– Хочу ровный загар. Расстегни мне, ну вот так… так… Иди сюда…
Поцелуй… поцелуи – сначала робкие, потом – все горячее… Правда, до большего дело не дошло, постеснялись, что ли…
– Лида, ты… ты такая… – молодой человек не смог подобрать нужных слов и снова поцеловал девушку в губы.
– Ты тоже хороший, Макс. Нравится Ив Монтан? А Пари… или «Опавшие листья»?
– Я как-то пластинку слушал. Сестра у подружки проигрыватель брала. Та просила починить – я починил.
– А у вас радиолы нет?
– Нет. Приемник только. Мать одна, отец от ран умер, еще в пятьдесят восьмом.
– Извини… Нет, ты хороший, Максим. И славно, что вот так… чинить можешь.
– У нас в Доме пионеров когда-то радиокружок был. Я ходил.
– Здо?рово! А ты знаешь, я шить могу. Вот платье это, купальник… Подружка как-то журнал дала. Я как увидела фотку Бриджит в таком вот купальнике, так и… вот, сшила. Правда красиво?
– Очень! Только ты это… при всех так не ходи.
– Ну, я ж не дура, Макс! И так все косятся.
Поглощенные друг другом, молодые люди и не заметили, что за ними давно уже наблюдают. На середине озера виднелся небольшой островок, поросший разнотравьем и вереском. Там, на отмели, в камышах, прятал свою лодку рыбак в надвинутой на самые глаза шляпе. Усмехаясь, пялился он на парочку в бинокль, даже присвистнул в самом интересном месте. Похоже, кого-то узнал.
Посмотрев еще пару минут, рыбак опустил бинокль и осторожно, чтобы не заметили с берега, погреб за острова, а там и дальше – прочь…
Максим вернулся домой уже ближе к ужину. Построенный еще до войны большой дом-пятистенок стоял на тенистой улице в числе таких же точно домов, с огородами и палисадниками. Младшая сестра Катя – высокая, со светлой косой и уже заметной грудью девчонка – как раз приготовила обед: сварила щи и картошку. Пару дней назад в винном «выкинули» селедку – вот и пригодилась.
– М-м, – Максим орудовал ложкой, как галерный гребец веслом, – проголодался. – Вкусно!
– Еще бы не вкусно. – Катя довольно одернула платье, посмотрела в окно. – Ого! Милиция! Кажись, к нам… Симпатичный какой!
– Милиция? – Макс отложил ложку. – И впрямь – к нам. Интересно, зачем?
Никакого страха молодой человек не испытывал – ничего такого он не совершал. А что милиционер во двор заглянул – так мало ли зачем милиция ходит?
– Здравствуйте! Мезенцевы здесь проживают? – зайдя во двор, молодой светлоголовый милиционер вежливо поздоровался с выглянувшей в окно девчонкой.
– Мы Мезенцевы, – улыбнулась Катя. – Ой, а мама на работе сейчас. В конторе.
– Да мне бы не маму, мне бы Максима Петровича Мезенцева.
– Ой, – Катерина удивленно моргнула и оглянулась: – Максим! Кажись, к тебе…
– Ну, пусть проходит.
– Здравствуйте, – войдя, еще раз поздоровался милиционер. – Я – участковый ваш. Младший лейтенант Дорожкин, Игорь… Яковлевич, – посмотрев на Катю, почему-то поспешно добавил участковый. – А вы, значит, Максим?
– Да, я Максим.
– Тут сигнал один поступил. Надо бы проверить.
– Ну, проверяйте, если надо. Вот, присаживайтесь.
– Спасибо.
Участковый положил фуражку на стол и важно раскрыл полевую сумку. Бумага, ручка – все как положено.
– Тебе, Максим, ведь шестнадцать лет есть, так?
– Восемнадцать уж скоро! А что случилось-то?
– Ты, говорят, когда-то в радиокружке занимался?
– Занимался, – согласно кивнул Максим.
Как и у подавляющего большинства советских людей, участковый уполномоченный не вызвал в нем никакого страха или, тем более, ненависти. Скорее наоборот. А Катька так во все глаза на милиционера и таращилась. Видать, понравился.
