быть добрым гражданином». Он не остался в праздности, как только началась война с турками, он готов кровь пролить на поле сражения, пишет, что «ревностная служба к своему Государю и пренебрежение жизни бывают лутчими способами к получению успехов»… «Нет для меня драгоценней жизни – и та Вашему Величеству нелицемерно посвящена. Конец токмо оной окончит мою службу». Вспомнила его мощную фигуру рядом с ней во время трагических событий в июне 1762 года, его готовность служить ей, его преданность интересам отечества. «Долг подданнической обязанности требовал от каждого соответствования намерениям Вашим. И с сей стороны должность моя исполнена точно так, как Вашему Величеству угодно». А как влюбленно он смотрел на нее! Она после того случая много раз видела Потемкина во время приемов во дворце, но сердце ее было занято.
Она помнила преданного ей поклонника еще с переворота в июне 1762 года. Екатерина быстро набросала письмо Григорию Потемкину:
«Господин Генерал-Поручик и Кавалер. Вы, я чаю, столь упражнены глазеньем на Силистрию, что Вам некогда письмы читать. И хотя я по сю пору не знаю, предуспела ли Ваша бомбардирада, но тем не меньше я уверена, что все то, чего Вы сами предприемлете, ничему иному приписать не должно, как горячему Вашему усердию ко мне персонально и вообще к любезному Отечеству, которого службу Вы любите.
Но как с моей стороны я весьма желаю ревностных, храбрых, умных и искусных людей сохранить, то Вас прошу попустому не даваться в опасности. Вы, читав сие письмо, может статься зделаете вопрос, к чему оно писано? На сие Вам имею ответствовать: к тому, чтоб Вы имели подтверждение моего образа мысли об Вас, ибо я всегда к Вам весьма доброжелательна.
Дек. 4 ч. 1773 г. Екатерина».
Получив это письмо, Григорий Потемкин возликовал, так долго ждал он этого момента, а тут почти открытым текстом получил приглашение в императорский дворец, а что будет потом он почти не сомневался, он попал в «случай», который надо максимально использовать.
Но по дороге в Петербург он решил заехать на несколько дней в Москву, непременно побывать у графа Петра Панина, всего лишь четыре года назад взявшего Бендеры и тут же подавшего в отставку, не удовлетворившись императорским вознаграждением. Может быть, сейчас, когда граф Никита Панин чрезмерно награжден Екатериной как гофмейстер великого князя, настроение его изменилось? А главное – хотелось узнать подробности жизни императорского двора… Действительно, граф Петр Панин принял генерала Потемкина как собрата по партии, еще не догадываясь о том, что Потемкин попал в «случай» и что он едет доказать преданность Екатерине, а не противостоять ей. Со всеми известными ему подробностями рассказал о Екатерине и Павле, о его жене Наталье Алексеевне, не упустил случая упомянуть, что ходят слухи о близости графа Андрея Разумовского и великой княгини. По словам Петра Панина, главных партий при дворе было две, во главе одной из них императрица, другая партия возглавляется фельдмаршалом Петром Румянцевым и Никитой Паниным и состоит из графа С. Воронцова, графа И. Остермана, князя Куракина, князя Репнина, адмирала Плещеева, в эту же группу, естественно, входят юные сыновья фельдмаршала – камер-юнкеры Николай и Сергей.
Потемкин молчал, но, про себя ни минуты не раздумывая, примкнул к партии императрицы, о чем потом при встрече с ней преданно заявил.
Приехав в Петербург, он долго размышлял, как ему поступить. Да, приглашение от императрицы он получил, но это, в сущности, можно было толковать по-разному, можно было поехать во дворец, доложить о своем прибытии и заверить ее в преданности ей и императорскому престолу, она охотно выслушает его, порадуется его успехам на турецком фронте, даже может поговорить о провале начавшихся мирных переговоров и на этом закончить свой прием. А далее… в свою спальню вовсе и не пригласить.
И Григорий Потемкин начал свою игру. Вспомнив молодость, решил записаться в монахи, отыскал знакомых монахов, заперся в келье и начал читать полезные книги.
