– Да хоть бы и изгнали – кому от того хуже станет… – торговка снова повернулась к Зимаве. – Приглянулось что?
Оляна её и за локоть тут же схватила да потащила прочь. Наслушались – хватит. Они прошли дальше, пока не скрылись из виду сплетницы. Зимава наконец высвободилась из судорожной хватки подруги и приостановила спешный шаг.
– Что же теперь? – выдохнула, запыхавшись совсем. – Если власти они теперь в Остёрске не имеют, то и Радана не привезут?
Так и сковало всё внутри страхом и разочарованием. Если изгонят их и правда, то что же будет с сыном? Вряд ли тому, кто станет княжить в Остёрске, нужен чужой отпрыск под боком. По телу пробежала холодная дрожь, а после Зимаву и вовсе заколотило, как в лихорадке. Шаг и вовсе сбился, расплылись торговые ряды кругом. Оляна обеспокоенно заглянула ей в лицо, взяла за плечи, легонько встряхивая.
– Всё будет хорошо, слышишь? – донесся её голос глухо, словно Зимава вдруг стала туга на ухо.
– Всё рушится, – только и прошептала та, неподвижно глядя перед собой. – Права была Анисья. Пойдём назад.
Они вернулись к гостинным избам. И ничто уже не могло пробить глухую завесу страха за сына, что заволокла душу. Не радовало щедрое Дажьбожье око, тепло, что струилось между калин, которые и правда в изобилии росли вокруг и едва не в каждом дворе погоста. Не сулило больше ничего хорошего грядущее – всё отправило страшное понимание ошибок собственных и опрометчивости.
Зимава только и укрылась в отведённой для них с Оляной избе, не желая больше показываться на глаза никому. Словно всё вокруг стало вдруг давить булыжником на плечи, стискивать грудь, не давая дышать толком. Подруга собрала вечерю и почти силой заставила поесть. Что Зимава в себя запихнула, и не поняла толком. А после попросила лишь приготовить ей отвар сонный – иначе как уснуть? А сон – не только отдых, но и спасение от тягостных мыслей.
Да только ночь, глухая и тёмная, словно бесконечная глубина колодца Макоши, не принесла облегчения. За топкой, душной мглой пришёл сон, которого и не было бы лучше. Стояла Зимава посреди того овина, где Анисья ей судьбу предсказала. И пусто было кругом: ни хлеба, который просушить надобно, ни души хоть одной, кроме неё. Человеческой. Только в углу тёмном, далёком словно скреблось что-то. Зимава и хотела разглядеть маленькую скрюченную фигурку, что шевелилась там, не выходя под скупой свет то ли луны, то ли затянутого плотным покрывалом облаков светила – ничего нельзя было понять через тонкую, словно нить, полоску приоткрытого волока. И струился сквозь него такой свежий, хоть и ничтожный, ручеёк свежего воздуха, что хотелось припасть к нему немедленно. Чтобы раскрылась будто бы спеленутая грудь и тело вновь жизнь почуяло. Да шаг сделать было страшно, потому как чудилось всё, что тварь эта, которая в углу притаилась, обязательно кинется и худое сотворит.
А босые ступни жгло сквозь половицы огнём, разведённым в ямнике. Словно сам Сварожич решил наказать за всё, воздать. И духом прелой соломы забивало всё нутро. И бежать бы надо отсюда, да с места никак не ступить.
Зазвучала тихая песня-заговор из сенцов, заплескала вода в огромной чаре – и Зимава вновь увидела мутные разводы в ней, которые покачивались, словно обрывки кожи, змеёй скинутой. Они плыли перед взором неспешно, переплетаясь и сматываясь в тугие клубки, а после снова расходились, истончались и утекали, будто дымные нити, куда-то во мглу закопчённых стен овина.
Зимава вглядывалась в затейливые узоры, пытаясь понять, что делать ей дальше, чего ждать от грядущего, перебирала пальцами пряжу судьбы, не ею спрядённую – пойди разберись. Да не ворожея она – читать по разводами на водной глади не умеет. Горели подошвы, словно в угли закопанные, поднимался жар, струился под подол, окутывал ноги, наполнял теплом нутро. И вдруг из сумрака дальнего угла выскочила та тварь неведомая – вцепилась когтями тонкими в плечи, а зубами острыми вонзилась в шею.
Зимава закричать хотела, да забулькала только, хлебнув собственной крови. А в другой миг – проснулась.
И поняла вдруг, что во дворе шумно, словно приехал кто-то. Она вскочила с постели и принялась быстро одеваться: оказалось, что уже полдень почти: светило стояло уж высоко на небосклоне. То и дело выглядывая в открытое окно, Зимава наконец привела себя в порядок: и где Оляна запропастилась? Но не успела она ещё завязать, как надобно, платок, как подруга вошла внутрь, радостно улыбаясь, отчего её округлые щеки аж лоснились.
– Привезли, – она сложила руки у груди. – Привезли всё ж! Иди скорей встречать!
Ловя разлетающиеся концы так и не завязанного повоя, Зимава выскочила во двор. Там толпилось несколько всадников: не больше десятка – а между ними стояла повозка аккуратная, и спрыгивал с неё мальчик, сам, без помощи старших.
– Радан! – окликнула его Зимава.
Он вскинул голову, разметал лёгкий ветерок его русые вихры. Сын припустил тут же к избе, не обращая внимания на оклики кметей, что сопровождали его. И совсем скоро окунулся в раскрытые объятия. Зимава уткнулась лицом в его шею теплую, мягкую, погладила по волосам ласково, не находя уже слов, какие можно было бы сказать. Всё нутро светом как будто наполнилось от встречи с Раданом, от ощущения его маленьких ладошек на плечах, от дыхания его, что путалось в прядях и касалось легонько уха.
– Я так скучала. Так скучала… – Зимава и хотела бы прижать его к себе сильнее, да боялась, что просто раздавит таким усилием.
– Я тоже скучал, матушка. Почему ты со мной не поехала? – Радан отстранился и посмотрел не по-детски серьезно в её глаза.
Как же вырос за эти луны! Вытянулся как будто и лицо его чуть поменялось, стало взрослее. Всего на чуточку – но и это было заметно.
– Я не могу. Не могу, не позволяет мне княжич с тобой быть. Но скоро всё закончится. Всё, слышишь? И мы вместе всегда будем.
