– Но я хочу, чтобы ты ею стала. – Отто смотрел так пристально, словно хотел испепелить Магду взглядом.
– Ну… – пробормотала она, раздумывая над тем, как бы переубедить его и при этом не обидеть: – Я еще слишком юная, – сказала Магда наконец.
– Ты всего на год меня младше.
– Я же знаю тебя с самого раннего детства.
– А при чем здесь это?
Не в силах найти веский аргумент, Магда просто повернулась и пошла вперед, крикнув ему, не оборачиваясь:
– Ох, Отто… пойдем! Мы же не хотим опоздать.
Он с неохотой и угрюмым видом последовал за ней. Магда с облегчением вздохнула, когда навстречу им вышла пожилая женщина с плетеной корзиной. Магда побежала и ненадолго остановилась, лишь когда добралась до опушки, где солнечные лучи проникали сквозь темные деревья. Затем она быстро пошла дальше и вскоре оказалась на окраине деревни. Магда миновала старый дом Кальманов и вышла на деревенскую площадь с ее многочисленными лавочками и магазинами. Лишь там она остановилась и дождалась Отто. Они молча прошли через площадь и направились по дорожке, ведущей в школу.
Когда Магда уже собиралась пройти через школьные ворота, он снова схватил ее за руку.
– Нет, Отто, только не здесь.
– Я все слышал, – сказал Отто. Он улыбался, но его глаза были холодными как ледышки. – Я знаю, вы слушали иностранную станцию.
– Ты ошибаешься, – быстро ответила Магда. Ее сердце учащенно забилось. – Папа искал немецкую станцию.
– Я мог бы донести на вас властям, – продолжал он. – Ты же знаешь, что бывает с теми, кто слушает иностранные новости?
– Отто… пожалуйста, не делай этого. Он же не специально.
– Ладно, посмотрим. Я ведь не хочу, чтобы у моей девушки были неприятности, правда ведь? – Он обвил рукой ее талию и привлек к себе.
Магда почувствовала его дыхание на своей щеке. Затем Отто внезапно отпустил ее и ушел, а она осталась одна, тяжело дыша и чувствуя, как капли пота выступили у нее на лбу.
Глава девятая
Кесуик, май 1940 года
Однажды днем Имоджен, Хелен и Латимеры собрались около большого радиоприемника «бакелит» в гостиной дома на Мейнор-парк, чтобы послушать утренние новости.
Сегодня в парламенте Уинстон Черчилль выступил со своим первым обращением к палате общин в качестве премьер-министра. Он говорил о том, как важно создать правительство национального единства, и напомнил палате общин, что страна столкнулась с невероятно суровыми испытаниями и в ближайшие месяцы нас ждет еще много трудностей и страданий. Он сказал, что ему нечего предложить, «кроме крови, тяжелого труда, слез и пота…»
Латимеры сидели рядом на диване и держались за руки, чего прежде Имоджен за ними не замечала. Глядя на их встревоженные лица, она подумала, что, возможно, ее отец и мать сейчас точно так же сидят вместе и слушают этот невероятно важный выпуск новостей.
Внезапно миссис Латимер встала, прижала к губам носовой платок и выбежала из комнаты. Имоджен и Хелен переглянулись, а мистер Латимер пошел вслед за женой на кухню.
– Она волнуется за своих сыновей, – уверенно сказала Хелен. – Я слышала, как вчера вечером она разговаривала по телефону со своей подругой. Оба парня сейчас в армии, и немцы здорово потеснили их.
– Какой ужас, – пробормотала Имоджен. – Бедняжка.
* * *
Всю следующую неделю миссис Латимер почти не выходила из комнаты. Она лишь ненадолго появлялась утром в своем шерстяном халате, брала на кухне чашку чая и снова удалялась к себе, где проводила остаток дня. Имоджен и Хелен старались помогать мистеру Латимеру, когда возвращались из школы, но обстановка в доме все равно была напряженной. Хотя Имоджен была еще очень юной, она прекрасно понимала, как мучительно для матери не знать, что сейчас происходит с ее детьми, жизнь которых каждый день подвергается опасности. Она часто рассматривала фотографию сыновей Латимеров – Джеймса и Артура, – на которой они, в вельветовых бриджах, походных ботинках и свитерах с исландскими узорами, стояли на вершине Скиддоу, освещенной лучами солнца. Имоджен ловила себя на мысли, что при других обстоятельствах могла бы влюбиться в одного из них. Но теперь она понимала, что может никогда даже не увидеться с ними, если их убьют на этой ужасной войне, и тогда миссис Латимер больше уже не выйдет из своей комнаты.
