Страница 1 из 3
Часть 1
Глава 1
С вершины старого клёна сорвался ярко-бордовый лист, танцуя первый и последний в своей жизни вальс. Плавно описывая круги, он медленно опускался вниз, в красно-жёлтый костёр опавшей листвы, чтобы ненадолго стать ещё одним тлеющим угольком в пожаре, разожжённом этой осенью. В таком же пожаре год назад сгорел и синий «фольксваген», в котором были Маша и Кнопка. Эта мысль пульсировала в голове мужчины, стоящего возле дерева и пустым взглядом следившего за этим одиноким полётом. Неожиданный порыв ветра подхватил почти коснувшийся земли лист, давая нежданную отсрочку в неизбежном. Мужчина с тоской смотрел ему вслед, а он всё мелькал красным пятном в кристально чистом воздухе солнечного октябрьского утра. В этот момент у него перед глазами кроваво пульсировали мигалки «скорой помощи», стоящей на мокрой обочине возле дымящихся останков «фольца». Небо в ту ночь тихо плакало, смешивая свою влагу с той, что блестела на его щеках…
Ветер, наигравшийся со своей игрушкой, плавно опустил её на тело реки, неспешно катящей свои воды недалеко от обрывистого берега, где стоял человек, прислонившийся к стволу дерева. Теперь этот бордовый лист обрёл свою собственную судьбу, по воле случая избежав участи своих собратьев, покоящихся у подножия их родителя. Одиноким огоньком свечи он мерцал на стальной поверхности реки. Мужчина продолжал смотреть вслед уплывающему в неизвестность листику, ставшему кораблём, пока тот не исчез за поворотом реки…
В прошлой жизни человека у дерева звали Макаром Васильевичем Чуровым, тридцати трёх лет, и до не давнего времени он считал себя вполне счастливым человеком. Была работа… не сказать, чтоб она ему очень нравилась, но, по крайней мере, им хватало, даже что-то удавалось откладывать… Были друзья, какие-то свои увлечения… В центре же всего этого была его семья. Макар очень любил жену с пятилетней дочкой, но он давно свыкся с этим чувством, они были частью его жизни – как воздух, которого не замечаешь, пока он есть. Как зачастую бывает с людьми, они не осознают ценность чего-либо, пока этого не лишаются.
После той аварии жизнь Макара разделилась на «до» и «после». Работа, друзья, увлечения остались там, за чертой, даже ближайшие родственники отошли для него в тень. После похорон с закрытыми гробами он пытался жить старой жизнью, ходить на работу… Но работа вызывала лишь чувство нарастающего раздражения. Также не было ни сил, ни желания встречаться с родными и друзьями с их хотя и искренними, но выворачивающими наизнанку заботой и сочувствием. От всех этих взглядов, осторожных прикосновений его коробило, и откуда-то из глубины начинал накатывать гнев. Он понимал, что ведёт себя несправедливо, эгоистично. Возможно, он, как и прежде, был крайне необходим окружающим, но все его чувства как бы подёрнулись льдом.
Говорят, что время лечит. Что ж, наверное, это так… но до сего дня он не ощутил его чудодейственного действия. Этому, помимо прочего, способствовали частые сны. Какие-то из них были не более чем странными, оставляющими после себя в голове серый рой туманных образов и чувство, что упустил что-то важное, что не давало покоя. Но где-то в месяц раз Макар видел другие сны… Кошмары. Кошмары, из которых он вырывался обратно в реальность, словно поднимаясь со дна Марианской впадины сквозь кипящую смолу. Он просыпался в холодном поту с бешено бьющимся сердцем, дикий полукрик-полувой застревал в горле, тело становилось напряжённым как струна, готовая порваться в любой момент. Когда разум и чувства, оскальзываясь в топких остатках кошмара, наконец-то обретали подобие равновесия, в мозгу оставалась ослепительно ясная, как вспышка молнии, мысль: ещё одно мгновение, всего одно – и он остался бы в этой бездне бурлящей тьмы.
После одной из таких ночей Макар увидел в зеркале человека, очень на него похожего, но только вместо тёмно-русого цвета волосы его оказались едва ли не белее тополиного пуха.
Макар всегда считал себя не слишком эмоциональным человеком с крепкими нервами и способностью рассуждать здраво, не впадая в панику и не питая ложных иллюзий. Благодаря этим качествам он ещё держался, но вместе с тем чётко понимал, что ещё немного – и он окончательно соскользнёт в тёмные коридоры безумия, из которых не сможет выбраться, а в мире останется лишь пустая оболочка, пускающая слюни.
До недавнего времени его спасали изматывающие тренировки, которым он подвергал себя в зале, где преподавал его старый тренер по карате. Во времени он был практически не ограничен, так как четыре месяца назад уволился с работы. Это случилось как раз после того, как его голова поседела. Оказалось неимоверно тяжело ходить на работу, точно автомат, здороваться и общаться с людьми, а самому судорожно пытаться вспомнить и разгадать ночные головоломки. Параллельно с этим приходилось гадать, сошёл ли он с ума, а если нет, то когда это должно произойти – по пути на работу, на ней самой или дома? Физическая усталость ненадолго разжимала тиски, сдавившие его голову и душу, но на очень короткое время – до того момента, пока он не засыпал и начинал видеть сны. Всё остальное время, пока Макар не спал, он чувствовал себя относительно хорошо.
