– Алиночка, ты уже взяла молодого человека в оборот?
В конце коридора показался высокий темный силуэт, быстро приближавшийся.
– Принесло, дома ей не сидится, – под нос себе пробормотала Алина, повернулась, раскинула руки и сердечно расцеловалась с подошедшей молодой женщиной. – Никаких оборотов, что ты, Мариночка! Сегодня все здесь, и у всех траур.
– И у тебя траур? – уколола ее глазами дама. Алина была в белом свитере с блестками и тесных белых джинсах. – Познакомь меня, дорогая!
– Федор Величковский, приезжий из Москвы, – отрекомендовался Федя.
– Марина Никифорова, артистка. Здешняя! – И засмеялась, подавая ему узкую холодную руку.
Эта, напротив, была вся в черном, вокруг шеи боа из гладких, как будто антрацитовых, перьев. Кажется, именно ее вчера обвиняли в том, что она ест щи из банки, которыми провоняло платье звезды Валерии Дорожкиной.
– Вы производите разведку на местности, Федор? А мне казалось, что все роли уже распределены и изменений не будет! Или я ошибаюсь?
– Роли? Какие роли?
– В спектакле, который вы приехали записывать!
– Я не распределяю ролей, – перепугался Федя.
– Но изменения будут?
– Я не знаю. Наверное, нет.
– А запись будет? Все в силе?
– Наверное, да.
– Вы милый! – заявила антрацитовая Никифорова и слегка обняла за плечи белоснежную Алину. – Что наш директор? После вчерашних потрясений?..
– Да ничего хорошего, – погрустнев, сказала Алина. – Мне его так жалко, папу! Все на него!.. И эта дрянь его оскорбила при всех ужасно! Я даже хотела пойти и надавать ей пощечин.
Глаза у артистки Никифоровой сверкнули.
– Алиночка, если на все гадости, что нам говорят, обращать внимание, лучше просто уйти из профессии!
– А кто теперь будет режиссировать? – встрял Федя Величковский.
– Наверное, Игорь Подберезов, наш второй. Но главным он не потянет.
– Не потянет, – согласилась Алина.
– Видимо, кого-то со стороны будут приглашать. В прошлом году ходили слухи, что Остапчука пытались склеить, но это вряд ли, он не поедет из Питера!.. Вы слышали про его «Антигону»?
Федя вынужден был признаться, что ничего не слышал.
– Знаменитый спектакль, революционный! В Интернете столько писали!.. Целый скандал был!
– Остапчук – фигура, – согласилась Алина. – Не то что наши доморощенные…
– Верховенцев, между прочим, не доморощенный, – возразила Никифорова язвительно. – Столько лет в Москве проработал.
– Марина, театр не должны делать старики! Театр должен быть молодым во всех отношениях! А старикам на пенсию нужно! Старикам везде у нас почет!
– Ему было всего шестьдесят три!
– Вот именно!
– Отчего он мог скончаться? – спросил Федя как можно более незаинтересованно. – Да еще так внезапно!
– Ах, отчего! Понятно, от чего, – заговорили обе красавицы разом. – От нервов. Мы все тратим нервы и даже не думаем о последствиях!.. Он так переживал, когда начался скандал!.. Папа тоже переживал!
– Должно быть, это был особенный скандал, если Верховенцев после него умер от… нервов, – осторожно предположил Федя.
– Да ничего особенного! У нас часто бывает!.. Есть вздорные бабы… и мужики, между прочим, тоже!.. В нашем театре каждый второй – мировая звезда! А когда состав утверждают!.. Еще и не такие скандалы бывают!..
– А Валерия Дорожкина? – Федя посмотрел сначала на одну, потом на другую. – Ее чем-то отравили! Кто мог это сделать и зачем?..
Они сразу замолчали, и вдруг Алина сказала с ненавистью:
– Я бы сама ее отравила. Дрянь такая! Про папу гадости говорит! Она про всех гадости говорит!..
– Никто ее не травил, – заявила Никифорова. – Я совершенно уверена. Это все игра. Она хотела сорвать спектакль, и чтоб с ней все носились!