Несколько дней спустя Имоджен вернулась домой из школы и увидела, что мистер Латимер опять слушает радио в гостиной.
– Послушай, – сказал он, прикладывая палец к губам, – это выступает премьер-министр…
…Во Франции и Фландрии разгорается ужасающая битва. Благодаря массированной воздушной бомбардировке и тяжелым бронированным танкам немецкие войска смогли прорвать оборону французов…
– О боже, – сказала Имоджен со слезами на глазах, – и ваши чудесные мальчики…
– Да, знаю, девочка… но давай послушаем Черчилля.
…Бок о бок британцы и французы продвигаются вперед, спасая не только Европу, но и все человечество от самой отвратительной и пагубной тирании, которая только оскверняла страницы истории. За ними… за нами, за армиями и флотом Братании и Франции, собираются разгромленные государства и потерпевшие тяжелое поражение народы: чехи, поляки, норвежцы, датчане, голландцы и бельгийцы, на чьи земли опустилась долгая ночь варварства, которую уже не осветит ни одна звезда надежды, если только мы не одержим победы. Мы должны победить, а значит, победа будет за нами.
Эти слова были написаны столетия назад, и они должны служить призывом и стимулом для верных слуг правды и справедливости: «Вооружитесь и будьте мужественны и готовы к сражению, ибо лучше мы погибнем в бою, чем увидим, как погубят наш народ и наши святыни. Такова воля Господа на небесах, и да будет так»[5].
– Аминь, – сказал мистер Латимер, и слезы покатились по его щекам.
На следующей неделе Имоджен получила посылку от матери. Ее принесли в дом, когда она уже собиралась идти в школу. Она тут же поднялась наверх и открыла ее: там были новое летнее платье из бледно-зеленого хлопка с мелким цветочным рисунком, кремовая шелковая блузка, а также письмо от матери. В это время Хелен чистила зубы в ванной. Она вошла в комнату в тот самый момент, когда Имоджен вешала новую одежду на дверь их гардероба.
– Ух ты… новая одежка! Тебе везет, – мрачно сказала Хелен.
– Верно, – согласилась Имоджен. – Мне повезло, но я сильно выросла, и все мои вещи стали мне коротки. Ты заметила, что платье немного длинновато? Но, с другой стороны, я ведь могу его подшить, правда?
Хелен пожала плечами и стала надевать школьную форму. Она и не думала восхищаться новыми нарядами соседки, и Имоджен не могла ее в этом винить. Радоваться такому пустяку, как новое платье, когда в сотнях миль отсюда гибнут молодые люди, – в этом было что-то неправильное. И все равно, несмотря ни на что, Имоджен испытывала радость.
После школы она пошла прогуляться с Джой по городу и стала рассказывать ей про новые вещи.
– Платье такое красивое, хотя я не знаю, когда смогу его надеть. Мне нужны новые туфельки… Я попросила маму прислать мне немного денег, чтобы купить их, но, похоже, она не поняла моего намека.
– Ох, Джинни, – сказала внезапно Джой, – может, хватит говорить про одежду? Я давно уже хочу с тобой кое-чем поделиться.
Имоджен посмотрела на подругу и с удивлением заметила, что глаза у той были на мокром месте.
– Джой… что с тобой случилось?
– Джинни, я не могу больше оставаться в этом доме. Нужно что-то с этим делать. Мы можем жить вместе?
– Ты же знаешь, я бы с радостью. Но пока что я вынуждена оставаться с Хелен, а бедная миссис Латимер… она замечательная, но так переживает из-за своих сыновей, что я не хочу доставлять ей лишние хлопоты.