Поначалу сны не особо тревожили его, но по прошествии полугода стало очевидно, что это не просто тоска по ушедшим близким, а нечто переходящее за грань обычного человеческого горя. Он пробовал принимать снотворное в надежде вырубиться до утра, без сновидений; но выходило только хуже. Сны продолжались… Ему даже показалось, будто они стали более реальными, а после приёма лекарств стало гораздо труднее просыпаться. Он всё так же не мог вспомнить, что ему снилось ночью, но сквозь неясный морок стали проступать отдельные образы. Самыми яркими из них были Танюшка, которую он чаще всего называл просто Кнопкой, и видение старого двухэтажного дома. И если то, что он видел в снах Кнопочку, было естественно, то дом вызывал в нём смутное узнавание и тревогу.
Таблетки, видимо, стали своего рода детонатором. Даже после того, как он перестал их принимать, в последующие два месяца его состояние начало значительно ухудшаться. Идти же на приём к врачу Макар категорически не хотел. Он очень хорошо помнил историю, случившуюся лет пять назад с его соседом по лестничной площадке Петром Сергеевичем, учителем физики. Этот добрейший пожилой человек неожиданно начал слышать по радио передачи, где диктор настоятельно требовал от него убраться в квартире. Петр Сергеевич возьми и обратись за помощью к нашим докторам. Как-то Макар навестил его в психиатрической лечебнице, где обнаружил некую карикатуру на знакомого некогда человека… Такой судьбы для себя он не желал. Лучше уж…
И вот этот печальный спектакль, в котором Макар Чуров исполнял главную роль, близился к своему логическому завершению. Занавес. Только оваций с цветами не предвидится. Хотя букет с четным количеством цветов будет приемлем при определённом раскладе. Мысль о таком варианте развития событий посетила Макара неделю назад, когда кошмары стали ежедневными, а по пробуждении всё больше уродливых пазлов, вырезанных из тела ночного безумия, оставались в его голове. Видения были яркими и болезненными, как раскалённый гвоздь, забитый в тело, но продолжали оставаться разрозненными, не желая собраться в единую картину. Ужас прошедшей ночи подтолкнул Макара к самому краю кроличьей норы, у которой не было дна.
…Жар, боль, чёрная вьюга…Макар видел себя приколоченным к кресту. Кнопка бежит к нему, тянет свои ручонки… она кричит, но звука не слышно… Он пытается прорваться сквозь поле колючей проволоки, оставляя на ней куски своей плоти, щедро орошая кровью смесь из болотной жижи, испражнений и человеческих останков. Улыбающиеся мертвецы приглашают лечь рядом… Чёрный дом давит на него плитой своей тени… Из темноты свинцовыми волнами расходится колокольный звон, вдавливающий своей тяжестью в землю, от которого начинает ломить зубы и выворачивает наизнанку…Маша с Танюшкой стоят, прижавшись друг к другу, в окружении шелестящих голубых звёзд. Их круговерть скрывает притаившегося зверя, готового к последнему броску… Он сам в теле зверя, жаждущего убивать… Лицо Кнопки, она что-то говорит, но слов не разобрать из-за шума радиопомех, кроме последних:
– …ПА ЗА…РИ. …АС, Я НЕ Б…СЬ, Я…Е БОЮ… …Х…
…Макара выбросило из мира кошмара, с размаху приложив о давно немытый пол, на котором он очнулся, судорожно ловя воздух широко открытым ртом. Бледный свет раннего утра делал окружающую обстановку похожей на кадры чёрно-белой хроники. Его потные руки слепо шарили в этом неверном свете по ламинату, будто что-то ища. Из выпученных глаз текли слёзы, скатываясь по подбородку, тело сотрясала крупная дрожь. Онемевшие губы шептали:
– Девочки мои, я уже иду, я скоро, всё будет хорошо, всё будет хорошо, папа рядом…
Он видел перед собой лишь два родных лица, они звали его, он был им очень нужен. Путаясь в скомканном постельном белье, упавшем вместе с ним с кровати, он поднялся на трясущихся ногах, выставив перед собой руки, словно слепец. Шатаясь, сделал несколько неуверенных шагов, пытаясь догнать стоящие перед его мысленным взором две обожаемые фигуры. Ноги запутались в зацепившейся за них простыне, и Макар, вытянувшись во весь свой двухметровый рост, рухнул на пол, со всего маху приложившись лбом о дверной косяк. Вспышка – и его засосало в чёрный водоворот, на этот раз без сновидений…
…Макар сидел, прикрыв веки, возле дерева, облокотившись спиной о ствол. Открыв глаза, он посмотрел вверх, туда, где пронизывая красно-жёлтые витражи листвы, солнечный свет яркими лучами устремлялся вниз навстречу обращённому к нему лицу. Макар поднял руку, прикрываясь от разыгравшихся солнечных зайчиков. Проведя рукой по лицу, он болезненно сморщился, когда пальцами неосторожно задел пластырь прикрывающий рассечение на шишке занимающей пол лба. После того как он навернулся о косяк, события начали развиваться подобно камнепаду, сметающему с пути любые рамки и понятия о том, что реально или нереально…
…Открыв глаза, Макар попытался встать, что оказалось не лучшей идеей. В голове начала свою работу адская кузница, вознамерившись своими молотами разнести к чертям собачьим его многострадальную голову. Осторожно положив голову обратно на пол, он решил подождать, пока боль немного отступит. Макар не знал, сколько он так пролежал, вперив взгляд в плинтус, прокручивая в голове, словно слайды, произошедшее с ним за последнюю неделю, пытаясь проанализировать и принять верное решение. На кухне из крана, словно метроном, отбивающий такт, капала вода, разбиваясь о гору грязной посуды. Кап… кап… кап… Эти звуки завораживали, заставляли слушать себя, обещали покой. Как хорошо было бы так вот лежать, смотреть на щель между полом и плинтусом и слушать это убаюкивающее «кап-кап-кап»… Вслушиваться в это ожившее звучание времени, когда каждая капля разбивает хрупкое стекло настоящего, превращая его в прошлое, а прошлое унося в океан забвения. Макар очень устал, а забвение обещало покой, вечный покой… Никаких тревог, никаких воспоминаний, а главное – никаких снов. Он обретёт настоящую свободу.