– Я хотел бы, чтобы ты в Остёрск ко мне приехала, – улыбнулся мальчик, гладя её по голове поверх сползшего уже на сторону платка.
– Я тоже так хотела… – она осеклась. Горечью пронеслось в груди воспоминание о Чаяне и о том, что не сбылось. И уж теперь не сбудется, верно. – Тебе плохо там одному? Страшно?
Она слегка встряхнула сына за плечи. Но тот покачал головой.
– Без тебя плохо. Но там все хорошие. И учили меня кмети уж побольше, чем наши, – он выпятил губу, выказывая обиду на Велеборских воинов, которые хоть и возились порой с княжичем, да не слишком охотно: мал ещё даже для отрока.
– Не обижали тебя?
– Нет же! – возмутился Радан. – А ещё Елица туда приехала. Красивая такая. Она приехала, а ты не можешь!
Зимава снова его в охапку сгребла, унимая негодование. Кабы могла она объяснить ему всё, что на сердце камнем лежало. Да разве поймёт сейчас, в годы свои малые? Она окинула взглядом двор, где уже собрались и кмети, что с Зимавой приехали, и поняла вдруг, что нет здесь Эрвара и людей его. Неужто разминулись на дороге какой? Ведь должны были Радана встретить и с ним сюда вернуться. Поселилась тут же тревога в душе: как бы ничего дурного не случилось. Но и её теперь застилала радость от того, что Чаян всё ж обещание сдержал, что бы в жизни у него ни творилось. И отступила как будто жгучая на него обида – вновь под натиском сожаления, что не получилось его удержать. Да теперь уж как-то придётся без надежды на его благосклонность жизнь свою устраивать.
Дав наобниматься с Раданом, подошёл кметь из тех, что привезли его сюда. Окинул Зимаву пытливым взглядом, потрепал по макушке мальчика – и сразу видно стало, что и правда никто его не стращает, никто зла причинить не хочет.
– Два дня вам даёт Чаян повидаться, – проговорил он сухо. – После назад поедем. И вот ещё…
Он сунул руку в поясной кошель и вынул оттуда свёрнутый трубочкой листок бересты тонкой. Вложил в ладонь Зимавы и, опустив взгляд на Радана, который смотрел на него едва не с обожанием, подмигнул ему.
Она быстро развернула послание и улыбнулась даже, пробежав взглядом по строчкам, написанным рукой Чаяна. Едва удержалась, чтобы не коснуться.
“Даю срока два дня вам, чтобы вместе побыть. После, уж прости, Радан вернётся в Остёрск. Куда не увела бы меня сейчас недоля, а пока не разрешится всё, жить он будет там. Но ты поняла уж, что слово я своё держу. Потому, коли не станешь больше препоны мне и Елице строить, покушаться на жизнь брата моего, то и сын к тебе вернётся, как срок придёт”.
От каждого слова веяло нестерпимой стужей, будто заставлял он себя писать это, через себя переступал. И мерзостно так стало от понимания, что сама она до того довела. Но когда заметила, что на Елицу Чаян смотрит совсем не так, как хотелось бы, она уж ничего не смогла поделать с ревностью жгучей, которая, словно щёлок, душу разъедала. И толкнула на все поступки, от которых лишь сожаление теперь осталось, оседая липкой копотью на сердце.
Но сейчас она всё ж уверялась, что Чаян и правда её не обманет. Что не попытается вместить на сыне её ту злобу и обиду, которую на Зимаву затаил. И оттого казался замысел, вместе с Эрваром составленный да оговоренный десяток раз, теперь неоправданным и слишком жестоким. Ведь прольётся снова кровь тех, кто ничего не знал толком и ни в чём не был виноват. Да хоть кметь этот молодой, серьёзный, который стоял сейчас рядом, наблюдая, как Зимава раз за разом перечитывает послание Чаяна.
– Спасибо, – она снова сложила лист.
Взяла было Радана за руку, чтобы увести с собой, но воин остановил её, перехватил ладошку мальчика – а тот и шагнул за ним послушно.
– Он останется с нами, под присмотром, – сказал дружинник веско. – Ходить где будете, гулять – тоже под надзором, и жить он станет в нашей избе.
Зимава скомкала бересту жёсткую в пальцах, едва удерживая резкие слова, что жгли горло. И шагу теперь с сыном не сделать без соглядатаев! Но остыла быстро – пусть так. Теперь бы дождаться возвращения Эрвара и сказать, что весь их уговор, вся придумка с тем, чтобы княжича отбить у остёрцев, останется только в словах. Пусть. Так ей спокойнее житься будет. А там, глядишь, всё разрешится и Радан вернётся к ней по воле Чаяна.
Но прошёл день до вечера самого, красноватого, залитого ответами багряного заката, что протягивал по небу своё полупрозрачное полотнище едва не до другого края. А Эрвар с дружиной своей так и не приехал. Зимава отвлеклась на сына, забылась в хлопотах и возне, совсем обычной, какая была раньше в Велеборске. И потому очнулась лишь перед сном самым, когда уж косы расплела и гребнем редким расчесала волосы, сидя на краю своей лавки. Она повернулась к Оляне, которая складывала рушник после того, как протёрла им миски.
– А Эрвар так и не возвращался сегодня? – подумала, может, что просто не довелось встретиться.
Подруга посмотрела на неё, приподняв бровь и плечом дёрнула недовольно.
– Уж не знаю, куда ты его отправила и где он запропастился, но нынче не приезжал.
Зимава так и руки опустила на колени, а после провела ладонью по груди, которую словно тисками сдавило. Что ж такое творится? Если одно налаживается, так обязательно в другом приходится худо.
Оляна скоро улеглась, а Зимава ещё полночи прислушивалась к звукам во дворе, надеясь вот-вот услышать топот копыт и голоса варягов, что дали бы понять, что все тревоги были пустыми. Но всё ж сморила и её усталость после суматошного дня, хоть она и хотела бы ещё отодвинуть утро, наслаждаясь мыслью о том, что у них с сыном есть ещё целый день впереди.