– Я понимаю, – сказала Джой, высмаркиваясь. – Миссис Латимер не позавидуешь. Я, наверное, слишком эгоистичная.
– Ты не эгоистичная, просто я сама сейчас в раздрае, надеюсь, ты меня понимаешь.
– Конечно, понимаю. Я просто подумала, что если мы поговорим с нашими родителями, может, они подыщут для нас еще что-нибудь? Чтобы мы были вместе?
– Знаешь что… Если с сыновьями миссис Латимер все будет хорошо, я обещаю, что поговорю об этом с мамой.
Когда Имоджен вернулась в дом на Мейнор-парк и вошла в холл, она услышала, что на кухне кто-то есть.
– Имоджен, это ты? – послышался голос мистера Латимера.
– Да, мистер Латимер…
– Ты не могла бы подойти сюда, пожалуйста?
Имоджен повесила пальто и ранец на перила лестницы и прошла на кухню, располагавшуюся в глубине дома.
– Ты мне не поможешь? – попросил мистер Латимер. – Я просто не знаю, что мне делать: никогда еще не готовил тушенку, но у нас, похоже, ничего больше нет.
Он открыл кухонный шкаф и показал пустые полки. Имоджен с некоторым сомнением посмотрела на маленькую консервную банку овальной формы, которая стояла на пластмассовой столешнице.
– Если честно, – сказала она, – я тоже никогда ее не готовила, но, думаю, это несложно, правда ведь? Мы можем пожарить ее… разделив на кусочки и добавив помидоры. Что вы на это скажете?
Вместе они приготовили чай, а потом пошли в гостиную слушать новости. Миссис Латимер оставалась в своей комнате – ей были невыносимы любые упоминания о том, что происходит в Северной Франции.
Когда выпуск новостей закончился, Имоджен предложила мистеру Латимеру отнести чашку чая миссис Латимер.
– Все равно ужина у нас сегодня не будет, – сказала она ему, – а мне нужно подняться наверх и написать ответ на мамино письмо, поблагодарить ее за одежду, которую она мне прислала.
Сидя в своей комнате за столом у окна, из которого открывался вид на горы, Имоджен не сводила взгляда с чистого листа бумаги. В руке у нее была ручка, и она размышляла над тем, что ей написать. Следовало поблагодарить маму за одежду, но, разумеется, это было далеко не все, что она хотела сказать.
Стоит ли упомянуть о затруднительном положении, в котором оказалась Джой? Но чем бы ей могла помочь мама Имоджен, находившаяся в Ньюкасле? Имоджен подумала, что стоит рассказать матери о своем новом друге, Дуги. Однако затем ей показалось это не совсем уместным, ведь ситуация с войной только ухудшалась. К тому же мама могла не одобрить ее знакомства с местным мальчиком – иногда она вела себя так странно. «У меня нет предрассудков, – любила говорить Роуз, – но я не ко всем бываю лояльной». В своем письме мама упомянула о том, что они покрасили кухню, чем немного удивила Имоджен: ведь их дом могли разбомбить в любой момент. Неожиданно она почувствовала сильную тоску по дому. Имоджен представила, как мама выбирала цвет краски… Будь она дома, Роуз обязательно спросила бы у нее совета. «Ты хорошо чувствуешь цвет, – часто говорила она Имоджен. – Как думаешь, какой мне выбрать?» Глаза Имоджен наполнились слезами, а горло сдавило – так бывало всегда, когда она собиралась расплакаться. Она сглотнула и подумала о сыновьях Латимеров и других молодых людях, оказавшихся в непростой ситуации по другую сторону Ла-Манша, и начала писать.
22 мая 1940 года
Дорогие мама и папа!
Какие ужасные новости! Что случилось с британской и французской армиями? Почему они не могут остановить это кошмарное наступление?
Сегодня в новостях сказали, что фрицы всего в четырнадцати милях от Ла-Манша! Что это означает? Союзники готовят для них ловушку или нас ждет безнадежное поражение? Сможет ли флот, в случае если все французские граждане будут эвакуированы, а немцы захватят порты в Ла-Манше, разбомбить их?