Внезапно совсем рядом раздался негромкий шелест, но для Макара он был сродни пушечному выстрелу. Наваждение, вызванное звуком падающей воды, медленно отступало… Понемногу из тумана начал проявляться окружающий мир. Со всеми чувствами вернулись боль и тошнота, тело сильно затекло, и сейчас в него как будто воткнули тысячи иголок разом. Несмотря на свое плачевное состояние, Макар был рад этой боли, это была далеко не та боль, которую нельзя терпеть. Благодаря ей он смог начать связно думать, окончательно прогоняя дурман из головы. Но выдернуло его из небытия нечто совсем другое. Преодолевая слабость и то, что у него в голове опять начали работать молоты, он приподнялся на локтях и медленно, борясь с приступами дурноты, посмотрел в сторону кухни. Не заметив ничего необычного, перевёл взгляд на входную дверь и увидел то, что искал. Возле полки для обуви, в хлопьях пыли, лежал тетрадный лист в клеточку, сорвавшийся со стены. На нём детской рукой был изображен немудрёный рисунок. Посередине стояла девочка, справа она держала за руку маму, слева – папу. Папа на картинке был нарисован только по грудь. Когда Макар, впервые увидевший рисунок, спросил у Кнопки, почему она нарисовала его только наполовину, она ответила: «Папа, ну ты просто не поместился на таком маленьком листике, ты ведь такой большой…».
Тогда они вместе Машей долго смеялись, сейчас же по его лицу текли слёзы, но от этих слёз стало немного легче. Рассматривавшему белеющий в полумраке коридора клочок бумаги Макару показалось, что от него исходит слабое свечение, в лицо едва заметно повеяло тёплым ветерком с лёгким цветочным ароматом. Макар с силой зажмурил глаза, в голове мелькнула мысль: «Ну вот и глюки. Странно, я ждал их гораздо раньше».
Когда он вновь открыл глаза, не было никакого свечения, никакого ветра. Макару даже стало немного жаль, что всё это было не более чем плод его воспалённого воображения, ведь, по сути, это стало единственной светлой искоркой в темени прошедшего года. Он был на сто процентов уверен, что времени у него почти не осталось до того момента, когда сон сломит его и утащит в мир кошмаров. В его персональный ад. Можно было, конечно, попытаться отсрочить неизбежное, сопротивляясь желанию организма перезагрузиться, но в итоге его всё равно, как уже это случалось не раз, вырубит. Днём раньше, днём позже… итог будет один – его выбросит за пределы разума, либо, как поётся в песне, «…разбежавшись, прыгнуть со скалы…». Прямо скажем, выбор небогат, но он есть. Находиться всю оставшуюся жизнь во власти кошмаров, потеряв всё человеческое, либо покончить со всем разом – и всё… а что там, за гранью земного, ещё никто не вернулся, чтобы рассказать.
Губы Макара растянулись в невесёлой усмешке: «Что ж, похоже, мне предоставляется великолепный шанс проверить всё самому».
Глубоко вздохнув, он стал потихоньку подниматься. Для начала, встав на четвереньки, он добрался до рисунка дочки. Очень осторожно, как будто прикасался к старинному пергаменту, готовому рассыпаться в прах, взял его в руку и прижал к губам. На него снова повеяло едва уловимым цветочным ароматом. Запах был смутно знакомым. Макар, пытаясь разбудить свою память, вздохнул полной грудью – и… и оказался перед раскрытым окном в летний день…
…В конкретный день, 27 июля позапрошлого года. Тогда они втроем собрались на пикник, который ему из-за работы приходилось несколько раз переносить. Но сегодня всё получилось, и они радостно вышагивали по старой ивовой аллее. Никто не попадался им навстречу, они шли одни под сенью шелестящей листвы. Кнопка с рюкзаком в виде зайца с визгом носилась за бабочками, они с Машей шли, взявшись за руки, и разговаривали ни о чем. Аллея закончилась, и они углубились в заброшенный парк бывшей графской усадьбы. Тропинка вилась вверх по склону, вокруг стояли, будто стража, старые деревья, поросшие мхом. Некоторые из них были повалены непогодой и временем. Их оплетали дикие вьюн и виноград, преображая в фантастические фигуры. Там были дракон, корабль, вставшая на дыбы лошадь… До самой старой усадьбы они так никого и не встретили.