Но утренняя заря, ранняя после недавно отгремевшего повсюду Ярилиного дня, не собиралась задерживаться в угоду людским заботам. Пролился свет её в хоромину сквозь приоткрытое окно. Ворвались первые голоса проснувшихся кметей и отдалённый шум веси. Зазвенел где-то у стены одинокий комар, раздражая и заставляя то и дело взмахивать рукой, отгоняя его. Зимава всё ж встала, потеряв надежду подремать ещё немного.
Она быстро собралась, не желая больше терять время, которое можно было бы провести с Раданом. Но всё ж, как пошли они вместе к реке – прогуляться, половить бабочек да посидеть на траве, щурясь от ласкового светила – она всё ж заглянула в соседнюю избу и справилась, не появлялся ли ещё Эрвар. Кмети, мрачно на неё посматривая, только головами замотали.
Стараясь не думать пока о словно провалившемся сквозь землю варяге, Зимава взяла Радима за руку и повела прочь от погоста, прислушивась к неспешным шагам остёрцев, котрые без присмотра их оставлять вовсе не собирались, а потому сопровождали повсюду.
Минул день ещё быстрее, чем предыдущий. Зимава и готова была сковать сына объятиями и не отдавать больше никому, не отпускать в Остёрск, да некуда было ей деваться. Да и лучше пусть так будет – спокойнее. Не придётся переживать о возмездии от Чаяна, о погоне. Не вздрагивать и не шарахаться от каждой тени, куда бы ни завела дальше жизнь. А всё рано или поздно образуется. Верно, надо было то понять ещё как княжичи в ворота Велеборска въехали, не тревожить судьбу, не ворошить – и тогда на душе было бы сейчас легче. Да всего сделанного уж не воротишь.
Наутро отбыли остёрцы обратно, позволив попрощаться с Раданом, сколько душа требовала – не торопили, не одёргивали, хоть и видом своим давали понять, что слишком испытывать их терпение и задерживать не стоит. Зимава проводила вереницу воинов, что окружали повозку, которая увозила сына прочь, пока не пропали они совсем из вида. Прослонялась она по веси целый день, будто сама не своя: вспоминала всё те мгновения, что с ним рядом была.
Заволновались на другое утро кмети совсем уж буйно. Собрались во дворе изб гостинных, чтобы решить, как быть дальше: ждать возвращения Эрвара и людей его или отправлять кого на поиски их. Беспокоилась и Оляна, то и дело в окно выглядывая да причитая:
– Что ж случилось с ним такого? Не Леший же их проглотил?
Может, и Леший, – думалось в ответ на её ворчание. Для него варяги, верно, лакомые, что печиво с маком и мёдом: уж их души давно заблудшими стали за то время, что служили они наёмниками далеко от своих земель. Таких только в чащобу и заводить да губить на потеху. Но только думалось, что вовсе не Хозяин леса их умыкнул. Может, сила гораздо более злая, чем он, а может, дела какие, о которых Эрвар княгине своей сказать не соизволил.
Пришлось почти день ждать их: никто из кметей Доброговых так за ними и не поехал. Решили выждать ещё немного. И вот, когда уж надежда увидеть их почти растаяла, показался отряд на подъезде к гостинным избам, на тропе той, что с другой стороны веси к ним подбегала, выскакивая покрытой бурой хвоёй лентой откуда-то из его недр.
Зимава, о том прослышав, тут же во двор выскочила, пригляделась и обомлела тут же, ровно так, как опешили и кмети, вышедшие встречать заморских соратников. Не сразу в глаза бросилось, а когда подъехали они чуть ближе, что в отряде из людей убыло. Да и те, что возвернулись, выглядели потрёпанными хорошенько. Многие ранены оказались, перевязаны кое-как. Руки у некоторых стягивали повязки тугие, у кого бедро, а то и плечо. Один лишь Эрвар, который ехал, вестимо, впереди всех, оказался, как будто невредим: да тут и удивляться нечему. Мало кто с ним потягаться мог в деле ратном.
Зимава так и бросилась к нему, едва не спотыкаясь о камни и собственный подол, который поддёрнуть пришлось. И бились слова в груди, которые произнести хотелось тут же, да боялась она услышать ответ. Эрвар поймал её за плечи, пока совсем уж на него не налетела, махнул рукой людям своим, которые спешивались уж, добравшись до изб – идите. Да те всё ж задержались, как окружили их кмети, расспрашивая, какая-такая нелёгкая задержала на столько дней.
– Здравствуй, Зимава, – проговорил варяг хрипло.
– Где пропадали? – она обвела взглядом его перепачканное тёмными разводами подсохшей крови и пыли лицо.
– Поручение твоё выполняли, – он хмыкнул невесело.
Она посмотрела ему за спину, ожидая, как появится из леса ещё всадник, который вёз бы на седле Радана, а то и повозка его. Но нет. Тенистая глушь хранила тишину и переливалась только светлыми пятнами гуляющих средь ветвей лучей Ока.
– И что же?
– Остёрцы сильны оказались. Не зря их кашей по утрам в детинце кормят, – Эрвар повёл, видно, ушибленным крепко плечом.
И заметно тут стало: едва на ногах стоит от усталости, да не торопится отговориться и пойти отдыхать. Хранит что-то внутри, что сказать ещё надобно.
– Увезли его? – Зимава облегчённо улыбнулась. – Ну и пусть. Я всё равно хотела сказать тебе, чтобы не нападали на них. Так лучше. Ему не плохо там вовсе. Можно и подождать. Уверена, что Чаян…
– Убили его, Зимава, – уронил варяг. – Случайной стрелой. Не хотели мы, чтобы пострадал он, за так случилось. Забрать хотел тело, тебе привезти. Да остёрцы быстрее нас поспели. А люди мои преследовать их отказались. Потрепало нас. Сама видишь.
Зимава выпрямилась, шаря взглядом по лицу Эрвара. Вливались слова его в уши, да всё казались вздором одним. Не могло так случиться. Не могло. Она же в руках Радана не третьего дня держала… Обнимала, гладила по вихрам волнистым, нежным, что цыплячий пух. А сейчас понять нужно, что нет его больше?
Она вцепилась в локти Эрвара. Он говорил ещё что-то, может, успокоить пытался, может, объяснить… Но Зимава, видя теперь перед собой лишь размытые пятна вместо лиц, изб и леса, слышала только стук сердца собственного – какой-то глухой, медленный, словно хотело оно уже остановиться.
– Зимава… – прорвался оклик варяга.