Этот слух быстро долетел до императрицы. Она вызвала близкую свою помощницу Прасковью Александровну Брюс, родную сестру фельдмаршала Румянцева, попросила ее поехать к Потемкину, разузнать о его намерениях и пригласить во дворец.
– По-моему, чудит наш Потемкин, как-то не верится, чтобы он всерьез принял это решение. Я его пригласила в Петербург, во дворец, вовсе не для того, чтобы он отчитывался о Русско-турецкой кампании, а совсем для другого. Так и скажи ему. Пусть завтра же приедет во дворец, я жду его.
4 февраля 1774 года, по словам историка, дежурный генерал-адъютант князь Г.Г. Орлов, вернувшийся после отставки к исполнению своих обязанностей и ничего не подозревавший о переписке Екатерины II и Потемкина, ввел вернувшегося с Турецкого фронта генерала в покои императрицы, с этого дня, можно предположить, между ними начался любовный роман.
В Зимнем дворце сразу стало известно о новом фаворите императрицы.
И с первых же дней пребывания Потемкина во дворце и свидания с Екатериной на него посыпались звание за званием; генерал-адъютант, вице-президент Военной коллегии, подполковник Преображенского полка. А вскоре были открыты двери в спальный кабинет императрицы. Она не обманулась в своих ожиданиях. Григорий Потемкин был как раз таким человеком, которого она так давно ждала, он был не только любовником, но и прекрасным деловым партнером, мысли, проекты, замыслы так и блистали в его золотой голове. Он знал об отношениях России с Польшей, Австрией, Пруссией, знал о разделе Польши в 1772 году, когда России отошли области Белоруссии, исконные земли России. И то, что говорила Екатерина о внутренней и внешней политике, всегда находило отзвук в его душе. Обсуждали восстание казаков во главе с Пугачевым – Потемкин тут же предложил императрице послать на усмирение восставших генерала Суворова, он мужественный и опытный полководец, он сразу сделает правильные выводы, долго бунтовщик не протянет. Екатерина II тут же отдала распоряжение о Суворове.
– Ты, Григорий, и не представляешь, вот уже целых два месяца Оренбург осажден толпою разбойников, производящих страшные жестокости и опустошения. Два года назад у меня в сердце империи была чума. Теперь на границах Казанского царства политическая чума, с которою справиться нелегко… Генерал Бибиков хорошо начал, но не выдержало его сердце, умер, теперь, чтобы побороть этот ужас XVIII столетия, который не принесет России ни славы, ни чести, ни прибыли, необходимо новое напряжение. Все же с Божиею помощию надеюсь, мы возьмем верх, ибо на стороне этих каналий нет ни порядка, ни искусства. Это сброд голытьбы, имеющий во главе обманщика, столь же бесстыдного, как и невежественного. Какая перспектива для меня, дорогой мой Григорий, не любящей виселиц! Европа подумает, что мы вернемся ко временам Ивана Васильевича Грозного (РА. 1870. Стб. 1431–1432).
– Ты, матушка императрица, не тужи, вспомни и посмотри на тех, которые тебя окружают, Румянцев вот-вот заключит мирный договор, силы у него превосходные, а с пугачевщиной справимся, дай самый малый срок.
Переписка Потемкина и Екатерины Алексеевны в это время удачно передает их взаимоотношения. Не раз Екатерина признается Потемкину в самых нежных чувствах, в любви, взаимопонимании. А вот по многим вопросам внешней и внутренней политики возникали яростные споры, затем любовники мирились, но потом следовали новые взрывы разногласий. С 7 по 21 февраля Екатерина в письмах-записочках Потемкину сообщает о различных мелочах и подробностях быта того времени. Они стали так близки, что после любовных утех касались любых тем, политических, бытовых, положения в стране.