Деревья расступились, и они увидели сам дом, стоящий в зарослях крапивы, в которой прятала свои ягоды малина. Двухэтажный особняк был местной достопримечательностью, которую, даже как бы охраняло государство, но данная забота никак не отражалась на окружающем ландшафте. На территории усадьбы ранее располагались различные учреждения, такие как склад, всякого рода конторы, даже как-то одно лето там был пионерский лагерь. Все они в скором времени после открытия закрывались по разным, зачастую трагическим и таинственным, обстоятельствам. Достоверно было известно об одном из последних случаев, после которого закрыли пионерский лагерь. В то лето семьдесят второго года бесследно пропала маленькая девочка, а потом ещё трое ребятишек… И на следующий год новые корпуса, которые специально построили для отдыхающих детей, уже никого не приняли. Они так и остались никому не нужными, брошенными гнить и разрушаться, с тоской взирая заколоченными окнами на проплывающие мимо года.
Корпуса одно время пытались приспособить под общежитие для рабочих, но после пожара в одном из корпусов с гибелью пятерых человек их забросили окончательно. Саму усадьбу объявили памятником архитектуры, и на этом официальный список жертв этого места прервался… Но только официальный. Сам дом хотя и выглядел старым и заброшенным, но никак не дряхлым. Даже все окна были целыми, что само по себе считалось чудом.
Дом был стар, и, как и о всяком старом заброшенном доме, о нём ходило много слухов, историй и откровенных страшилок. Хотя для большинства людей он был просто старым домом, тем не менее, тропинкой, которая проходила мимо него, пользовались неохотно, из-за чего она практически заросла травой. Многие из тех, кто побывал рядом с особняком, испытывали сильные головные боли, чувство тревоги, некоторые даже видели галлюцинации. Но никому и в голову не приходила мысль, что причина могла таиться именно в самом этом доме, – всё валили на погоду и магнитные бури. Если же кто-то изредка и робко предполагал нечто подобное, над ним посмеивались, тем самым стараясь убить свои страхи, отрицая саму возможность их существования.
Тем не менее люди иногда ходили этим путём. Причина была в том, что это был самый короткий путь к озеру, куда Макар и направлялся со всей семьей. Напротив крыльца были старые клумбы, в которых росли цветы, но их названия Макар не знал. На вид самые обычные колокольчики, только цветом напоминали закатное небо. Ну и запах… Вот как раз таки запах у них был необычайно приятным, непохожим ни на какой другой.
– Папа, я хочу вон тот цветочек, можно я сорву его и буду красивая как принцесса?
Макар рассмеялся, взглянув на дочь:
– Ты у меня и так самая красивая и самая что ни на есть распринцесса!
– Не разрешай ей, – вмешалась Маша. И уже обращаясь к Танюшке, слегка нахмурила брови:
– Цветочки с клумбы рвать нехорошо, нас отругают.
Танюшка надула губы и с надеждой посмотрела на отца:
– Ну па-а-п…
Макар, не сдержав улыбки, ехидно спросил у жены:
– Маш, а кто ругать-то будет?
– Кто надо, тот и будет, – строго сказала Маша. И, указав рукой на особняк, зловеще прошептала: – Вон в том старом доме злой дядя живёт.
С последними словами, сорвавшимися с губ Маши, как бы подтверждая, что в доме действительно кто-то есть, внутри особняка раздался громкий скрежет. Было похоже на то, что по ржавому железу с силой провели чем-то острым. Через секунду звук повторился.
Машка так и застыла с приоткрытым ртом и округлившимися глазами. Кнопка пулей подлетела к Макару, который, услышав это шум, рывком развернулся, готовясь встретить опасность. Оценив, что, по крайней мере, в данную секунду им ничто не угрожает, он бережно поднял перепуганную дочку на руки и, прижав к себе, подошел и обнял здорово перетрусившую Машку. Про себя он пришел к выводу, что, скорее всего, в доме что-то рухнуло, хотя два раза подряд это могло произойти вряд ли. Оставались бомжи и различная шпана, в чём Макар, по правде говоря, тоже сомневался. Сколько бы он здесь ни ходил, даже вечером, никого из их братии не встречал. Эту мысль подтверждало отсутствие рядом с домом пустых бутылок, пачек из-под сигарет, бычков… да и вообще какого бы то ни было бытового мусора, хотя здесь точно никто не убирался. Не любила местная шантрапа данное место, факт. Макар во время этих недолгих размышлений продолжал баюкать Танюшку, а другой рукой гладил пепельные волосы жены. Выругавшись про себя, Макар решил, что хватит с него головоломок, в конце концов, они идут на пикник, ну и нечего здесь торчать.
– Ну что носы повесили? Всё хорошо, я с вами, ничего не случилось. Пойдёмте-ка на озеро и организуем самый замечательный пикник на свете!
Маша немного смущённо посмотрела на него:
– Никогда мне этот дом не нравился, идём поскорее отсюда!
– Ну а я что говорю?!
В отместку за их испуг Маша решительно подошла к клумбе, на секунду замерев, словно перед погружением в холодную воду, резко нагнулась, сорвала один цветок и с победной улыбкой подошла к Макару, всё ещё державшему Танюшку на руках.
– Держи, солнышко, вот твой цветочек.
Маша закрепила цветок у дочки в волосах.
Макар с наслаждением вдохнул полной грудью чудную смесь из цветочного аромата и запаха Танюшкиных волос, брошенных тёплым ветром ему в лицо.
Кнопка подняла головку от груди Макара и, серьёзно посмотрев ему в глаза, сказала:
– Папа, я не испугалась этого, этого злого дядю, который так страшно шумел. Я не боюсь его! Вот честное слово, я не боюсь!..