Она оседала в его руках прямо на землю. Валилась кулём таким тяжёлым, будто набитым камнями. Но сил в теле вовсе не осталось, чтобы на ногах устоять. Эрвар пытался её удержать, да как будто и не мог. Ползла по ладоням ткань его рубахи, слепило небо будто в насмешку – ясное. Зимава всхлипнула, задыхаясь, и лишилась чувств.
Глава 4
Не хотели долго братья задерживаться в Остёрске, который вдруг стал к ним холоден и неприветлив. Только княгиня одна, кажется, не хотела от себя сыновей отпускать, хоть и понимала тоже, что рано или поздно уехать им надо будет: иначе без Сердца никто больше их не признает за наследников Светояра. А вот остальные, похоже, только и ждали пока братья отсюда уберутся уже. Словно, проживши здесь столько лет, они оставались под одной лишь защитой князя.
Елица на Чаяна сильно осерчала: мало того что облапил бесстыже в Калиногосте, так после ещё и невестой своей без согласия назвал при всех! А потому она старалась с княжичем нигде не встречаться, хоть он того и хотел. Сколько раз просила она Вею, чтобы та отваживала его от двери и напрямую говорила: княжна видеть наглеца не желает. Чаян сопел гневно, прорваться в горницу пытался, но наперсницу, конечно, сильно не теснил, хоть и мог силой-то своей её легко в сторону отодвинуть.
А нынче утром, всё ж оттолкнув слегка Вею, протиснулся одним плечом и сказал громко, заглядывая внутрь:
– Негоже так, Елица. Поговорить надо бы, – он отступил, когда женщина вновь на его пути встала. – Прошу. Прогуляемся нынче у озера. Всё мне выскажешь.
Так и не дождавшись от Елицы ответа, княжич вздохнул и, перестав сопротивляться рьяному напору Веи, ушёл. Она глянула на дверь, когда наставница ту закрыла, и снова отвернулась к окну, у которого и сидела, наблюдая бездумно, как снуёт челядь по двору, будто бы чуть напуганная после того, как стол княжеский занял нежданно-негаданно Знаслав.
– Может, всё ж поговоришь с ним? – Вея подошла и села на лавку рядом. – Вон как мается, бедный. С лица даже сошёл как будто.
– А нечего было меня невестой без воли моей называть перед всеми людьми, – фыркнула она. – Я ему согласия ни на что не давала. Да и есть у него невеста, оказывается…
– Да разве ж то невеста… – наперсница осеклась под резким тяжёлым взглядом Елицы.
– Мало мне нелюбви Любогневы, так он ещё под гнев бояр своих подставляет.
– Ну, хочется ему, чтобы ты невестой его была, – Вея всплеснула руками. – Разве ж в том его укоришь?
– А чего это ты его защищаешь? – Елица взглянула на женщину с подозрением. – Что же он? Когда другом мне успел стать, когда любым?
– Но поговорить-то ты с ним можешь. Там и скажешь всё то, что мне сказала.
Елица повела плечами, глядя, как вышедший из женского терема Чаян идёт через двор, лохматя волосы пятернёй. Рассердился крепко: то ли на неё, то ли на себя больше. Может, и правда, стоит его выслушать? Бегай, не бегай, а в путь вместе снова отправляться, как Радан вернётся в детинец. Так уж княжич решил, что возвращения сына Зимавы дождётся и приглядит-распорядится, чтобы тут его не обижали. А в дорогу лучше, верно, с лёгкой душой отправляться, чтобы не висело между ними никаких недомолвок, которые так и стягивали будто бы шею с того вечера в Калиногосте, когда многое себе княжич позволил, да потом вид сделал, словно не случилось ничего.
Чаян как будто прознал о её размышлениях, а потому после обедни послал отрока своего Радая к Елице снова – выведать, что она решила. Мальчишка, ожидая ответа, долго переминался на пороге светлицы под взглядами женщин, которые рукоделием в этот миг здесь заняты были. Елица помолчала, конечно, после его вопроса – и отрок даже вспотел слегка от напряжения.
– Хорошо, – сказала она наконец. – Передай Чаяну, что встречусь с ним.
Парень кивнул и поспешно скрылся за дверью.
Вечером, как снова пришёл посыльный от княжича, Елица прихватила с собой Вею и пошла за ним, отложив все дела до завтра. Радай проводил её до ворот детинца, где ждали уже лошади запряжённые. Наставница хмыкнула насмешливо, переглянувшись с Елицей: видно, ещё одного человека на прогулке Чаян никак не ждал. Он уже стоял тут же, держа под узду своего коня. Заметив Вею, помрачнел, конечно, но смог всё же натянуть на губы приветливую улыбку.
– Я с тобой хотел поговорить, Елица, – вздохнул с сожалением, уже собираясь отослать женщину прочь. – Но никак не со всем теремом вашим.
– А Вея ничем нам не помешает, – она качнула головой упрямо. – И от неё я ничего скрыть не хочу. Да и тебя это как-то урезонит малость, если вздумаешь руки свои распускать.
Чаян осерчал немного, похоже, но перечить не стал. Махнул рукой отроку, который всё ещё поблизости околачивался, и сказал что-то тихо. Мальчишка кивнул и умчался. А скоро выкатил к воротам повозку небольшую запряжённую – как раз только троим туда и поместиться. На облучёк вскочил сам Радай, Чаян помог подняться в неё Елице и Вее, улыбнувшись наперснице нарочито ласково.
Выехали они в посад шумный, а скоро и вовсе за околицу, через весь тихую и малолюдную уж по вечернему часу. Проскакали по застывшим после дождя колдобинам широкой дорожки, что бежала от стен Остёрска вдоль рва сначала, а потом выворачивала к реке. Недолго пришлось до озера того добираться – их тут было очень много: обширных и маленьких, словно запруды.
Но то, что лежало сейчас впереди, раскинув блестящие воды далёко во все стороны, было большим: другой берег его терялся где-то вдалеке тонкой тёмной полоской растущего по берегу леса. Елица, как остановилась повозка, тут же сама наземь спрыгнула и пошла к воде, любуясь тем, как золотится спокойная гладь светом приближающегося заката.
– Вот хитрый какой, – усмехнулась за спиной Вея. – Знал, куда везти.