Говорят, что Бог защищает правое дело, но так ли это? Поможет ли он в этот раз? Сегодня я не испытываю особого оптимизма на этот счет.
Да! Мамочка, платье и блузка хорошо подошли, спасибо тебе большое, но мне нужно будет подкоротить подол платья.
В какой цвет вы покрасили кухню? Не в тот же самый? Да и какой смысл было ее красить, если Гитлер вот-вот захватит нас?
Сегодня не такой теплый день, как предыдущие, но все же отличный.
Ладно, мне нужно делать уроки, поэтому пора прощаться.
С любовью, Имоджен
P. S. Миссис Латимер очень переживает за своих сыновей, которые сейчас в Северной Франции. Она почти ничего не покупает, и я все время хожу голодная. Можешь выслать мне немного денег, чтобы я купила себе еды?
P. P. S. Если они вторгнутся в Британию, я вернусь домой!
Несмотря на ужасные новости из Франции, Имоджен старалась не показывать своих переживаний. На свиданиях с Дуги, которые бывали почти каждый день, она держалась с нарочитой веселостью. Они ходили в кино и чайные магазины, гуляли по горам или вокруг озера, держались за руки и целовались. По ночам она думала о нем: о том, как его мягкая кожа касалась ее лица, как его светлая челка щекотала ей лоб, когда он целовал ее. Иногда, разбирая свой ранец в конце дня, Имоджен находила маленькие записки от Дуги – вероятно, он клал их туда, когда они бывали вместе.
Однажды днем в конце мая, когда Дуги провожал ее, они остановились за несколько домов от ее дома и целовались, надеясь, что никто их не увидит.
– Дуги… я должна идти. Миссис Латимер нужна моя помощь.
– Останься еще ненадолго, – взмолился он, гладя ее по шее.
– Нет, – твердо сказала Имоджен. – Увидимся завтра. Спокойной ночи!
Войдя в кухню, она увидела, что мистер Латимер сидит за маленьким кухонным столом и опять слушает новости. Он заметил Имоджен и махнул ей рукой.
– Послушай… – это было все, что он сказал.
Хелен спустилась вниз и открыла рот, чтобы сказать что-то, но Имоджен приложила палец к губам и показала на радиоприемник.
Сегодня был объявлен дополнительный призыв. Адмиралтейству нужны люди, разбирающиеся в двигателях внутреннего сгорания кораблей или служившие машинистами на яхтах или моторных судах. Также в качестве помощников требуются лица, имеющие опыт управления моторными судами и хорошо разбирающиеся в прибрежном судоходстве. Заявки можно будет подать в ближайший пункт призыва, обратиться в резерв ВМС или к сотрудникам рыбного хозяйства.
Когда выпуск новостей закончился, мистер Латимер еще сидел какое-то время, уставившись в пустоту. Имоджен включила свет и заглянула в кухонный шкаф в поисках чего-нибудь съестного.
– Что это значит? – спросила она. – Зачем им понадобились новобранцы?
– Чтобы вытащить наших мальчиков, – сказал мистер Латимер. – Они оказались в ловушке на побережье Дюнкерка. Тысячи таких, как они, находятся сейчас под обстрелами люфтваффе, как подсадные утки. Сотни… уже погибли. Флот не может их всех спасти, поэтому они попросили прислать на помощь маленькие суда. Господи, я бы сам туда отправился, если бы мог! – с этими словами мистер Латимер обхватил голову руками.
– Ох, – вздохнула Имоджен, с тревогой посмотрев на Хелен, – миссис Латимер знает?
– Нет… слава богу. Она не слушает радио. И так даже лучше.
– Чем мы можем помочь? – вежливо спросила Хелен.
– Ничем, девочки… не переживайте.
– Мы могли бы приготовить ужин, – бодрым голосом предложила Имоджен. – Нам нужно поесть.
– Простите… но сегодня я не ходил в магазин. Слишком переживал из-за всего этого.
– Я уверена, что мы здесь что-нибудь найдем, – с оптимизмом заявила Имоджен.
Девочки обследовали содержимое кладовки Латимеров.