Однажды Потемкин сгоряча напомнил Екатерине о ее непреходящей страсти к мужчинам, о ее бесконечных любовных похождениях. Она оторопела и с удивлением посмотрела на него:
– Что ты говоришь? Ты просто ничего не знаешь об этих так называемых похождениях. Я одиннадцать лет страстно любила Григория Орлова, прощала ему измены, и он любил меня, но вседозволенность ему кружила голову, и он частенько ходил к фрейлинам, любовался ими, а потом… Почти пять лет я любила графа Понятовского, он умница, красавец, а потом предоставила ему возможность стать королем Польским. Но ты совсем ничего не знаешь о наших отношениях с моим мужем Петром III? Чтобы отбить у тебя охоту попрекать меня любовниками, ты послушай мою печальную историю. Императрица Елизавета устроила все пышно, вокруг нас крутились самые известные имена, накануне свадьбы я собрала своих юных фрейлин и спросила о том, что мне делать с князем в постели, поговорили мы о разнице полов, но практически никаких советов не услышала. Мама, принцесса Иоганна Цербстская, тоже что-то невразумительное говорила о разнице полов, велела быть послушной мужу, что он скажет, то и делать.
И вот торжественно нас переодели, уложили в постель. Императрица, графиня Румянцева, камер-фрау и фрейлины, сделав свое дело, разошлись.
Два часа я лежала в роскошно убранной спальне на двуспальной кровати. Все покинули меня. Я не знала, чего от меня ждут. Думала, может, мне надобно встать или, может, оставаться в постели? Петр исчез в своей комнате. Наконец мадам Краузе, моя новая фрейлина, вошла и очень весело сообщила, что великий князь ждет ужина, который скоро будет подан. Потом пришел великий князь после ужина и начал рассказывать, как порадуется слуга, обнаружив нас в постели вместе. Других намерений у него просто не было. Ни поцелуев, ничего другого, я повернулась на бок и уснула. Он иногда ложился в нашу постель, но тоже ничего не происходило. Оказалось, что доктора, которые его осматривали, говорили императрице, что Петр еще не готов жениться, ему еще надо подрасти, но императрица была непреклонна, ведь ему уже было восемнадцать лет, а мне шестнадцать, вполне подходящий для женитьбы возраст. На первых порах за нами не следили, но потом, когда императрица узнала, что я не беременна, за нами установили жесточайший контроль, убрали у великого князя и у меня наших любимых друзей, с которыми играли в различные игры, потом прислали ко мне в качестве обер-гофмейстерины мадам Чоглокову, вышедшую замуж по любви, родившую детей – словом, примерную женщину, которая бы следила за нами и удерживала от излишних забот, направляя наши мысли только на рождение наследника. Порой императрица Елизавета набрасывалась на меня, упрекая за холодность к мужу, а ей нашептывали, что великий князь ухаживает то за гофмейстериной императрицы мадемуазель Карр, то признается в любви к мадемуазель Татищевой, потом бежит ко мне и подробно рассказывает всю эту любовную процедуру, а ни той ни другой даже не касается, кстати, и меня тоже. У Петра были в услужении настоящие красавцы, братья Чернышевы, особенно выделялся любимец великого князя старший, Андрей, которого словно нарочно то и дело отправлял ко мне с различными поручениями. Этих братьев тут же уволили, уж слишком внятно они посматривали на меня, а ребята были рослые, красивые, их отправили в полк офицерами. Петр избегал меня, днем он приносил игрушки, что-то вроде кукольного театра, прятал под нашу постель, а потом, когда нас закрывали, он тут же слетал с постели и устраивал какую-то удивительную игру, а то меня вытаскивал из постели и заставлял с ним играть. Напрасно императрица Елизавета ждала от нас наследника. А потом, не выдержав, потребовала от священников допросить нас, но мы признались, что мы невинны. А ты, золотой фазан, упрекаешь меня…
– Да как же не упрекать-то? – миролюбиво сказал Потемкин, досадуя на себя за сорвавшееся слово: рассказ императрицы и увлек его, и разжалобил, столько мучений она выдержала.