Чаян фыркнул тихо на её слова с заметным самодовольством. И быстро нагнал, пошёл рядом, пока ничего не говоря. Наставница осталась всё ж в стороне вместе с отроком. Тихо курлыкали птицы в зарослях молодой осоки, что едва только выглядывала ещё из воды. Но стоило приблизиться к ним – смолкли. Вспорхнул пёстрый кулик поодаль и снова скрылся в траве, метнувшись вдоль берега.
Елица остановилась, неспешно, с наслаждением вдыхая сырой воздух, что перетекал прохладными потоками над озером, трогал осторожными пальцами камыши и рогоз.
– Нравится? – тихо спросил Чаян, выждав пару мгновений.
Елица повернулась к нему, обвела взглядом лицо, спокойное, умиртворённое даже, словно края родные, с детства знакомые, умели унимать любую бурю в его душе.
– Красиво у вас, – она вновь посмотрела в даль. – Так и не скажешь, что Сердца вы лишились. Будто бы всё, как обычно. Как и у нас.
– Так мы ж тут не в чаще лесной живём, не лычаки одни с весны до осени носим, – княжич пожал плечом. – Мы и есть – такие же, как и вы. Только трудностей нам выпадает, наверное, больше. И я хотел бы избавить людей, которые страдают везде, где ни появились бы, от этой недоли… – он помолчал немного. – И хочу, чтобы ты была рядом, Елица. Не потому что ты княжна и наследница Борилы.
Она открыла было рот, чтобы возразить что-то, но Чаян поднял руку, останавливая. Она выждала чуть, выслушав несколько собственных быстрых вдохов и выдохов. И всё же ответила:
– Меня ты забыл о том спросить. Разве гоже мне сходиться с тем, кто воевал с моим отцом так долго? Столько людей погубил в княжестве. Земли разорил по весне. Всё забылось, думаешь?
Чаян покривил губами, будто выслушал в очередной раз то, что гнал от себя постоянно. Да кто из них сейчас мог бы похвастаться поведением праведным, тем, за которое не стыдно ни перед кем?
– Отец твой тоже разорил наши земли. Только по-другому. И людей своих сам погубил, когда не захотел возвращать отцу то, что ему по праву принадлежало. Но я не о том хочу от тебя услышать. Не об ошибках наших родичей, за которые нам выпало расплачиваться. Услышать хочу, согласишься ли моей женой стать? Как скину я проклятие. Как сватовство вновь станешь принимать.
Он осторожно коснулся кончиками пальцев ладони Елицы, задержал на миг, выжидая, что делать станет. Она отстранилась – и княжич кулак сжал, а по лицу его, сглаженному мягким светом, что путался в его светлой бороде, в прядях, почти кучерявых, пробежало нечто на боль похожее.
– Я не могу тебе ничего сказать, Чаян, – Елица сделала шаг в сторону, разрывая самую тонкую, связь и не позволяя выстроить её вновь. – Слишком быстро всё. Слишком торопишься ты, хоть и не знаешь меня вовсе.
– Знаю, – княжич покачал головой. – Будто всю жизнь. Тогда скажи мне, что я надеяться ещё могу. И того мне станет достаточно.
Елица вздохнула тихо, набрав перед тем полну грудь воздуха. И билось в этот миг внутри что-то, взмахивало трепещущими крыльями, тревожно, словно от опасности скрыться хотело, да вырваться не могло. Растекалась по телу дурнота от волнения, и Елица с горечью и досадой понимала, что не может сказать сейчас Чаяну резкое “нет”. Но и подтвердить его надежды – тоже. Так и молчала она, наблюдая, как подкатывает к самым ступням озёрная вода, гладит песчаную полосу берега, смывает с него обломки веточек и мелкие камушки, а после возвращает, словно извиняется за шалость.
Чаян выждал немного, позволяя обдумать всё, а после пошарил на поясе и вынул из кошеля что-то блестящее. Елица невольно скосила глаза: он держал, перекатывая в пальцах, обручье серебряное, в пядь шириной с узором в виде Макоши и всадников её по обеим сторонам. Тонкая работа, выполненная явно человеком, который смыслил в обережных знаках многое.
– Коли ничего мне больше сказать не хочешь, то уж прости меня за всё. За всё, чем обидел тебя. И вот, – он протянул обручье. – Коли решишь вдруг, что я сгожусь тебе в мужья, то надень просто – и я пойму всё.
Холодное украшение легло в ладонь, которую Елица протянута почти неосознанно. От мысли, что может прийти такой день, когда доведётся надеть его, становилось как-то горячо в голове. Ещё несколько лун назад она и подумать о том не могла бы. А сейчас… Разобраться бы в том, что Макошь ей нитями на судьбе напутала. А там и видно станет.
Пока она подарок Чаяна спрятала от глаз Веи – а то неровен час расспрашивать примется да домысливать на свой лад то, что Елица говорить ей не захочет. А коли одна баба знает, так и все, посчитай. И без того её почти что замуж за княжича выдали, а там и вовсе спасения от сплетен не будет.
– Спасибо. Но то, что я приняла его, не значит ничего, – всё ж решила уточнить Елица.
Чаян покивал и вдруг опустился наземь, сложил руки на согнутые колени и в озёрную, уже подёрнутую к вечеру туманом даль уставился.
– Езжай обратно. Я сам до детинца доберусь, – бросил отстранённо.
Как будто осерчал люто, несмотря на все объяснения. Словно уязвила Елица его самые лучшие чувства. Она медленно пошла обратно к повозке, слушая ещё его дыхание ровное, хоть и рассерженное, а после – шорох травы под ногами и тихий плеск воды.
Радай, кажется, вовсе не удивился решению Чаяна остаться на берегу, молча сел на облучок снова, перестав гонять веточкой муравьёв на тропинке, и к городу резво повернул. А Елица не удержалась – обернулась всё ж на княжича, пока ещё не скрылись в лесу. Он сидел, уперев лоб в ладонь, крепко о чём-то задумавшись. И как будто даже жаль его стало на миг: ведь ехал в Остёрск с надеждами на то, что князем станет, а вот теперь он такая же неприкаянная душа, как и она. И, верно, остаётся одно: вместе путь этот продолжать да искать ответы, которые могли бы жизнь их снова вернуть в привычное спокойное русло. Но только она, как и река, вечно текущая и обновляющая воды, прежней уже никогда не станет.