– Товарищ участковый, а может, вам молочка налить? Холодненькое, с погреба. Мы у соседей от коровы берем.
– Это сестра моя, Катерина.
– Спасибо, я обедал уже, – младший лейтенант несколько сконфузился и напомнил: – Так я про радиокружок.
– А, это давно было, – сидя на стуле, потянулся Максим. – Классе в шестом – в седьмом… А потом преподаватель наш, Артемий Викторович, в Ленинград уехал. Так бы, может, и сейчас бы занимался.
– Нравилось?
– Еще бы!
Говоря так, Максим вовсе не кривил душой. Позанимавшись некоторое время в радиокружке, он увлекся этим делом всерьез и даже сейчас еще любил собирать радиоприемники, чинить радиолы и все такое прочее, за что ему были признательны многие, а лучшая подружка сестры – семиклассница Женька – так та его вообще обожала. Особенно после того, как он ей переносной проигрыватель починил. Хороший такой проигрыватель, в виде небольшого раскладного чемоданчика – «Юбилейный». Женька на нем пластинки Ива Монтана слушала, которые из Риги привезла, а в Риге у нее старшая сестра замужем за каким-то старпомом.
Да что там проигрыватель! В школе и в местном клубе без Макса не обходится практически ни один вечер танцев. Там ведь тоже надо что-то паять, чинить, звук налаживать. Все не так просто – надо, чтобы работало.
– Так, а кто еще с тобой занимался? Активным был?
– Да много кто, – молодой человек задумался. – Мишка Рашников, он в ремесленном сейчас, ну, в училище… Еще Колька Федотов, в десятый «Б» перешел… Ванька Мошников – это вообще восьмиклассник…
– А живут они…
Пожав плечами, Макс продиктовал адреса. А что бы и не сказать? В милиции-то, почитай, и так все адреса известны. Зачем тогда участковый их спрашивал? А черт его знает.
– Теперь вот еще… Ночью ты где был?
Вот тут Максим по-настоящему удивился:
– Так дома, спал.
– Домашние подтвердить могут?
– Вот это вряд ли! Я летом в сарайке сплю. Там хорошо, нежарко.
– Да, он в сарайке спит, – подтвердила, хотя никто ее и не спрашивал, Катя. – Там, за домом. Удобно… – девочка завистливо вздохнула. – Когда хочешь – пришел, кода хочешь – ушел. Никто и слова не скажет.
– Так-та-ак… – покусав губу, протянул участковый. – Так-так…
– Да что случилось-то? – Макс искоса посмотрел на милиционера.
– Да так… – прощаясь, уклончиво отозвался тот. – Узнаете, если что.
– Симпатичный… – захлопнув за гостем дверь, улыбнулась Катя. – Вот интересно, девушек в милиционеры берут?
– Сиди уж… девушка!
– А что? Ой! – округлив глаза, сестра вдруг всплеснула руками: – Самое главное-то я тебе не сказала! И у милиционера забыла спросить.
– Да что случилось-то?
– Дом пионеров ночью ограбили! Говорят, имущества вынесли – на большие тыщи!
– Да откуда там тыщи? Стой! Дом пионеров? Ночью? Так это что же, это милиция думает, что это я, мы…
Мотнув головой, словно прогоняя какое-то наваждение, Максим заморгал и беспомощно посмотрел на сестру:
– Кать, а как так может быть-то?
Глава 2
Озерск и окрестности,
май-июнь 1963 г.
Ночью Макс спал плохо, ворочался, все думал о происшествии, об этой чертовой краже! Фотоаппараты, видите ли, украли… Да какие там фотоаппараты-то? Одно старье – «Любитель» да «Смена», кому они вообще понадобились? Другое дело – «Спидола», вещь нужная, дефицитная. Семьдесят рублей стоит – новыми. Ну, такую можно и за сотню продать! Радиодетали еще… Нет, они что же, всерьез на него думают? Как же так? Участковый, вон, про друзей выспрашивал.