– По указанию императрицы осматривали меня акушеры, а Петра доктора, но и усилия докторов результата не дали. К нам назначили новую гофмейстерину, правила нашей жизни все ужесточались, мы были многого привычного лишены, а мне уже 18 лет, я похорошела, у меня появились парикмахеры, прически меняла дважды в день… Чувствовала, что вокруг нас плетутся какие-то интриги, послы Англии, Франции, Пруссии, Австрии, Швеции шепчутся с канцлером Бестужевым, братьями Воронцовыми, братьями Разумовскими, снова появились братья Чернышевы, но самое удивительное – я увидела канцлера великого князя, Сергея Салтыкова, поразительного красавца, он только что женился, он запал мне в душу… – На какое-то мгновение императрица замолчала, но тут же, очнувшись, продолжала: – Марья Чоглокова, видя, что через девять лет обстоятельства остались те же, каковы были до свадьбы, и быв от покойной государыни часто бранена, что не старается их переменить, не нашла иного к тому способа, как обеим сторонам сделать предложение, чтобы выбрали по своей воле из тех, кои она на мысли имела. С одной стороны выбрали вдову Грот, которая ныне за артиллерии генерал-поручиком Миллером, а с другой – Сергея Салтыкова, и сего более по видимой его склонности…
– А братья Чернышевы ходили за тобой табуном, – в раздражении бросил Потемкин.
– Ты и тут наслушался всяких слухов, сплетен, которые густо роятся при дворе, а не понимаешь главного. Я была свободной от ласк своего мужа, а нужда в этих ласках была надобна. Да, были и братья Чернышевы, но все ограничилось записочками, которые с трудом пересылали друг другу. Но главное – канцлер великого князя… Сергей Салтыков, ты знаешь, из знатной дворянской семьи, человек умный и образованный, умел вести интригу словно бес. Раз были мы на охоте, он объяснился мне в любви, жену, мол, разлюбил, только я единственная для него, я влюбилась в него, он был красив, как утренняя заря, в этом никто не мог сравниться с ним, ни при императорском дворе, ни при нашем. Мадам Чоглокова отыскала прехорошенькую вдову художника Грота, который успел создать наш портрет как молодоженов, познакомила с великим князем, они провели вместе несколько ночей, вдовушка приучила великого князя к супружеским обязанностям. Одновременно императрица заявила, что ей безразлично, кто будет отцом наследника. Тут мадам Чоглокова вздохнула с облегчением и рассказала мне об этом разговоре. Камергер Чоглоков уехал в деревню, вдова художника сделала свое дело, мадам Чоглокова доложила императрице, что все идет согласно ее воле. А меня однажды отвела в сторону, призналась в любви к своему мужу, долго говорила о благоразумии и о престолонаследии, о любви к своему отечеству, но потом объяснила, что для исполнения супружеских уз необязательна взаимная любовь, иногда бывают положения, в которых интересы высшей важности обязывают к исключениям из правил. Я была несколько удивлена ее речью и не знала, искренно ли она говорит или ставит мне ловушку. Между тем, заметив, что я колеблюсь, она сказала мне: «Вы видите, как я чистосердечна и люблю мое отечество. Не может быть, чтобы кое-кто вам не нравился, предоставляю вам на выбор Сергея Салтыкова или Льва Нарышкина, если не ошибаюсь, вы отдадите преимущество последнему. «Нет, вовсе нет!» – закричала я. «Ну, если не он, – сказала она, – так наверно Сергей Салтыков». На это я не возразила ни слова, и она продолжала говорить: «Вы увидите, что от меня вам не будет помехи…
Екатерина Алексеевна долго молчала, перебирая в памяти свои переживания. «Как мучительны эти страдания и как чудовищны эти волнения, но так и хочется вновь вернуться в это время и снова так же мучиться и страдать, ведь мне уже скоро будет сорок пять, а моему генерал-адъютанту всего лишь тридцать семь», – думала Екатерина II. Мысли ее вскоре переместились к тому, что она так долго собиралась, но не сделала, – надо было срочно написать письмо Фридриху Великому, известившему ее о том, что один из величайших врагов Российской империи султан Турции Мустафа скончался и неизвестно, будет ли его преемник Абдул-Гамид способствовать ко благу мира или продолжит затянувшуюся войну. Турецкий султан получит то, что заслуживает, будь то Мустафа или Абдул-Гамид. Надо надеяться, что Фридрих Великий соблаговолит продолжить свои добрые услуги, чтобы споспешествовать примирению, необходимо лишь отдать послание в Константинополь своему послу…
– Ты, сударыня императрица, не заснула после утомительных утех?
Екатерина вздрогнула от неожиданности и продолжила:
– Ты по-прежнему интересуешься…
– Конечно, твой рассказ просто поразителен по своей откровенности.
