Она направляла его, и они молча ехали около десяти минут.
– Сколько тебе лет? – спросила наконец девушка.
– Почти пятнадцать.
Шаса слегка преувеличил, а Аннализа сказала:
– Мне через два месяца исполнится шестнадцать.
Если до сих пор оставались сомнения, кто из них главный, сказанное девушкой помогло решить этот вопрос. Шаса подчинился ей, и она это почувствовала. Она прижалась грудью к его спине, словно подчеркивая свою власть, и ее груди, крупные и упругие, как резина, обжигали его сквозь тонкую хлопковую рубашку.
– Куда мы едем? – спросил он после очередного долгого молчания.
Они объехали бунгало стороной.
– Тише! Я покажу, когда доберемся.
Дорога сузилась и стала более неровной. Шаса сомневался, что по ней за последние месяцы кто-то проезжал или проходил, разве что мелкие дикие животные, которые все еще жили так близко от рудника. Наконец у подножия утеса дорога окончательно исчезла, и Аннализа соскользнула со спины пони.
– Оставь свою лошадь здесь.
Шаса стреножил пони и с любопытством огляделся. Он никогда не забирался так далеко. Похоже, они уехали не меньше чем на три мили от бунгало.
Здесь каменистый склон резко обрывался вниз, а земля была изрыта трещинами и ямами, заросшими колючим кустарником.
– Идем! – приказала Аннализа. – У нас мало времени. Скоро стемнеет.
Она нырнула под какую-то ветку и начала спускаться по склону.
– Эй! – предостерег ее Шаса. – Не надо туда ходить! Ушибешься!
– Да ты испугался! – поддразнила его она.
– Нет!
Насмешка подстегнула его, и он тоже полез вниз по щебнистому склону. Один раз Аннализа остановилась, чтобы сорвать с куста веточку с желтыми цветами, и они продолжили путь, помогая друг другу на опасных местах, пробираясь под ветками, балансируя на валунах и перепрыгивая через расщелины, как пара горных кроликов, пока наконец не добрались до дна ущелья и не остановились, чтобы перевести дыхание.
Шаса запрокинул голову и посмотрел на утес, возвышавшийся над ними, крутой, как крепостная стена, но Аннализа потянула его за руку, привлекая внимание:
– Это секрет. Ты должен поклясться, что никому не расскажешь, особенно моему брату.
– Хорошо, клянусь.
– Надо это сделать как следует. Подними правую руку, а левую прижми к сердцу.
Она торжественно приняла его клятву, а потом взяла за руку и подвела к поросшей лишайником груде валунов.
– Опустись на колени!
Шаса повиновался, и девушка осторожно отодвинула зеленую ветку, что скрывала за собой нишу между валунами. Шаса задохнулся и отшатнулся, едва не встав на ноги. Эта ниша оказалась чем-то вроде святилища. На полу были расставлены стеклянные банки, и стоявшие в них дикие цветы увяли и потемнели. За цветочным подношением лежала куча белых костей, аккуратно сложенных в маленькую пирамидку, а венчал ее человеческий череп с зияющими глазницами и желтыми зубами.
– Кто это? – прошептал Шаса, его глаза расширились в суеверном страхе.
– Горная ведьма. – Аннализа взяла его за руку. – Я нашла ее кости здесь и соорудила это магическое место.
– Откуда ты знаешь, что она была ведьмой?
По коже Шасы побежали мурашки, голос дрожал и срывался.
– Она мне так сказала.
Это вызвало в голове у Шасы такие пугающие образы, что он больше не стал ни о чем спрашивать; череп и кости и без того ужасали, но голос, что мог прозвучать из них, был во сто раз хуже, и у Шасы встали дыбом волосы на затылке и на руках. Он наблюдал, как Аннализа меняла увядшие цветы на свежие желтые цветы акации, а потом села на корточки и снова сжала руку Шасы.
– Эта ведьма исполнит одно твое желание, – прошептала она.
Шаса задумался.
– Чего тебе хочется? – Девушка потянула его за руку.
– А я могу пожелать что угодно?
– Да, что угодно, – кивнула Аннализа, нетерпеливо глядя ему в лицо.