До Остёрска добрались, как смеркаться уж начало. Наполнила воздух зыбкая мгла, перетекали в ней, словно в киселе, голоса сверчков и птиц, что уже скоро должны были смолкнуть. И всё было, кажется, спокойно, да навстречу повозке выскочил, едва под копыта не попав, отрок совсем ещё юный. Елица-то и своих в Велеборске не всех по именам знала, а тут и вовсе.
Он выпучил глаза, схватился за повод мерина, который, напугавшись больше, чем он, теперь недовольно пофыркивал и прядал ушами.
– Княжна, – выпалил мальчишка, выглядывая из-за лошади. – Скорее, твоя помощь нужна.
Она тут же из повозки выбралась, гадая, зачем понадобиться кому-то могла, да ещё и так скоро. Махнула Вее – в горницу иди. Но не успела ещё отрока ни о чём расспросить, как вышел со двора дружинного навстречу Леден, оглядывая всех, кто возле повозки сейчас стоял.
– А Чаян где? – бросил сухо, без приветствия, хоть и не виделись ещё сегодня. – Вы вместе с ним уехали, кажется?
И такое негодование страшное вдруг в груди вспыхнуло, как не было в мгновения самых страшных обид на старшего Светоярыча. Но и в глазах Ледена сейчас плясали злые искры, словно крошево льдистое пересыпалось. А может, просто казалось так. Но княжич был явно рассержен чем-то. Уж тем, что случилось, или прогулкой Елицы с братом?
– Чаян остался. Решил один побыть, – ответила она в том же духе.
Леден и брови приподнял слегка, внимательно оглядывая её лицо. И, кажется, успокоился даже немного.
– Идём, тут без тебя, знать, не справиться, – он повернул к терему, безмолвно приказывая за ним идти.
Елица и пошла, едва на бег не сбиваясь, чтобы догнать его – таким широким шагом он шёл, вовсе не заботясь о том, что она отстаёт.
– Так что случилось-то? – спросила, как сумела с ним поравняться.
– Радана привезли недавно. Можно сказать уж, только что, – Леден заложил руки за спину и опустил на неё взор. – Ранен он сильно. Говорят, почти в себя не приходит. Мучается всё, жар у него.
Елица так и ухватила княжича под локоть: колени её подкосило прямо на ходу. Леден поймал за руку, сжал в ладони своей, обдав до локтя лёгкой прохладой. Потянул за собой вверх по всходу и отвёл внутрь терема. И всё это время Елица даже слова вымолвить не могла лишнего: до того страшно стало за Радана. Как случиться такое могло?
– Кто ранил-то? – всё ж спросила она, пока шли до нужной хоромины.
– Кмети говорят, после встречи с Зимавой по дороге на них варяжья ватага налетела. Да быстро они отхлынули, как поняли, что совладать не смогут. Наверное, Радана забрать хотели. Да сами же и ранили случайно.
– Варяги? – Елица сильнее сжала пальцами ладонь Ледена, за которую так и продолжала цепляться. И отпускать её не хотелось. – Откуда?
– А как ты думаешь, откуда им рядом с княгиней взяться?
– Эрвар?
Леден кивнул только. На миг он приостановился перед дверью и открыл её, пропуская Елицу внутрь. Душно тут было, травами пахло и раной несвежей – едва заметно, сладковато. Хлопотали в полумраке две челядинки, заменяя воду в кадке, что стояла у лавки, на которой лежал, вытянувшись, Радан. Мальчик не шевелился, только дышал рвано и часто. Иногда грудь его замирала на миг – тогда внутри аж ёкало – вдруг не начнёт вздыматься снова?
Елица быстро подошла к нему, одеяло отогнула и осмотрела рану, что осталась в боку Радана, едва затянутая зыбкой коркой, воспалённая, даже чуть потемневшая на рваных краях. Наконечники на стрелах, видно, хитрые были. Да много раз она слышала, что ватажники с севера, затерявшись в дружине Борилы, исподволь служили Эрвару одному, его приказы выполняли. Да Зимавы, вестимо. И порой они сражались нечестно, подло, используя как раз вот такие уловки: если и ранил стрелой, хлопот этим много доставил, потому как наконечник достать сложно. Да только кабы знали они, что этим могут и невинной вовсе душе навредить.
– В ближайшей веси от места того, где напали на отряд наш, лекарка вынула стрелу. Травками залечить попыталась, но плохо помогло, – снова заговорил Леден, остановившись рядом. – Вот его сюда и повезли. Решили, что наши лекари всяко лучше.
– А я чем могу помочь? – едва ворочая онемевшим языком, пробормотала Елица. – Я ж не лекарка, не знахарка и не травница.
– Заговаривать раны ты умеешь, кажется, лучше многих, я слыхал, – в голосе княжича послышалась ободряющая улыбка. – Помогать можешь там, где лекарки не могут.
– Ты выдумал всё, – Елица повела плечом. – У тебя другое было…
И вдруг легла его ладонь рядом с шеей, сжала слегка – и по спине пронеслась дрожь лёгкая – не от холода вовсе или страха. Захотелось вдруг вынуть из кошеля обручье, что подарил Чаян и показать ему, спросить, что он о женитьбе брата думает? Увидеть на его лице хоть какие-то ответы. Елица слегка склонила голову к его руке – да не коснёшься ведь.
– Я не выдумал. Этот ты в себя веришь мало. Ты посмотри, может, поймёшь чего? Как помочь можно.
Елица, отогнав челядинку, села рядом с лавкой, где лежал Радан. Попробовала заговор простенький, чтобы на рану его наложить, успокоить хворь, что растекалась уже во все стороны от неё по телу. Но не нашла отклика даже самого малого, словно душа мальчика, жива его внутренняя, забились уже куда-то очень глубоко, готовясь совсем уйти. И пустота такая расплескалась в груди от понимания этого – холодная, гулкая. Елица отдёрнула руку.
– Я не могу. Он… – слова вдруг закончились все разом.
Она смотрела в неподвижное, бледное лицо Радана, так ясно, как никогда ещё в жизни, понимая, что помочь ему и правда не сумеет. Не дотянется. Заканчивается её власть там, где жизнь ещё теплится, где стремится ростком хотя бы самым малым к свету – протяни руку, помоги словами сильными – и вызволишь. А тут всё погрязло во мраке и, кажется, потекла уже душа маленького княжича к реке Смородине.