– Так, – сказала Имоджен, – здесь есть джем, мука, маленький кусок сыра и горбушка хлеба. Из всего этого можно что-нибудь приготовить.
– У меня нет яиц. Мы уже израсходовали весь наш недельный паек.
– Значит, тосты с сыром? – спросила Имоджен. – И пудинг с большой ложкой джема…
* * *
Тем же вечером, когда девочки уже легли спать с урчащими животами, они услышали всхлипывания миссис Латимер, напоминающие детский плач, прерываемый тихим и мягким голосом ее мужа, который пытался успокоить супругу.
– Бедная миссис Л., – сказала Хелен. – Как думаешь, с ее сыновьями все будет хорошо?
– Я надеюсь, – ответила Имоджен. – Очень надеюсь. Меня пугает одна мысль о том, что с ними что-то случится. Боюсь, она этого не переживет.
Глава десятая
Ферма Ферзехоф, июнь 1940 года
Магда стояла в ванной, держа в руке ножницы. На следующий день ей должно было исполниться четырнадцать лет, и в этом возрасте ей предстояло перейти в юношескую группу Союза немецких девушек. Но этот день был важным еще по одной причине. 22 июня фюрер собирался подписать договор о прекращении военных действий с Францией, согласно которому Германия получала контроль над Северной и Восточной Францией. Немецкие войска уже прибыли в Париж, а немецкие танки свободно ехали по Елисейским Полям в сторону площади Согласия.
Местная группа гитлерюгенда планировала отметить в эти выходные поражение британцев при Дюнкерке, капитуляцию Франции и заключение перемирия. Тысячи солдат союзников были убиты на побережье Северной Франции, хотя гораздо больше солдат удалось вывезти на кораблях и маленьких судах и доставить обратно в Англию. В высших эшелонах вооруженных сил Германии считали большой ошибкой то, что столь многим вражеским солдатам удалось спастись, однако в городах и деревнях по всей стране пропагандистская машина убеждала людей, что это была величайшая победа и начало конца для врагов. На прошлой неделе на собрании Союза немецких девушек обсуждались приготовления к уличному празднику по случаю этой победы, а их лидер фрейлейн Мюллер с восторгом поздравляла девочек, цитируя речь фюрера, которую он произнес по завершении сражения.
– «Солдаты западного фронта, – говорила фрейлейн Мюллер с сияющим лицом, – Дюнкерк пал… и так закончилась величайшая битва в истории. Солдаты! Моя вера в вас безгранична. Вы не разочаровали меня».
Участницы союза отреагировали на эти слова радостными приветствиями. У некоторых на глазах были слезы.
– Мы устроим самый чудесный праздник! Я хочу, чтобы каждая из вас испекла пирог и продемонстрировала свое кулинарное мастерство, – продолжала фрейлейн Мюллер, проходя мимо строя девушек. Она остановилась напротив Магды. – И особенно это касается тебя, Магда Майер. На следующей неделе тебе исполнится четырнадцать лет. И произойдет это в тот самый день, когда фюрер будет подписывать договор. В такой воистину счастливый день я ожидаю от тебя особого угощения. Не разочаруй меня.
Вечером Магда просила мать избавить ее от этой пытки:
– Мамочка, пожалуйста, испеки пирог вместо меня! Ты же знаешь, как ужасно я готовлю…
Теперь, стоя перед зеркалом, Магда посмотрела на свои длинные светлые косички – именно такую прическу полагалось носить участницам союза, – а затем чиркнула по ним ножницами, обрезав их на уровне подбородка. Ощущение вызова и свободы, которое породил этот поступок, было чем-то незабываемым. Она потрясла головой, взъерошив волосы, подобрала с пола косички и унесла их в свою комнату, где спрятала в нижнем ящике комода.
Внизу на кухне мама вынимала из печки яблочный пирог. Когда Магда спустилась к ней, Кете повернулась, держа в руках пирог, и удивленно вскрикнула:
– Бог мой, Магда! Что ты наделала?!
– Отрезала волосы, – сказала Магда, усаживаясь за стол. – А в чем дело?
– Но, Liebling, девочки не должны… ты была такой милой с…
Кете осеклась на полуслове.
