– Сто лет прошло, а брус и ныне там.
– В Чагинске сходятся три реки, а вокруг сосновые леса, с точки зрения логистики даже сто лет назад здесь было легко устроить… хаб.
– Шкворень и хаб, – сказал Хазин. – Я в школе учился с мальчиком, он панк-группу сколотил, по поминкам бомбили. Так ее и назвал: «Шкворень и Хаб». Или «Хаббл»… Не помню…
– Пусть с ним, ты по теме что нашел?
– Немного. Вот, посмотри.
Хазин протянул книгу:
– Там закладка.
Закладка из стержня шариковой ручки, на странице очеркнут абзац. Я прочитал.
Засечная черта. После первого удара тридцать седьмого года некоторая часть отряда… разошлась по рекам бассейна Унжи, грабя городки и поселения и проясняя путь на север, в новгородские земли. Когда волна схлынула, уцелевшее местное население во главе с Галичским князем решило сделать будущие набеги затруднительными.
– …В дремучих мерьских лесах между высокими каменистыми гривами и полноводными озерами протянулась засечная черта. Мастера-засечники создавали надежный заслон продвижению орды, и это приблизило окончательное падение ига и позволило сохранить русскую государственность. Примерно так.
Хазин закончил читать. На первом этаже снова защелкала пишущая машинка.
– Ну? – спросил Хазин. – Засечная черта, мастера-засечники, державное единение народа с исполнительной властью?
– Пожалуй, – согласился я. – Засечники – это хорошо… Ах ты!
Хазин подскочил со стула – из-за косяка двери на уровне человеческого роста выставилась широкая и желтоглазая кошачья морда. Хазин быстро схватил камеру и сфотографировал. Потом сказал:
– Аглая, не прячься, я тебя вижу.
Возникла мрачная девочка Аглая с котом на плече. Машинка на первом этаже щелкала.
– А я думал, что ты роман сочиняешь, – сказал Хазин. – А ты, мейн-кун, оказывается, рыщешь.
– Вас бабушка зовет, вам там звонят, – ответила Аглая.
Хазин достал телефон, я полез за своим.
– Вам на зеленый звонят, – презрительно хикнула Аглая. – Внизу, идите.
Я бухнул энциклопедию на подоконник и пошагал за Аглаей.
Кот лежал у Аглаи на плече и смотрел на меня тоже с презрением, я показал ему язык.
– Аглая, когда к вам в город мобильную связь проведут? – спросил я.
– Никогда, – ответила Аглая.
Глаза у Аглаи красные – читает много, в левом глазу сосуды полопались и слились в яркое красное пятно.
– Почему же не проведут?
– Батюшка не велит, грешно это.
Аглая поставила кота на перила и быстро сбежала по ступеням.
Я вниз лестницу не любил, она была необычайно крута, а ступеньки узки, так что вверх еще кое-как, а вниз приходилось идти, держась за перила. Но теперь на перилах стоял кот, так что мне пришлось опираться на стену, кот сопровождал. Интересно, как в засечные времена обходились с котами?
Кабинет заведующей располагался от лестницы направо, кот замешкался на перилах, а я нет: быстро шагнул к двери, толкнул плечом.
Аглая уже сидела на коробках с надписью «В отдел комплектации» и изучала свежий музыкальный журнал, я посмотрел на нее выразительно и указал пальцем на дверь, Аглая косо ухмыльнулась и осталась на коробках.
Ладно.
Я взял зеленую телефонную трубку, она была сальной, пахла дымом, и на другом конце оказался, разумеется, Крыков.
– Это ты, Витенька? – догадался он.
Я сосчитал до пяти. Еще неделю назад обходился счетом до трех, но Крыков прогрессировал. Мерзкая привычка – угадывать собеседника скорее, чем он произнесет первое слово.
– Как дела? – поинтересовался Крыков. – Хазин там? Отлично. Работаете?
Карл Густав Юнг. Проходил на счастье мимо.
– Работаем, – сказал я.
Крыков хихикнул.