– После охоты, – вспоминала Екатерина II, – поднялась чудовищная буря, нам пришлось ночевать, вот тут все и произошло, явился Сергей со своими страстными признаниями, ну, я и не устояла, я тоже любила его, и мне уже далеко за двадцать, а в то время рожали в шестнадцать. А потом все пошло по правилам, по дороге в Москву я почувствовала, что беременна, но скинула с диким кровотечением. Через несколько месяцев опять скинула… А дело было так… Императрица подарила нам загородное поместье, Петр после необходимой ему операции бывал в моей постели, я была терпеливой и сдержанной. А после того как вновь скинула, мадам Чоглокова привела акушерку, которая кое-что существенное объяснила мне. Сергея Салтыкова отправили посланником, вел он себя нескромно, даже вызывающе, Разумовского сменил Иван Шувалов в качестве фаворита императрицы, началась придворная возня, возвышалась то одна фамилия, то другая, канцлер Бестужев и вице-канцлер Воронцов враждовали между собой, а нас поселили в доме Чоглоковых, установив за нами строгий контроль. Петр чаще стал бывать со мной, и если раньше доктора говорили, что он не может иметь детей, то теперь заявили о полном его выздоровлении. В начале 1754 года мы несколько недель жили в одиночестве, вскоре я забеременела, а 20 сентября родила Павла. Вот и все мои сексуальные приключения…
– А потом? Сергей Салтыков долго был твоим любовником, ведь он был красавец писаный, что-то не верится в его верность тебе, матушка императрица.
– Ты, Гриша, прав, добился своего и… Царедворцы слишком ветреные. И в Швеции он не умерял своей любовной страсти, чуть ли не на всех красавиц смотрел как на своих любовниц. Я сначала не верила этим слухам, но пришлось, даже его друзья не опровергали эти дурные вести. Когда Сергей возвратился, вроде бы не возражал против возобновления наших отношений, я назначила ему свидание, но он не пришел, а я часа три его ждала, уж очень он был хорош.
– В постели?
– Да, и в постели, он был страстный и неутомимый…
– А потом граф Понятовский и Григорий Орлов?
Процитируем слова из воспоминаний графа Понятовского: «Сперва строгое воспитание отдалило меня от всяких беспутных сношений; затем честолюбивое желание проникнуть и удержаться в так называемом высшем обществе, в особенности в Париже, охраняло меня в моих путешествиях, и целая сеть странных мелких обстоятельств в моих попытках вступить в любовные связи в других странах, на моей родине и даже в России как будто нарочно сохранила меня цельным для той, которая с той поры властвовала над моей судьбой». Он увидел Екатерину и влюбился в нее. Потомок польских дворян, сын графа Понятовского, который участвовал в походе шведского короля Карла ХII против России, племянник могущественных князей Чарторижских, секретарь английского посла сэра Хэнбери-Уильямса, Понятовский был замечен канцлером Бестужевым, увидевшим в нем как раз того, кто ему был нужен для укрепления отношений России с европейскими государствами. Он был молод, искал успеха у русских женщин. Канцлер подсказал ему верный путь – увлекайся перспективными женщинами. Лев Нарышкин, его верный помощник, ввел обаятельного поляка в круг Екатерины. Понятовский недолго колебался – красота и ум Екатерины сразу его покорили. Вот портрет Екатерины словами Понятовского: «Ей было двадцать пять лет; она недавно лишь оправилась после первых родов и находилась в том фазисе красоты, который является наивысшей точкой ее для женщин, вообще наделенных ею. Брюнетка, она была ослепительной белизны; брови у нее были черные и очень длинные; нос греческий, рот как бы зовущий поцелуи, удивительной красоты руки и ноги, тонкая талия, рост скорей высокий, походка чрезвычайно легкая и в то же время благородная, приятный тембр голоса и смех такой же веселый, как и характер, позволявший ей с одинаковой легкостью переходить от самых шаловливых игр к таблице цифр, не пугавших ее ни своим содержанием, ни требуемым ими физическим трудом…» С первых минут Понятовский забыл, что существует Сибирь, которая обычно ждала незадачливых любовников императриц и великих княгинь. И вскоре он стал ее любовником.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