– Что? – переспросил Леден.
Она встала резко и тут же попала в оковы рук его, что схватили за плечи. Елица и хотела бы вытряхнуть из души тот сор безысходности, которым она наполнилась – как из мешка старого пыль – а не могла. И слёзы застыли в глазах жгучие – не разреветься бы. Леден встряхнул её легонько, призывая посмотреть на него.
– Я не смогу. Не смогу дотянуться.
– Если ты не сможешь, то некому больше, – укорил её княжич за слабость невольную и сомнение.
Она всё ж посмотрела на него. Скользнула по губам Ледена едва заметная улыбка – дух её поднять хоть немного. А ладони его легонько потёрли плечи – вверх и вниз. Елица прищурилась, всматриваясь пуще, и вдруг едва не вздрогнула от догадки смелой, но пока что неверной. Она обхватила его лицо так резко и неожиданно, что княжич едва назад не прянул. Но замер в ожидании, слегка, кажется, побледнев. Елица погладила его колючие щёки большими пальцами, улыбаясь невесть чему. И почувствовала внутри него знакомый уже холод, которого исподволь стала опасаться немного меньше с той ночи в пещере, хоть и понимала, что вреда он может причинить много, если в недобрый миг с ним столкнуться.
– Еля, – хрипло сказал Леден, видно, не понимая её совсем, но не отстраняясь. – Скажи хоть что-нибудь, иначе…
– Ты можешь ему помочь.
Княжич нахмурился и всё же отступил, выскальзывая из её рук, оставив на ладонях будто изморозь тающую. Елица шагнула за ним. Как бы объяснить теперь смутные свои ощущения, как бы указать дорогу верную, по которой ему пройти нужно, чтобы помочь Радану. Да и захочет ли?
– Ты шутишь, – покачал головой Леден. – Я никому не могу помочь. Особенно к жизни вернуться. Не для того меня Морана в Явь возвращала.
– А для чего?
– Чтобы больше жизней в её мир отправил.
– Так то любой воин может. А ты – особенный. Ты в Навь ходить можешь, и в Яви живёшь. Между мирами находишься постоянно, а не замечаешь того, потому что привык.
Леден, похоже, бежать из горницы передумал: прислушался да призадумался крепко. Не всякий раз легко можно осознать то, что изо дня в день сопровождает, словно дыхание собственное. Кабы каждый задумывался над тем, как оно – ходить – так и спотыкаться бы стал на каждом шагу.
– Особенный, – хмыкнул он наконец. – Так если по грани хожу, чем выручить могу мальчишку?
– Укажи ему верный путь – назад.
Елица подошла снова и осторожно взяла его ладони, пытаясь хоть немного почувствовать в нём этот надрыв, его незаживающую рану, что осталась с самой юности. Призвала на помощь Макошь и силу её всетворящую, силу Матери Земли. Первый раз она хотела понять другую его сторону, стараясь отринуть страх перед ней. И, кажется, начала вдруг проваливаться будто бы в песок мокрый, погружаться медленно всем телом.
– Ты только подскажи мне. Подскажи, Еля, – Леден склонил голову, всматриваясь в глаза её неподвижно – словно тонул. – А я…
Он положил осторожно ладони ей на талию и к себе чуть привлёк, на полшажочка. Сердце дрогнуло, обдавая всё тело душным трепетом. Елица провела по скулам княжича вверх, расчесала пальцами волосы на висках. И он обволок её сильнее – собой как будто, силой своей внутренней, дарованной Мораной. Так, верно, умирают во сне. Затихает всё внутри, угасает, а разум в этот миг качает на волнах сновидения: спокойного ли, страшного – не важно – может, и того, и другого вместе. Как сейчас хорошо было смотреть в глаза Ледена, чувствуя тяжесть его рук, чувствуя, как поглаживает он мягко поверх ткани, и в то же время не по себе становилось смутно.
Качнулась ткань платка и подол лёгкий – рубахи, как открылась дверь в хоромину. Леден отпустил Елицу, а она – его – и вдохнула наконец. Обжёг сухой душный воздух гортань и глаза будто песком присыпало. Кололо легонько кончики пальцев, точно держала она в них только что вынутую из подклета холодную крынку молока. Она обернулась медленно, словно перестала телом своим владеть и заново к нему теперь привыкала.
Чаян стоял у двери, дыша тяжко, будто бежал-торопился сюда от самого озера. Окинул взглядом брата поначалу, а после и Елицу – да кулаки сжал.
Елица уж и приготовилась вразумлять его, гнев унимать от того, что неверно он всё понял увиденое. Да не пришлось.
– Что, совсем плох мальчонка? – покосился княжич на Радана, который и не шевельнулся ни разу за всё это время.
Странно, что Чаян так скоро вслед за Елицей в детинце оказался. Да, похоже, простояли они с Леденом здесь дольше, чем им обоим привиделось.
– Совсем плох. Но надеюсь, что лучше будет, – спокойно ответила Елица.
И сил не было сейчас ни на одно слово лишнее. Она была теперь в этой хоромине, и в то же время как будто осталась частью своей в теле Ледена, словно пленил он её, забрал себе – и сейчас стоял рядом, молчал, и взгляд его был отстранённым и мутным.
– Это как же? – Чаян свёл брови, вопросительно рассматривая братца: верно, заметил, что с ним творится что-то неладное.
– Леден ему поможет. Вызволит с грани между мирами. Выведет с берега Смородины, – словно чужие слова произносила Елица. Словно говорил сейчас за неё кто-то более в этом сведущий. Макошь или Морана то была? – Я живу свою ему отдала. На время. Так легче ему будет за Явь удержаться и Радана вывести.
– Живу отдала? – мгновенно взъярился княжич, уже было успокоившись. Шагнул к ней, да Елица отшатнулась. – С ума сошла? Он сожрёт всё, не вернёт потом!
– То я решу, тебя не спрошу, Чаян, – ответила твёрдо. – Ты жизни моей не хозяин. И ничьей! Уразумей уж. А по-другому не могу брата спасти. Только через него.