– Девочки не должны носить короткие волосы? – с вызовом в голосе спросила Магда. – А я буду. Мне так нравится. Ты можешь подровнять их?
Мать поставила пирог на подставку и взяла у дочери ножницы.
– Ну хорошо. Так твои волосы хотя бы будут выглядеть аккуратно.
Пока запах яблочного пирога распространялся по всему дому, Кете с волнением подрезала дочери волосы.
– Я испекла для тебя пирог, – сказала она.
– Спасибо, мамочка… пахнет очень вкусно.
– Надеюсь, он им понравится.
– А я надеюсь, что они им подавятся, – мрачно заявила Магда. – Не понимаю, что там праздновать.
– Меня волнует только то, – проговорила Кете, подстригая волосы дочери, – что ты ведешь себя не так, как все. Все люди вокруг празднуют нашу победу над британцами при Дюнкерке и поражение Франции. Если ты не будешь радоваться вместе с ними, это заметят.
– Как я могу праздновать гибель стольких солдат на побережье? Фрейлейн Мюллер рассказала нам об этом, и ее радость вызвала у меня отвращение.
– Это все твой брат виноват. – Кете смахнула обстриженные волосы с белой шеи дочери. – Если бы он не написал тебе то письмо, ты радовалась бы вместе с остальными. Он втянул тебя в то, к чему ты не имеешь отношения. Он уже взрослый и может сам принимать решения, а ты еще ребенок.
– Я не ребенок, – упрямо возразила Магда и провела пальцами по своей новой прическе. – Я молодая женщина, у меня есть глаза и уши, и я могу отличить правду ото лжи.
– Что ж, – сказала Кете и принялась сметать обрезанные волосы, – я только надеюсь, что люди не огорчатся, когда увидят, что у тебя теперь короткие волосы.
* * *
Тем утром в школе новая прическа Магды, разумеется, вызвала всеобщее волнение.
– Магда Майер! Я еле узнал тебя! – с хмурым видом сказал ее учитель герр Шмидт. – Ты остригла волосы потому, что у тебя завелись вши?
– Нет, – возмущенно ответила Магда. – Мне просто надоели косички.
– Ясно, – сурово проговорил герр Шмидт. – Ну, тогда садись. Думаю, со временем волосы отрастут.
Позже, в перерыве между уроками, несколько девочек подошли к Магде и восхитились ее короткими волосами.
– Я сама хочу такую прическу, – сказала Эрика. – Но мама не разрешит. Она говорит, что длинные волосы – признак настоящей женщины.
– А я не хочу быть настоящей женщиной, – тут же ответила Магда. – Я хочу быть собой.
Отто вернулся в школу после обеда и подскочил к ней сзади.
– Магда! – окликнул он ее. – Я тебя везде искал.
– Вот ты меня и нашел, – ответила она.
– Почему ты отрезала свои прекрасные волосы? – Он дотронулся до ее коротких золотистых локонов. – Мне они так нравились.
– А мне – нет, – сказала Магда и отстранилась от его руки. – Они меня раздражали. Это так странно, когда все выглядят одинаково. А я не такая, как все. Я – индивидуальность.
Магда знала, что говорит провокационные вещи. Индивидуальность не особо поощрялась, но она не могла подавить обуявший ее дух противоречия. Она знала, что бросает вызов учителям и сверстникам, и ей это очень нравилось. Это было внешним проявлением ее протеста, и она могла демонстрировать его окружающим людям, которых презирала всем сердцем. Отто покраснел от… Магда не могла сказать точно, отчего, может быть, от гнева. По крайней мере, гнев был той эмоцией, которой он слишком часто давал волю.
Днем ранее Отто перед всем классом стал критиковать учителя за то, что тот перед занятиями не салютовал фюреру. Остальные ребята восхищенно подхихикивали, а учитель, как показалось Магде, выглядел по-настоящему испуганным, как будто этот мальчишка был в силах уничтожить его.
После того как Отто выбрали лидером местного гитлерюгенда, он стал невероятно заносчивым. Недавно он вступил в элитный отряд гитлерюгенда под названием «Патрульная служба гитлерюгенда». Это давало ему возможность по достижении определенного возраста пройти подготовку и стать офицером СС.