Шаса смотрел на побелевший череп, и его страх угасал; он вдруг уловил некое новое ощущение. Словно нечто тянулось к нему, некое чувство тепла и знакомого уюта, какое он знал прежде, будучи младенцем, когда мать прижимала его к груди.
На высохшем черепе кое-где оставались клочки волос, похожие на коричневый пергамент, и местами – мягкие пушистые шарики, такие же, как на головах домашних бушменов, пасших молочных коров у станций отдыха на дороге из Виндхука.
– Что угодно? – повторил Шаса. – Я могу пожелать что угодно?
– Да, всего, чего тебе хочется.
Аннализа прислонилась к его боку, и она была мягкой и теплой, а ее тело пахло свежим сладким молодым потом.
Шаса наклонился вперед и коснулся белого костяного лба черепа, и ощущение тепла и покоя усилилось. Шаса осознавал доброе ощущение любви, слишком сильное, чтобы выразить его в словах, да, любви, словно за ним присматривал некто или нечто, глубоко заботившийся о нем.
– Я желаю, – произнес он тихо, почти как во сне, – я желаю огромной власти.
Ему показалось, будто что-то укололо кончики его пальцев, касавшиеся черепа, вроде электрического разряда, и он резко отдернул руку.
Аннализа разочарованно вскрикнула и одновременно отодвинулась от Шасы.
– Глупое желание. – Она явно была задета, но Шаса не понимал почему. – Ты глупый мальчишка, и ведьма не исполнит такое глупое желание.
Она вскочила на ноги и закрыла нишу веткой.
– Поздно уже. Нужно возвращаться.
Шасе не хотелось покидать это место, он медлил.
Аннализа окликнула его уже со склона:
– Идем, через час станет темно.
Когда он снова вышел на тропу, она сидела, прислонившись к скале, лицом к нему.
– Я оцарапалась!
Она произнесла это как обвинение. Они оба раскраснелись и тяжело дышали после подъема.
– Мне жаль, – выдохнул Шаса. – Как случилось, что ты поранилась?..
Аннализа подняла подол своей юбки до середины бедра. Одна из колючих ветвей зацепилась за нее, оставив длинную красную царапину на гладкой светлой коже внутренней стороны бедра. Царапина получилась неглубокой, но на ней выступила цепочка капелек крови, подобно ожерелью из крошечных ярких рубинов. Шаса уставился на них как зачарованный, а девушка снова прислонилась к скале, приподняла колени и раздвинула бедра, смяв юбку между ними.
– Промой ее слюной! – велела она.
Шаса послушно опустился на колени между ее ногами и намочил слюной указательный палец.
– У тебя грязный палец! – предостерегла его девушка.
– Что же мне тогда делать? – Шаса растерялся.
– Облизни… смажь ее языком!
Он наклонился вперед и коснулся царапины кончиком языка. Ее кровь имела странный металлически-соленый вкус.
Аннализа положила одну руку ему на затылок и погладила темные вьющиеся волосы.
– Да, вот так, очисти ее, – пробормотала она.
Ее пальцы погрузились в его волосы, она удерживала голову Шасы, прижимая его лицо к своей коже, а потом направила его выше, медленно отодвигая юбку свободной рукой, по мере того как его губы продвигались вверх.
А потом, заглянув между ее разведенных ног, Шаса увидел, что она сидит на собственном белье, белой ткани с рисунком из розочек. И тут до него дошло, что за те несколько минут, что Аннализа оставалась одна, она, должно быть, сняла трусики и подстелила их под себя как подушку на мягкой, покрытой мхом земле. Под юбкой на ней ничего не было.
Шаса резко проснулся, не понимая, где находится. Спиной он ощущал твердую землю, в плечо впился какой-то камешек, на грудь что-то давило, мешая дышать. Он замерз, вокруг стояла тьма. Престер-Джон топтался и фыркал где-то рядом, и Шаса увидел голову пони, силуэтом обрисовавшуюся на фоне звезд.
Внезапно он вспомнил. Нога Аннализы была перекинута через его ногу, а ее лицо уткнулось ему в шею; она наполовину лежала на его груди. Он оттолкнул ее с такой силой, что она с криком проснулась.
– Уже темно! – глупо воскликнул он. – Нас уже ищут!