– А тут Верховенцев как раз умер, – подхватила Алина, – на нее и внимания-то почти не обратили!.. Поду-умаешь, мертвая царевна! Открывается дверь, она лежит в гримерке бездыханная!..
– Она хотела, чтоб Рамзес не доиграл и опозорился, только и всего!
– Да он на нее никакого внимания не обращал, а она привыкла, что все мужики к ее ногам падают!
– Зачем она ему нужна?! Ему и с Лялечкой прекрасно! Он ей интим-услуги оказывает, а она ему репертуарчик подбирает соответствующий! У нас на всех мужских ролях один Рамзес!
– Лялечка для него изо всех сил старается! Только все равно он ее бросит, вот увидите!
– Ну конечно, бросит!
– Теперь-то вообще другая жизнь начнется! Новый режиссер придет, у него свои любимчики будут!
– А Рамзес у Верховенцева был любимчиком? – переспросил Федя.
– Да ему Ляля капала на мозги день и ночь, какой Рамзес гениальный! А он слушал! И директор, между прочим, во всем его поддерживал!..
– Папа с Виталием Васильевичем знакомы всю жизнь!
– Алиночка, я ни в чем не обвиняю твоего папу!
– Еще не хватает!..
– Милые дамы, – вмешался Федя, опасаясь, что беседа вот-вот свернет в опасное русло, – я тут у вас ничего не знаю. Может, вы мне покажете дорогу на сцену?
– Все из-за нее, – вдруг сквозь зубы процедила Никофорова. – Алина, я пойду. Я их ненавижу, всех этих мышек-норушек!.. Опять она шныряет!
Федя ничего не понял. В конце коридора двигалось нечто бесформенное и темное, и оно приближалось.
– Добрый день, – тихо произнесло оно, приблизившись.
– Алин, мне надо к Юрию Ивановичу, – замороженным, каким-то специально сделанным голосом сказала артистка Никифорова. Только что она говорила совсем другим. – Ты меня не проводишь? Он, наверное, места себе не находит! Я должна его поддержать.
– Провожу, – ответила Алина тоже каким-то новым голосом. И они стремительно двинулись прочь. За ними по всему коридору вспыхивал и гас шлейф электрических искр.
– Можно мне пройти?..
Тут в темном и бесформенном куле Федя Величковский узнал Кузину Бетси. Она тащила громадный ком черного крепа.
– Здравствуйте, – сказал он радостно, как будто встретил близкого человека. – Как вы поживаете? Должно быть, прекрасно!
В отдалении хлопнула дверь – красавицы исчезли.
– Давайте я вам помогу!
– Спасибо, я сама!..
Но он уже перехватил ком, оказавшийся не таким уж огромным.
– Это на сцену надо отнести, – сказала кузина растерянно. – Зал готовят… к прощанию.
– Ужасные события, ужасные! – сообщил Федя из-за крепа. – Весь театр подавлен и опустошен. – Он подумал, что бы еще сказать такого, и добавил: – Одно дело играть трагедии, и совершенно другое – участвовать в них. Как вас зовут, Кузина Бетси? В прошлый раз вы не представились!
– Василиса.
– Прекрасно, – оценил Федя. – Вы тоже опустошены и раздавлены?
Она посмотрела на него, и он вспомнил, как подумал: совсем глупенькая!..
– Мне очень жалко наш театр, – вдруг сказала Кузина Бетси. – Все было так хорошо, и вдруг!.. Что теперь будет?..
– Вы имеете в виду неожиданную кончину главного режиссера?
– У нас прекрасный театр! Вы же, наверное, знаете, раз приехали из Москвы спектакль записывать! Таких больше нет. И Виталия Васильевича очень жалко, правда. Он в следующем сезоне собирался Мольера ставить.
– Он часто болел?
– Нет, что вы, никогда. Он все время проводил в театре, даже когда простужался, все равно приходил. Он говорил, что режиссеры и артисты, как спортсмены, должны работать каждый день. Иначе утратишь форму, а потом в нее вернуться почти невозможно. Он говорил, что знает полно талантливых артистов, которые от незанятости растеряли весь талант, ну, разучились играть.