…Ветер в волосах его дочери, запах её волос, смешанный с ароматом странного цветка. «Я не боюсь!» – так она говорила, когда действительно чего-то сильно пугалась. Так она сказала в его последнем сне. А может, и во всех остальных, которые он видел в течение года после их похорон. Его девочки… Они звали его, им требуется его помощь!.. Бред, возможно, но всё в течение последнего года в большей или меньшей степени походило на бред, так что это вполне укладывалось в картину его нынешней повседневности.
Свет летнего дня постепенно уступал место сумраку квартиры. Звуки летнего леса в вязкой тишине, прерываемой только капающей из крана водой… Убрав рисунок от глаз, Макар устало привалился спиной к стене, положив руки на колени, и стал прислушиваться к своим мыслям и ощущениям.
Трель дверного звонка разорвала цепь его размышлений. Макар сидел в лёгком замешательстве, пытаясь представить, кого это принесло. Он точно никого не ждал, и, зная его нелюдимость, особо в гости к нему в последнее время никто не рвался. Трель повторилась уже более настойчиво. «Не открою, позвонят и уйдут», – решил он.
Но кто бы ни пришёл, он серьёзно вознамерился увидеть хозяина квартиры. Звонок трезвонил настырно до раздражения, чей-то палец вдавил его и уже не отпускал. Макар зажал руками уши, но звон, как бормашина, проникал в его многострадальный мозг. Вскочив на ноги, Макар подлетел к двери и вырвал провода от звонка. К ним добавился ни в чём не повинный телефонный провод.
– Вот так!..
Макар стоял в коридоре и сжимал изо всех сил в кулаке оборванные провода, как будто это были ядовитые змеи. Однако насладиться чувством победы ему не дали, после непродолжительной паузы раздался уже телефонный звонок. Того самого телефона, провод от которого он только что вырвал и сейчас сжимал в руке. Где-то с полминуты он тупо смотрел на разрывающийся от звона телефон. Макар представил себя со стороны: жилистый седой мужик двухметрового роста, в одних трусах, заросший щетиной, пытается задушить в кулаке провода и боится подойти к телефону, который не должен работать. Картина складывалась неутешительная – пациент буйного отделения в период обострения. Пока он размышлял, кому-то, судя по всему, надоело ждать, и дверной звонок взорвался, присоединяя свой голос к голосу телефона. Неизвестная сила заставляла этот безумный дуэт мёртвых вещей наполнять квартиру своими воплями. Всё тело Макара покрылось гусиной кожей, в животе разлился жидкий азот, к горлу подкатила тошнота. В мозгу пронеслась мысль: «Так вот как это начинается! Я схожу с ума немного раньше, чем ожидал. Ну и гори оно всё синим пламенем! Пускай у меня начались глюки, но я пока ещё могу связно мыслить… Возможно, успею завершить все свои дела до того, как окончательно слечу с катушек».
Дверной звонок и телефон буквально разрывало, ещё немного, и они начнут оплавляться, капая раскалённой пластмассой. Макар попытался расслабиться, закрыв глаза, глубоко вздохнул, надеясь, что наваждение вот прямо сейчас прекратится и мир обретёт хотя бы подобие привычной реальности. Но из этого ничего не вышло: звук становился то совсем низким, словно гул самолёта, то взвивался до ультразвука, от которого начинало ломить зубы. Галлюцинации это или нет, терпеть эту акустическую агрессию далее для Макара становилось невыносимым; пора попытаться это прекратить.
На негнущихся ногах, словно на нём были заржавленные доспехи, он сделал шаг к тумбочке со взбесившимся телефоном. Нужно было сделать ещё один шаг, но аппарат, как будто решив подразнить его, начал от него удаляться и уже трезвонил в конце длиннющего коридора. На Макара начала наваливаться паника, грозя раздавить его всей своей тяжестью. Сжав зубы, упрямо наклонив голову и собрав остатки воли, он изо всех сил рванулся вперёд, вытянув руку и всем сердцем желая заткнуть эту тренькающую дрянь. Тумбочка оказалась гораздо ближе, чем он думал. Со всего размаху врезавшись бедром в острый угол тумбочки, Макар зашипел от боли, но эта же боль добавила ему уверенности в себе, ведь если он чувствует боль, значит, ещё не полностью выпал из реальности. Он обнаружил, что до сих пор сжимает в вытянутой руке оторванные провода, а из другой не выпустил листок с рисунком Кнопки. Боль сделала цветные линии, выведенные родной ручонкой, яркими, точно в них закачали неон. А они, в свой черёд, дали эффект вентилятора, разгоняющего туман в его голове и противную слабость из тела.
Посмотрев на (как ему показалось) уже не так уверенно дребезжащий телефон, он, отбросив провода в угол и не теряя более ни секунды, протянул руку к трубке. Пальцы плотно обхватили пластиковую ручку, и Макар медленно начал её поднимать. Аппарат, издав последний треньк, затих, его дверной собрат также оборвал себя и затаился. Макар стоял с трубкой в руке и наслаждался тишиной, как боец после канонады. Он раздумывал, а не положить ли трубку обратно на рычаг, ведь наверняка ему всё это почудилось и в телефоне он услышит лишь тишину. Но он вновь посмотрел на картинку своей дочери, и ему сделалось невероятно неловко и стыдно за свою слабость. Ухмыльнувшись, он обронил:
– «Тряхнул гривой – будь львом», нечего сопли размазывать.