Он попытался встать, но его бриджи оказались спущены до колен. Шаса ярко вспомнил, как девушка опытной рукой расстегивала их и спускала ниже бедер. Он резко натянул штаны и стал неловко застегивать ширинку.
– Нужно возвращаться. Моя мать…
Аннализа уже стояла рядом с ним, прыгая на одной босой ноге и пытаясь второй попасть в трусики. Шаса посмотрел на звезды. На горизонте сиял Орион.
– Уже больше девяти часов! – мрачно бросил Шаса.
– Не надо было засыпать, – уныло возразила девушка и схватилась за его плечо, чтобы не упасть. – Мой папа меня выпорет. Он говорил, что в следующий раз убьет меня.
Шаса оттолкнул ее руку. Ему хотелось поскорее убраться подальше от нее, но он знал, что не может.
– Это ты виноват! – Она наклонилась, подхватила у лодыжек трусики и натянула их до талии, а потом расправила юбку. – Я так и скажу папе, что это ты виноват. Он на этот раз хлыстом меня изобьет! Ох! Да он просто шкуру с меня спустит!
Шаса отвязал пони, руки у него дрожали. Он не мог думать отчетливо, оставаясь еще полусонным.
– Я ему не позволю. – Его голос прозвучал нерешительно, и галантность вышла неубедительной. – Я не позволю ему причинить тебе боль.
Похоже, это лишь разозлило девушку.
– Да что ты можешь сделать? Ты же просто ребенок! – Это слово, похоже, вызвало что-то еще в ее сознании. – А что произойдет, если ты сделал мне ребенка, а? Он же будет бастардом; ты подумал об этом, когда совал в меня свою штуку? – раздраженно бросила она.
Шаса обожгло несправедливостью ее обвинения.
– Ты сама показала мне, как это сделать! Я бы ничего и не сумел без тебя!
– Ни шиша хорошего теперь не будет! – Аннализа уже плакала. – Лучше бы нам просто сбежать!
Эта идея нашла отклик в душе Шасы, но он с неохотой отказался от нее.
– Пошли, – сказал он и подсадил девушку на спину Престер-Джона, а затем забрался позади нее.
Они увидели факелы поисковых групп на равнине под собой, когда обогнули выступ горы. На дороге тоже горели огни – фары машин, ехавших медленно, явно шарили по обочинам, и до них донеслись крики поисковиков, когда пони добрался до леса далеко внизу.
– Мой папа точно убьет меня на этот раз. Он узнает, чем мы занимались, – хныкала Аннализа, и ее жалость к самой себе раздражала Шасу.
Он уже отказался от попыток ее успокоить.
– Да как он узнает? – огрызнулся он. – Его там не было.
– Ты же не думаешь, что ты был первым, с кем я это делала, – резко произнесла Аннализа, желая ранить Шасу. – Я этим со многими занималась, и папа дважды меня поймал. О, он все равно узнает!
При мысли о том, что Аннализа проделывала этот странный и удивительный фокус с другими, Шаса почувствовал жаркий прилив ревности, который вскоре остыл под влиянием рассудка.
– Что ж, – сказал он, – если он знает обо всех остальных, ты вряд ли сможешь свалить вину на меня.
Аннализа попалась в собственную ловушку и испустила очередное душераздирающее рыдание; и когда они столкнулись с группой искавших их людей, шедших вдоль водовода, она продолжала театрально плакать.
Шаса и Аннализа сидели в противоположных концах гостиной бунгало, инстинктивно держась как можно дальше друг от друга. Когда они услышали, как снаружи остановился «даймлер» с горящими фарами, Аннализа снова заплакала, шмыгая носом и потирая глаза, чтобы добыть побольше слез.
Они услышали быструю легкую поступь Сантэн на веранде, и за ней звучали более неторопливые шаги Твентимен-Джонса.
Когда Сантэн появилась в двери гостиной, Шаса встал и сложил перед собой руки в жесте кающегося грешника. На ней были индийские бриджи, сапоги для верховой езды и твидовый жакет, на шее красовался желтый шарф. Сантэн пылала, она одновременно испытывала облегчение и пребывала в ярости, как мстительный ангел.
Аннализа, увидев ее лицо, испустила тоскливый вой, притворяясь лишь наполовину.