– Надеюсь, они скоро отрастут, – сказал Отто, – с ними ты симпатичнее.
После занятий ребята собрались на деревенской площади, чтобы подготовить столы к празднику, который должны были провести на следующий день.
– Все девочки принесут пироги и печенье, – сказала фрейлейн Мюллер. – Эрика, составь список и напиши, кто что принесет. Мальчики во главе с Отто продемонстрируют свои навыки стрельбы. Отто, ты должен установить мишени в центре площади.
– Магда, что ты принесешь? – спросила Эрика.
– Яблочный пирог, – ответила Магда, вспомнив о пироге, который мать испекла утром.
– Это просто замечательно! – удивленно воскликнула Эрика. – А я думала, ты не любишь готовить.
– Так и есть, – дерзко заявила Магда. – Его приготовила мама.
Эрика посмотрела на нее с осуждением.
– Ты должна научиться готовить, – сказала она. – Это твой долг как немецкой женщины.
Магда хотела крикнуть Эрике: «Мой долг – сражаться с людьми вроде тебя!» – но неожиданно промолчала.
Прежде чем встреча закончилась, Отто обратился ко всем собравшимся.
– Завтра, – начал он, – мы будем праздновать подписание величайшего договора в нашей истории – договора о капитуляции Франции!
Молодые люди ответили радостными возгласами и затопали ногами. Отто поднял вверх руку.
– А теперь мы помолимся, – сказал он.
Фюрер, мой фюрер, тебя дал нам Бог.
Защити и сохрани мою жизнь.
Ты спас Германию в тяжелый час.
Я благодарю тебя за хлеб, что вкушаю каждый день.
Оставайся со мной как можно дольше.
Не покидай меня, фюрер, мой фюрер.
Ты моя вера, мой свет. Да здравствует мой фюрер!
Остальные дети повторили последнюю фразу: «Да здравствует мой фюрер!», но Магда, пришедшая в ужас от обожествления Гитлера, с мрачным видом промолчала.
Вернувшись домой, она в ярости швырнула свой школьный ранец в угол кухни.
– Магда, – воскликнула мать, – что же такое случилось?
– Они возносят ему молитвы, как будто он сам Бог!
– Кому? Кто Бог?
– Гитлер, разумеется. Отто и его дружки обращаются к нему с молитвой. Это ужасно.
Магда сердито затопала по лестнице, и Кете услышала, как она громко хлопнула дверью своей комнаты; поднялась вслед за ней и тихо постучала в дверь.
– Магда… mein Schatz![6]
– Оставь меня одну! – крикнула Магда, и в ее голосе мать услышала рыдания.
– Я должна сказать тебе нечто важное.
Ей никто не ответил.
– Магда, сегодня я получила письмо от Карла.
Магда распахнула дверь.
– Почему ты сразу не сказала?
– Ты не дала мне такой возможности.
– Он пишет, что не сможет вернуться, – сказала Магда, пробегая глазами письмо. – Говорит, что его интернировали.
– Знаю, – Кете промокнула глаза краем передника. – Неужели его арестовали?
– Ничего не могу сказать, – ответила Магда. – Может, и так. Он пишет, что профессор в университете был добр к нему и замолвил за него словечко перед властями, – она с надеждой посмотрела на мать, – говорит, что этот человек пытается помочь ему и, возможно, он будет помогать в работе на его ферме.
– Это так странно, – сказала Кете, – все эти годы Карл терпеть не мог работать на ферме, а теперь его заставляют этим заниматься.
– Но это лучше, чем воевать, – заметила Магда, отдавая матери письмо.
– Да, наверное, – согласилась та, продолжая всхлипывать.
– Теперь ты можешь сказать, что он тоже «выполнил свой долг», – сказала Магда. – Все равно он сейчас в тюрьме.
Кете расплакалась.
– Да. Да, верно… конечно… Но главное – мы знаем, что в данный момент ему ничто не угрожает.
Когда Петер вернулся после дойки коров, он прочитал письмо сына со слезами на глазах.