Втянув в себя воздух сквозь зубы, Макар поднёс трубку к уху. В голове возник странный образ: будто он маленький мальчик, осторожно, на цыпочках, подобравшийся к двери, за которой разговаривают взрослые, и тихо-тихо, так, чтобы его не услышали и не прогнали, приложил ухо к двери и старается не пропустить ни одного слова, хотя сам многое не понимает из того, о чём там говорят, но услышать это кажется ему крайне важно. Очень похоже, только он давно не маленький мальчик, а вместо двери трубка сломанного телефона, и самое главное – кто и откуда те взрослые с их страшными тайнами. Также непонятно, что он надеется услышать.
Тишина… Ни гудков, ни щелчков, никаких других шумов. Макар так сильно прижимал трубку, будто хотел вживить её себе прямо в мозг. Ничего – абсолютная тишина. Когда у Макара начали плавать перед глазами чёрные пятна, он сообразил, что всё это время не дышал, пытаясь расслышать хоть что-нибудь. Он судорожно набрал полную грудь воздуха и выдохнул, чёрные пятна быстро пропали, дыхание выравнивалось. Макар почувствовал лёгкий укол разочарования (не было никакой страшной тайны, он просто постепенно сходит с ума). С другой стороны – огромное облегчение (тайна грозила быть слишком страшной, от которой уже не спрятаться ни под одеялом, ни на дне стакана). Он оторвал трубку от уха (наверняка будет красное) и медленно начал опускать её на рычаг. Трубка замерла на полпути, Макару как будто что-то послышалось (он очень надеялся, что послышалось). Трубка дрожала вместе с правой рукой, в которой была зажата. Макар не понимал, что происходит: то ли рука дрожит от перенапряжения (с такой силой он сжал трубку), то ли телефонная трубка обрела собственную жизненную силу и волю. Заставив себя успокоиться, Макар поднял её на уровень глаз. Звук повторился, изнутри микрофона что-то тихонечко скребло коготками, словно просясь впустить.
– Никого там нет и быть не может, это только моё воображение, моё чертово воображение!
Копошение в микрофоне прекратилось. Понимая, что поступает неразумно, Макар поднёс трубку к уху. Взрослый, пытающийся уцепиться за остатки здравого смысла, говорил ему, что это глупая и, быть может, даже опасная идея, не сулящая ничего хорошего. Но ребёнок, который прятался внутри него, уже слишком близко подобрался к запретной двери, ему требовалось немедленно услышать, что там, за ней, и, возможно, понять.
Голос, возникший в трубке, был больше всего похож на шелест сухих опавших листьев, гонимых осенним ветром:
– От-кр-о-оо-й дв-е-е-е-ри… – пауза, заполненная шумом ветра. И далее: – На-айди Про-о-во-дника-а. Защи-ти-и…
Снова пауза… Кто бы ни был владельцем шелестящего голоса, слова давались ему с огромным трудом, словно они были гранитными валунами, которые он пытался закатить на гору. Конец фразы Макар больше угадал, чем услышал, голос слабел и начал забиваться помехами, но некто пытался сказать ему что-то ещё, возможно самое важное:
– О… ив… у… и… я…
Что-то разобрать среди поднявшейся бури статических помех не представлялось возможным, но Макар всё равно пытался хоть что-нибудь расслышать. Сквозь занавес электрического шума пробивались лишь отдельные звуки:
– …Тру… у, б… сь… ку…
– Что?! Я не слышу! Кто это говорит?! Что вам от меня надо, вашу мать, уроды?! Я вас не боюсь, приходите, суки, посмотрим, кто кого!
Напряжение, которое он испытывал в течение года, достигшее апогея в последние дни, прорвалось наружу. Макар орал как никогда до этого, выплёскивая в крике всю накопившуюся боль и отчаяние. Прекратив орать, Макар тяжело отдышался. В трубке были треск и шипение, но к ним добавился какой-то новый аккорд. И вдруг из всего этого хаоса, как кит, пробивающий толщу воды и выпрыгивающий над поверхностью океана, пробился оглушительный крик:
– БРОСЬ ТРУБКУ, БРОСЬ ТРУБКУ, БРОСЬ ТРУБКУ!!! – голос был другим, рокочущим, как гром.
От неожиданности Макар разжал пальцы, и трубка выпала из них. Это спасло ему жизнь – жизнь, с которой он всерьёз решил расстаться самостоятельно, но, видимо, нечто решило ему в этом помочь. Падая, трубка развернулась микрофоном в сторону зеркала, висящего на стене; в этот момент из него ударил чёрный луч и вместо его головы попал в её отражение на стене. Не было ни взрыва, ни ярких вспышек, луч как дым растворился в заляпанной зеркальной глади. Но отсутствие внешних эффектов компенсировалось конечным результатом: зеркало заволокло чёрной матовой плёнкой, которую спустя миг перечеркнули молнии трещин, превращая когда-то идеально гладкую поверхность в выжженную солнцем пустыню. С деревянной рамки, как струпья с кожи прокажённого, начал отваливаться лак с кусками трухи, которая мгновение назад была здоровой древесиной. Макар с минуту молча смотрел на чёрную кляксу зеркала с остатками трухлявой рамы. Не докричись до него его таинственный собеседник (собеседники?), вместо зеркала на полу разлагался бы его труп.