– Значит, так, к двенадцати подъезжайте к мэрии.
– Вроде бы мы собирались в музей…
– К мэрии! – оборвал Крыков. – Быть обязательно! Надо… уточнить детали. Короче, не опаздывайте, Механошин не в духе.
Крыков отключился. Я положил трубку на аппарат.
Дверь отворилась, в щель протиснулся кот, быстро пробежал через кабинет, запрыгнул в кресло. Аглая принялась чесать кота за ушами и теребить мохнатую шею, приговаривая:
– У, какую холку наел, бестолочь. Папка из тебя валенок-то понаделает, будет в чем пролетариям зимой пройтиться…
Я собирался выйти, но остановился на «пролетариях» и «пройтиться». Впрочем, Аглая была безжалостна.
– Суффикс «еньк» в обращении свидетельствует о крайне низком социальном статусе своего носителя, – сказала Аглая, я оценил, но оставлять удар без ответа не собирался.
– Аглая, а ты тоже всю жизнь будешь работать в библиотеке? – сочувственно спросил я.
– Да не, буду дерьмовые книги сочинять.
– Понимаешь ли, Аглая, литература – это серьезное занятие, требует большого самоотречения. Прежде всего надо избавиться от глистов.
И вышел.
Хазин уже спустился со второго этажа и беседовал в коридоре с заведующей библиотекой. Нина Сергеевна внимательно слушала и опасливо косилась на камеру на груди Хазина.
Хазин не стеснялся.
– Понимаете, скоро год как миллениум на дворе, но мы катастрофически отстаем. Я был в Мюнхене, в Баварской государственной библиотеке, там все устроено не так. Там библиотека не книжный склад, а место встречи, городское пространство общения и содружества, клуб, если хотите! Там книги не выдают, а берут с полок, там можно съесть пирожное, выпить кофе…
– Да, – согласилась Нина Сергеевна. – И нас через два года обещали подключить… но пока еще не подключили. Но два компьютера есть, принтер и ксерокс, вы можете пользоваться в любое время. Здравствуйте, Виктор!
– Здравствуйте.
Из кабинета заведующей показалась Аглая с новенькой книгой и направилась потихонечку в сторону читального зала. Мне подумалось, что книга похожа на кота, такая же толстая и с вредным характером.
– Глаша, ты бы погуляла лучше, – сказала Нина Сергеевна. – У тебя и так глаза все полопались, операцию делать придется…
Аглая замерла, съежилась, точно в спину ей угодил дротик, затем медленно отправилась по коридору дальше, держа книгу перед собой.
– Никого не слушает, – покачала головой Нина Сергеевна. – Ни меня, ни мать, ни отца. Читает как ненормальная…
– У самого четверо, – посочувствовал Хазин. – Что за поколение, оторви да брось, акселераты…
Нина Сергеевна поглядела на Хазина с оторопью.
– Крыков звонил, – сказал я. – В двенадцать совещание.
Хазин кивнул, забрал объектив крышкой и направился к выходу. Хазину тридцать; кажется, он жил с мамой в пятиэтажке, в наличии детей я сильно сомневался, жены не было точно.
– Нам пора, – объяснил я. – Важное совещание в мэрии.
– Понимаю. Вполне понимаю. У нас ведь тут суматоха, готовимся к Дню города. Летом по отпускам все, а праздник скоро…
– Праздник – это хорошо.
Я пожал заведующей руку и поспешил за Хазиным, но Нина Сергеевна успела поймать меня за локоть.
– Виктор, минуту не уделите? – попросила Нина Сергеевна.
– Попробую…
– Я слышала, что вы интересовались жильем? – негромко спросила она.
Я жильем не интересовался, но возражать не стал.
– Недвижимость, безусловно, подорожает, – утвердительно сказала Нина Сергеевна. – Она уже сейчас дорожает.
– Везде дорожает, – согласился я. – Экономический подъем.
– Да-да, конечно, подъем… Я слышала, на предприятии будет работать больше тысячи человек?