А что друзья? Мишка Рашников, Колька Федотов. Мошников… Мишка в ремеслухе… в училище учится, в Тянске. На столяра. Никогда особо с ним не дружили, так, приятельствовали, и то потому, что в один кружок ходили. Да и не видались давно уже – целую жизнь. Ну да, с тех пор как Рашников в Тянск уехал, тетка там у него. Хотя… нет, по осени как-то встретились в клубе на танцах. Повзрослел Мишка, не то чтобы вытянулся – наглее как-то стал, выпендрежнее. Пальто себе черное справил, сапоги хромовые, кепку-«лондонку» и белый пижонский шарф. В уголке рта сигаретка-«гвоздик» прилипла… Так блатные ходят. Или приблатненные… Смог бы Мишка Дом пионеров ограбить? А черт его знает… Наверное, смог бы. Только вот нет его в городке. Да и радиолампы, и фотики старые ему ни к чему. Вот «Спидола» – другое дело. Но ради этого на кражу со взломом идти?
Максим поднялся с койки, натянул трико. Пробежаться, что ли? Нет, лучше Горького почитать, вдруг вопрос по нему на экзамене попадется? Там по Горькому много…
Так, вот и хрестоматия, на столе, как раз на нужной странице открыта. Пролетарский писатель Алексей Максимович Горький родился… уехал… Капри… «На дне»…
А Колька Федотов? А Ванька Мошников?
…изображение сурового быта рабочего класса…
Колька – темная лошадка. Ни с кем особо не дружит, все время сам по себе, наособицу. Рыбалку любит – да и в кружок недолго ходил. Мог украсть? Кто его знает…
…в романе «Жизнь Клима Самгина» великий пролетарский писатель описывает…
Мошников? По мелочи хулиганит, и дружки у него такие же. Мог и этот… Но только если что плохо лежит. Но чтобы забраться да замки ломать – пожалуй, нет.
…встречался с Владимиром Ильичем… вред богостроительства в литературе…
– Макс! – снаружи послышался звонкий голос сестренки Кати. – Макс, ты проснулся уже?
– Занимаюсь, – он отложил книжку, распахнул дверь.
Катя немедленно заглянула внутрь:
– Ого – хрестоматия!
– А ты думала!
– Есть будешь? Я глазунью приготовлю. Мама на работе уже – у них там отчет какой-то.
– Глазунью, говоришь? Ну, давай.
Щурясь от солнца, Максим невольно залюбовался сестрой: высокая, стройная, с распущенными по плечам волнами светлых спутанных со сна волос, она выглядела чуть старше своих четырнадцати лет и уже притягивала взгляды парней. Конечно, приятно иметь такую красавицу-сестру, однако за девкой глаз да глаз нужен!
А как ей шло синее ситцевое платье! Вот вроде бы и простое, и чуть маловато уже…
– Ты что смотришь-то? Не нравится глазунья, могу омлет.
– Нет, уж лучше глазунью.
– Как скажешь. Ну и бардак тут у тебя! И как ты только тут что-то находишь?
– Да легко! – юноша усмехнулся и показал сестренке язык. – Бардак, говоришь? А у тебя на голове – «колдунья»! Прическа, конечно, модная, не спорю, но ходить в таком виде по улицам в нашем городке не рекомендуется.
– Вот дурак-то! – без всякой обиды рассмеялась Катя. – А еще взрослый… почти. Косу-то я заплету, а вот ты когда порядок наведешь в сарайке?
– Да я…
– А! Сам не знаешь. То-то! Ну, жду на завтрак. Читай свою хрестоматию.
Рано повзрослела сестренка… Теперь по попе не шлепнешь! Да и с сараем вишь как утерла!
Усевшись на койку, Максим бросил беглый взгляд на свое летнее обиталище и вздохнул. Чего тут только не было! Накопилось за много лет. Велосипедные колеса, ржавые рамы, неисправный насос (все руки не доходили починить), старые часы-ходики, радиолампы, еще какие-то детали, пачка старых журналов для радиолюбителей, заигранные до полной невозможности грампластинки, даже довоенный патефон со сломанной иглой и много чего прочего. Что-то – действительно нужное, а что-то – откровенный хлам, который, однако, рука не поднималась выкинуть. А вдруг да сгодится? Выкинуть-то легко, а потом обыщешься!