Макар осторожно дотронулся до зеркала. Оно было холодным, как окно, за которым во мраке ночи бушевала зимняя буря, правда, рассмотреть что-либо в нём кроме каньона трещин было нельзя. Опустив голову, Макар увидел, что всё это время не выпускал из рук рисунок, как утопающий не отпускает спасательный круг. Аккуратно сложив его, он хотел было убрать его в карман, но понял, что до сих пор стоит в одних трусах. Пройдя в комнату, Макар сел на смятую кровать, поискав глазами в окружающем его бардаке свои вещи. Подцепив ногой джинсы, он стал не спеша их натягивать. Мысли у него в голове разбегались, словно испуганные лошади из горящей конюшни.
Теперь, помимо неизбежного сумасшествия и варианта прекратить мучения путём ухода из жизни, для него поначалу не ясно, а будто мираж в пустыне, начала проступать третья возможность – возможность невероятная, фантастическая! То, что он, Макар Васильевич Чуров, всё это время в течение года получал в своих снах послания от мёртвых жены и дочери. Возможность того, что их похороны – это ещё не конец и существует нечто, что вмешалось в их размеренную жизнь, превратив её в кошмар. Он не исключал того, что всё ж таки ещё год назад, после аварии, тронулся умом, а сейчас эта болезнь прогрессирует. Но зеркало! Это же не было галлюцинацией! Или было? В этот момент источенные ржой крепления не выдержали, и зеркало рухнуло на пол, заполнив коридор звоном разбитого стекла.
Выйдя в коридор, Макар осмотрел место падения. Чёрные стразы в обломках трухлявой рамы были рассыпаны по всему полу. Присев на корточки, он взял один из осколков и задумчиво осмотрел: обычный кусок стекла и такой реальный! Повертев осколок в руках, Макар бросил его обратно на пол, при этом порезав указательный палец. Капелька крови запылала рубином на чёрной поверхности, подмигнула Макару… и в следующее мгновение кровь исчезла. Моргнув пару раз, Макар взял другой осколок и выдавил на него немного крови. Через секунду история повторилась – капля исчезла, как будто стекло всосало её, как пиявка. Зажав кровоточащий палец, Макар проворчал себе под нос:
– Добро пожаловать в Страну чудес!
Теперь осталось только встретить Белого кролика, чтобы тот показал местные достопримечательности. Начав подниматься, он застыл, в голове пронеслось: «Стоп, голос в трубке велел найти проводника и что-то насчёт открытия дверей. Правда, каких дверей и где их искать, непонятно, хотя одна из них находится прямо передо мной. Неплохо для начала».
Разогнувшись, Макар сделал несколько шагов к входной двери. Чудом не порезав босые ноги, он заглянул в дверной глазок. Лестничная площадка была пуста. Перед тем как открыть дверь, его ладонь коснулась кармана, где лежал его оберег, рисунок дочери. Замок послушно щёлкнул, и дверь свободно подалась вперёд.
Стоя на площадке, Макар смотрел, как на коричнево-серой плитке играют в догонялки солнечные зайчики, проскользнувшие через окно, в которое заглядывало погожее осеннее утро. Макар стоял, прислушиваясь, хотя понятия не имел, что он хочет услышать или увидеть. Где-то на верхних этажах заработал лифт и медленно пополз вниз. Хлопнула подъездная дверь, судя по звуку, зашли несколько человек. Обычные звуки обычного подъезда обычной панельной десятиэтажки.
– Ну, видимо, не та дверь.
Взявшись за ручку, он уже собирался вернуться в квартиру, когда под ногами увидел красный кленовый лист. «Наверное, ребёнок с улицы принёс».
Подняв лист так, чтобы на него падали солнечные лучи, Макар прокрутил его между пальцами, любуясь игрой света на резных гранях. Слегка улыбнувшись, Макар втянул носом пряный запах опавшей листвы, который всегда ему нравился, а Кнопка, зная об этом, собирала вместе с Машей для него осенью гербарий.
Воспоминание о семье стёрло улыбку с его лица. Продолжая чисто механически крутить лист в пальцах, он вошёл в квартиру, но дверь запереть не успел.
– Макар Васильевич Чуров?
Голос был молодой, с нотками напускной строгости. Развернувшись, Макар безразлично посмотрел на живописную группу. Впереди, выше остальных на ступеньку, стоял старлей с заткнутой за погон форменной кепкой. Здоровый такой парень, кровь с молоком, видно, любит железяки в тренажёрке потягать… Лицо простое, но без явных признаков тупости, что обнадёживает. Двое других были младшим и старшим сержантами, особой статью не отличались, что восполнялось громоздкими брониками, поверх которых висели АКСУ. Тот, что младший, ещё совсем мальчишка заметно нервничал, его пальцы без конца теребили предохранитель. Старший, примерно ровесник Макара, с заметным пивным брюшком, видимо, в подобных мероприятиях участвовал довольно часто, спокойно следил за ним. Эти мысли пронеслись в голове Макара за считанные секунды, пока он рассматривал пришедших.
– Да, это я.
– Жалоба поступила на вас. Поступил сигнал, что из вашей квартиры доносились громкие крики, нецензурная ругань и звуки борьбы.
Тут из-за спин бронированных сержантов вынырнула сгорбленная фигурка, в которой Макар, без удивления, узнал соседку снизу Клавдию Ивановну. Склочная старушонка жила одна с котом в двухкомнатной квартире прямо под ним. Как только они заехали в дом, у них прорвало трубу, и они залили её. Потом Макар оплатил ремонт и сам нанимал рабочих, но смягчить сердце этой Изергиль ему не удалось, и они навечно попали к ней в чёрный список. Макара, в принципе, это особо не волновало, но «старая перечница» ничего не забыла. И момент-то выбрала «нарочно не придумаешь», Макар выглядел сейчас, как киношный маньяк. Голова разбита, небось, лицо в крови, по пояс голый, хорошо хоть джинсы натянул. Только окровавленной бензопилы для полноты картины не хватало.