– Как интересно, – оценил Федор. – Главный режиссер с вами часто разговаривал?
Она улыбнулась.
– Конечно, он не разговаривал со мной как с помощником костюмера! Но я брала у него несколько раз интервью. И он никогда не отказывал!
Роман Земсков не согласился ни разу, хотя она просила. Но она все равно писала про него, и однажды он сказал ей в коридоре: «Спасибо, милая девочка!»
Они вошли в темное закулисье, где пахло пылью и, кажется, краской, и Федор немедленно споткнулся. Она поддержала его под локоть.
– Из-за чего вчера начался скандал?
Василиса вздохнула:
– Даже не знаю. Я прибежала, уже когда… Софочка плакала, а Валерия кричала. Ей показалось, что ее платье кто-то надевал, а мы никогда и никому…
– Она часто такие истерики закатывает?
Василиса промолчала. Она считала невозможным обсуждать «своих» с посторонним!
Они свалили черный креп на составленные на сцене стулья и двинулись в обратный путь.
– Вот здесь провода, осторожней.
– А когда вы прибежали, главный режиссер уже был в коридоре? Или потом пришел?
– Я не помню. Валерия Павловна стала на меня тоже кричать, и я… расстроилась очень. Понимаете, мы с Софочкой отвечаем за костюмы, это наша работа, мы никогда никому не даем чужие, особенно из первого состава, это невозможно просто! А Валерия Павловна почему-то решила, что мы…
– Странная история, – заметил Федя Величковский. – Очень странная. Главный режиссер умер, главную героиню почти отравили, спектакль сорвался, и все это в самый обычный день.
В тот же день – самый обычный! – или на следующий из директорского сейфа пропали ни много ни мало полмиллиона рублей!.. И еще. Кто-то говорил кому-то о «каленом железе», о том, что нужно «выжечь», «истребить» – кто это говорил и кому?.. Вчера, когда Федя подслушал разговор, это казалось ничего не значащей ерундой, а сегодня?..
На лестнице – Федя запутался в лестницах – было холодно и сильно тянуло застарелым сигаретным дымом. Кузина Бетси неуверенно кивнула и пошла вниз к обитым жестью дверям, за которыми теплилась в отдалении тусклая желтая лампочка.
Федя секунду думал, потом последовал за ней.
– А зачем нам в преисподнюю?
Кузина улыбнулась:
– Там у нас склад. Старые декорации, которые уже не в работе, реквизит поломанный. Костюмы пятидесятых годов.
Они давно в негодность пришли, но мы с Софочкой иногда такие вещи находим!.. Кружевной воротник однажды нашли, она отпарила его, отгладила, так потом Валерия Павловна без него играть не могла.
– Тот самый, который впоследствии был похищен? – осведомился Федя.
– Откуда вы знаете? Да, потом пропал куда-то. Искали, но… не нашли.
– А мы идем искать еще один?
– Там разные траурные принадлежности, – объяснила Василиса. – Мне их нужно на сцену перетаскать. Господи, я как подумаю, что похороны впереди!.. Я даже бабушке соврала, сказала, что в университет поехала, а сама на работу. Она еще не знает, что тут у нас случилось, ей волноваться нельзя.
В огромном подвале было еще холоднее, одинокая лампочка светила издалека, как маяк, била в глаза. Среди нагромождений ящиков, коробов, листов фанеры, раскрашенных как крестьянские избы, колонн из папье-маше с отвалившимися, словно выгрызенными мышами капителями, двигаться было нелегко. Время от времени под ногами скрипело и шуршало – в самом деле мыши, что ли, разбегались в разные стороны?.. Федор Величковский, человек закаленный и уравновешенный, чувствовал необъяснимую жуть, особенно когда перед носом вдруг возникали какие-то манекены или куклы гораздо выше человеческого роста, с огромными и страшными улыбающимися лицами с пятнами плесени, похожими на трупные.