– Слава богу, что его здесь нет, – сказал он и отложил в сторону письмо.
– Может, теперь, – предположила Кете, – война скоро закончится? Французы ведь уже сдались, правда?
– Хм, – сказал Петер, – да, но остаются еще британцы. Они могут дольше продержаться.
– Но ведь мы уже заняли Париж?
– Даже не знаю. Говорят, что все закончится через несколько месяцев, но я в это не особо верю.
Ночью, лежа в кровати, Магда мрачно обдумывала предстоящие «празднества» и перечитывала первое письмо от Карла. В какой-то мере этот тонкий, почти прозрачный лист бумаги стал для нее единственным сосредоточением истины в ее мире – мире, где царили ложь, обман и жестокость. Конечно, на ферме она чувствовала себя достаточно защищенной. Магда жила с родными в сельской местности, казавшейся тихой гаванью в сравнении с ужасами войны. Ежедневная фермерская рутина успокаивала и дарила ощущение безопасности, пусть и очень поверхностное. Стук копыт коров во дворе, которых дважды в день вели на дойку; отец, выводящий лошадей вспахивать поле или направляющийся косить либо собирать урожай; мать, сбивающая на кухне масло или делающая сыр, чтобы потом продать его на рынке; ряды банок с вареньем и засоленными овощами в кладовке; тушеная крольчатина и румяный, только что зажаренный цыпленок, подаваемый матерью за ужином… Магда спала в чистой постели, пила теплое молоко и хорошо питалась. Но по ночам, снова и снова перечитывая письмо Карла, она понимала, что эта уютная деревенская жизнь была лишь иллюзией. За этим покровом защищенности целому поколению внушали, что Адольф Гитлер – бог, что каждое его заявление является непреложной истиной, хотя на самом деле истина заключалась в том, что на войне гибли тысячи человек. Немецких граждан лишали свободы или даже жизни только потому, что они были евреями или вера в истинного Бога не позволяла им проникнуться теми идеями, которые нацисты навязывали всем. В своем письме Карл показал ей правду. И теперь пришло время ей, Магде Майер, присоединиться к этой борьбе. В конце концов, ведь именно этим и занимался Карл.
Глава одиннадцатая
Кесуик, июнь 1940 года
Дорогие мама и папа!
От одной из наших учительниц – миссис Бернетт, – которая недавно приехала из Ньюкасла, я слышала, что ночью немецкие самолеты летали над городом, однако не причинили ему вреда. Она выглянула в окно и увидела их в свете прожекторов! Миссис Бернетт сказала, что на третьем сигнале тревоги она попыталась разбудить своего мужа Роджера, чтобы уйти с ним в бомбоубежище, но в ответ получила лишь: «Пусть прилетают! Я останусь здесь, даже если меня разбомбят!». Правда это так странно? Но я не понимаю, почему эти самолеты не были сбиты? Все это говорит не в пользу нашей зенитной артиллерии. Но на улице было влажно, целый день шел дождь. Возможно, именно дождь и помешал нацистам.
Мне кажется, что подписание «мира» в том же месте, что и в 1918 году, – это просто отвратительно! Бедные французы! Что вообще происходит?! Напиши, что ты думаешь, ведь мнение ребенка о данной ситуации может быть неправильным.
Наверное, в последние ночи вы мало спите. Надеюсь, папе не стало хуже с его несварением желудка.
С любовью, Имоджен
Имоджен писала адрес на конверте, когда услышала, как в прихожей настойчиво зазвонил звонок. А еще через минуту до нее донесся животный вопль, напомнивший ей вой лисы, попавшейся в капкан браконьера.
Она отложила письмо и сбежала вниз по лестнице, где обнаружила миссис Латимер, сидевшую на корточках на полу. Рядом с ней лежала телеграмма, а на пороге стоял растерянный почтальон.
– Простите, – сказал он тихо. – Мне так жаль…
– Вы ни в чем не виноваты. Спасибо, – ответила Имоджен, кивнула ему на прощание и закрыла дверь.
Мистер Латимер был в саду. Он услышал шум и поспешил по тропинке, ведущей к дому.