Чаян вздохнул резко, словно рвались с губ его слова недобрые, злые. Точно кулаком наотмашь ударил он Ледена взглядом, да тот и с места не двинулся, погружённый глубоко в себя – только повернул чуть голову, склонил, приглядываясь к брату. И казалось сейчас, что кинется на него одним прыжком, раздавит, размелет в пыль той мощью, что явственно перетекала в нём. Будто жива Елицы наполнила его такой бурей, которую не удержать.
– Мешаешь только. Сгинь, – бросил он веско. – Без тебя разберёмся.
Чаян и воздух втянул шумно, дрогнула верхняя губа его в недобром оскале, но – удивительно! – он просто развернулся и прочь вышел. Елица, удивлённая тем немало смотрела ему вслед ещё пару мгновений.
– Что делать – рассказывай, – почти шёпотом проговорил Леден прямо над плечом.
Мазнуло его дыхание по виску – а пальцы самыми кончиками коснулись платка её у затылка – и не почувствуешь, может, если ждать не будешь. А она ждала, хоть и не задумывалась о том. Ведь сейчас они словно нитями тонкими да вместе спутанными связаны до самого мига, как разорвать их придётся – и потому Ледена тянуло к ней, будто к части своего собственного тела. И хотелось – стыдно признаться даже самой себе – чтобы так всегда было.
Елица шагнула вперёд – к лавке, где лежал Радан, сглотнула слюну липкую и горькую, будто полыни пожевала.
– Я направлю тебя, а ты должен его увидеть и назад позвать. Тогда и рана начнёт затягиваться.
Она присела на корточки перед постелью княжича и рукой махнула Ледену – рядом садись. Тот повиновался, не сводя с неё взгляда заворожённого. И дышал он сейчас так жарко, полной грудью, словно надышаться не мог.
– Что творится со мной, Еля? – всё ж спросил, хоть и не хотел, верно.
– Пройдёт, – она отвернулась, чтобы не видеть его одухотворённого лица.
А то и сама ведь проникнется. Взяла прохладную ладошку Радана в свою, стиснула крепко. Хоть и жар его мучает, а тело уж пустеет, не держит тепла и жизни. Другую руку мальчика она вложила в пальцы Ледена. И вновь облепила со всех сторон словно земля, дождями пропитанная. Влажная, холодная – от неё зябло всё до костей самых. Плеснуло в лицо водой – ни холодной, ни тёплой – никакой. Лишь осталось дыхание Смородины, бегущей нынче где-то рядом, каплями тяжёлыми, дорожками тонкими, что, стекая, тревожили самые мелкие волоски на коже. И вкуса у воды этой тоже не было. Как не было вкуса у смерти. Хоть у каждого она своя.
Мелькнуло светлое пятно незапятнанной ошибками и печалями души, остановилось вдалеке, покачиваясь, словно растворяясь. То принимало оно очертания мальчишеской фигуры, то снова расплывалось – ещё немного, и поздно станет.
“Зови”, – прозвучал в голове голос, свой и чужой как будто.
Елица сжала крепче маленькую ладошку княжича. А её вдруг оказалась похожа на лапку птичью – такая сухонькая, тонкая. Жива внутренняя вдруг вся хлынула в Ледена, который рядом сидел, не отвечая и не уходя. Застлало взор фигурой высокой и тёмной, что осколок зимних сумерек. Елица отшатнулась от неё, испугавшись – и совсем перестала видеть хоть что-то, словно кувшином тонкостенным упала на камни и разбилась.
Очнулась она словно в колыбели, в которую запихнули её неведомо какой силой и зачем. Тепло было, тесно, но и спокойно так, будто оказалась и правда в далёком прошлом, когда укачивала её матушка, напевая тихую песню. Не понимала она слов, лишь звучал повсюду, наполняя хоромину просторную, голос её – ласковый, самый приятный на свете. Елица не помнила матери до этого – та умерла, когда она ещё совсем мала была и не понимала, верно, ничего – остались только обрывки образов. Запах её, молока и трав, песня, почти неразличимая в вечерней тишине. “Не шали, Отрад, – всплеском строгим. – Спит Еля”.
Она протянула руки, как тянет младенец их к матери, узнавая знакомые черты её лица среди огромного мира – и нежданно обхватила вдруг шею крепкую и слишком широкую для женщины. Распахнула глаза и уставилась тут же на губы Ледена, которые были так близко – прямо перед глазами. А она продолжала тянуть его к себе.
– Отдал всё, что взял, – губы шевельнулись. Мелькнули белые зубы. И дыхание привычно прохладное скользнуло по лицу. – Но, если хочешь, ещё больше отдам, Еля.
Она подняла взор: серо-голубые глаза княжича улыбались, тая лёгкую насмешку. Тёплую, что капля мёда, которая тает в прозрачной воде. Елица отдёрнула руки – и Леден выпрямился, освободившись от неожиданно крепкой её хватки. Вот уж вцепилась – даже совестно.
– Прости, – она потупилась.
Что ещё сказать? Неловко так вышло. Елица села на лавке, на которую её уложил, верно, тоже Леден. И оказалось, что в горнице своей уже – а за окном ночь прозрачная, сиреневая – летняя.
– Не за что извиняться, – он всё же провёл по шее ладонью, чуть потянул её, поглядывая с притворным укором.
– Получилось?
Леден кивнул. Качнулся на его лице свет лучин, делая глубже следы усталости на нём. Елица-то, хоть и в беспамятстве, да отдохнула немного. А он ещё не спал, хоть час совсем уж поздний. Кашлянула тихо Вея, которая тоже, оказывается, здесь была. И по щекам вовсе румянец горячий растёкся: всё видела. Подумает ещё, что на княжича с ласками кидалась.
Тот встал с пола, где сидел, оказывается, у лавки её. Давно? Или не слишком долго ждать пришлось, как в себя она придёт снова? Одёрнул рубаху, чуть влажную, верно, от пота – да и не удивительно. Каких усилий стоило ему вытянуть Радана от реки, что звала его, увлекала в Нижний мир. Качнулся в воздухе запах его острый, но не сказать, что неприятный – мужской. Стали, ночи душной, грозы, что закипала в чёрных тучах на дальнем окоёме. И кожи, влажной и липкой – Елица чувствовала её под ладонями, когда обнимала его.
– Спасибо, княжна, – Леден шагнул к двери, стараясь не смотреть на неё, сколько бы она ни пыталась поймать его взгляд.