Я многозначительно промолчал.
– А поселок для рабочих, он… за РИКовским будет?
– Планируется два поселка, – сказал я. – Один для рабочих, другой для руководящего состава.
– Да? А если предположить…
– Извините, нам еще в керосинку сегодня, – перебил я.
Нина Сергеевна растерялась, а я вырвался.
Хазин успел забраться в машину и гонял тюнер, ловил скрипы и шорохи, короткие волны до Чагинска не долетали.
– Засечная черта – это хорошая идея, – сказал я.
И сел рядом с Хазиным.
– Надо, пожалуй, начинать по-нормальному работать, – продолжил я. – Время идет, мы стоим.
– Спорный вопрос и методологическое заблуждение. Человечество упорно воспринимает время дискретно, однако это ошибка. Время никуда не идет, его вообще нет…
– Вот об этом расскажешь мэру, – перебил я.
Хазин не стал спорить, повернул зажигание, сразу воткнул заднюю, передача недовключилась, но Хазину было плевать, он с визгом выставился поперек улицы, затормозил и стал нащупывать первую. С первой, как и с задней, у Хазина всегда проблемы. Это от того, что пальцы Хазина привыкли к кнопкам на камере, мелкая моторика одержала сокрушительную победу над крупной.
В салоне запахло паленым сцеплением, Хазин дергал ручку и в итоге попал на третью, после чего решил не мучиться и тронулся с нее. Чтобы меньше воняло, Хазин потер елочку.
Чагинск тянулся вдоль железной дороги с обеих сторон: с северной поднимаясь на холм и спускаясь к Ингирю, с южной упираясь в болота между Нельшей и Номжей.
Мэрия располагалась в конце Любимова, недалеко от библиотеки, но Хазин не любил ездить по прямой. Он сворачивал на первом перекрестке, по четным направо, по нечетным налево, и мы начинали пробираться к мэрии, складывая из городских кварталов замысловатый тетрис, каждый раз желательно новый. Хазин объяснял эту геометрию желанием увидеть город в максимальном объеме, мне было все равно, я и так знал эти улицы. Они мало поменялись за десять лет, деревья подросли, на некоторых домах появились тарелки, другие дома опустели. Опустевшие вызывали в Хазине интерес, он притормаживал и фотографировал. Холостые в «шестерке» заметно плавали, поэтому ногу с педали Хазин не снимал, фотографировал и добавлял газу, отчего мне казалось, что между камерой и двигателем есть связь: обороты вверх – длинный фокус, обороты вниз – короткий.
– Опоздаем, – сказал я. – Двадцать минут осталось.
Хазин не ответил, наличники на углу дома Рабочей и Сиреневой, видимо, стоили длинного. «Шестерка» заглохла.
– Однажды я был в библиотеке, в которой располагался штаб Колчака, – сообщил Хазин.
– И что?
– Колчак коллекционировал наличники. Когда он стоял в Омске, то велел со всех окрестных сел свезти резные наличники…
Завелись, поехали дальше. Хазин рулил и болтал про Колчака, который коллекционировал еще прялки, и колесики от керосиновых ламп, и челноки от ножных машинок «Зингер». Я не слушал, смотрел по сторонам.
Все же Чагинск изменился. Вывесками, я не мог отделаться от привычки цеплять и оценивать вывески. Пятый магазин был теперь «Криолитом», Восьмой – «Лидией», Железнодорожный стал «Эдельвейсом», в старом общежитии профтехучилища обосновалась «Экстра», в гараже пожарной части осваивался «Мотоблок и дрель 2», в бывшем обувном играла «Мормышка».
– …хобби у него такое было – немного прясть. Это после Самарканда…
Зарослями. Акация, сирень, вишня и терн, ирга и черемуха разрослись и смяли улицы и тропки, тянувшиеся вдоль заборов, и кое-где завалили сами заборы; центральные улицы еще сопротивлялись флоре, окраинные и поперечные сдали и стали похожи на зеленые туннели и тупики.