– Да убивец он, граждане милиционеры, я сама всё слышала – шум, гам! А энтот орёть как оглашенный! Мол, подходите, всех переубиваю! А матом-то, матом, хуже сапожника…
Старлей слегка поморщился, словно от зубной боли (видно, бабулька вынесла им мозг ещё по телефону), и уже обращаясь к Макару:
– Макар Васильевич, разрешите осмотреть квартиру. Так сказать, чтобы уладить недоразумение.
В принципе, кроме бардака, не было ничего, что могло бы заинтересовать служителей правопорядка. Хотя в свете последних событий полностью быть уверенным в этом было нельзя.
– Только у меня не убрано, – буркнул Макар, делая приглашающий жест рукой.
– Ничего страшного, и не такое видали.
Договаривал старлей, уже входя в квартиру, младший сержант прошёл вместе с ним внутрь, а тот, что постарше, остался около двери. Клавдия Ивановна попыталась проскользнуть в квартиру, но, наткнувшись на недружелюбный взгляд Макара, осталась на лестничной площадке, изо всех сил вытягивая сморщенную шею и пытаясь рассмотреть, что творится внутри. Под начищенными до блеска берцами старлея захрустели осколки зеркала, тот целенаправленно направился в комнату. Не оборачиваясь, бросил через плечо:
– Что у вас с лицом?
Макар осторожно дотронулся до лба. На ощупь размеры шишки впечатляли, а со стороны наверняка выглядит ещё хлеще.
– Споткнулся, ударился головой о косяк.
Макар указал младшему сержанту рукой на косяк и на лужицу крови, что натекла, пока он валялся на полу, приходя в себя. Сержант энергично нагнулся к каплям крови на полу, точно охотничья собака, только что без хвоста и в форме. Радостно отрапортовал:
– Сань, на полу и вправду кровь.
Старлей Саша возник в коридоре, загородив дверной проём, и с сарказмом заметил:
– Молодец Савин, далеко пойдёшь.
Тут в разговор влезла Клавдия Ивановна, изнывавшая от безделья на площадке, краем уха услышавшая про кровь.
– А что я вам говорила! Маньяк он всамомделешний, небось трупы в ванной спрятал. Ага, ага…
Закончить ей не дал лейтенант, произнеся с раздражением:
– Гражданка Фазанова, не мешайте, сами разберёмся.
Посмотрев на Макара, как тому показалось, уже без такой строгости, как вначале, старлей проговорил:
– Вам бы умыться, да и рассечение осмотреть надо. Как раз и ванную увидим. У вас есть чем обработать рану?
Макар отрицательно покачал головой:
– Вряд ли.
– Савин, сгоняй в машину за аптечкой, я пока тут закончу.
Младшой, хотя и с недовольным видом, вышел из квартиры, шёпотом перекинулся парой фраз с напарником, и его шаги горохом посыпались по ступеням.
Пока Макар в ванной оттирал засохшую кровь со лба и с переносицы, оставшийся с ним лейтенант, осмотрев ванную с санузлом и кухню, остановился перед закрытой дверью в бывшую детскую и, постучав по ней костяшками пальцев, переспросил:
– А что у вас находится в этой комнате?
Макар вздрогнул от этого звука, как будто его ударило током. Смотря на своё отражение в зеркале, он видел себя стоящим в чёрном костюме под хмурым осенним небом и глядящим, как вслед за гробом жены опускается в могилу маленький гробик с телом его дочери, а где-то невдалеке истерично стучал по дереву дятел…
– Макар Васильевич, Макар Васильевич, вы меня слышите, с вами всё в порядке?
Макар плеснул холодной водой в лицо и слегка потряс головой, отгоняя нахлынувшее воспоминание, повернув голову, посмотрел на старлея. Тот стоял в дверях ванной с вопросительным выражением на лице. Видя, что на него, наконец, обратили внимание, он повторил свой вопрос про запертую комнату. Макар проглотил тугой комок, подступивший к горлу. Тяжело вздохнув, он произнёс:
– Это комната моей дочери, она погибла вместе с женой в автомобильной аварии год назад.
Образовалась неловкая пауза. Старший лейтенант Александр Кондратов, сконфуженно кашлянув в кулак, посмотрев на грязный кафель пола и, не найдя там ответа, не глядя на Макара, пробормотал:
– Мои соболезнования.
Макар устало пожал плечами. Атмосферу разрядил вернувшийся с аптечкой Савин. Радуясь возможности перевести тему, Кондратов попенял Савину за нерасторопность:
– Я сказал – сгоняй, а не сползай, ты чего, за аптечкой в отделение бегал?
– Саш, да я перед подъездом, пару затяжек сделал и бегом сюда.
– Бегом… – передразнил Кондратов. Ты бы так зачёты сдавал, как куришь. Давай аптечку.
Недовольно насупившись, Савин протянул требуемое и с видом оскорблённого достоинства удалился в коридор. Повернувшись к Макару, Кондратов, протянув тому видавшую виды автомобильную аптечку, спросил:
– Сами справитесь?
– Да, конечно. Спасибо.
Достав перекись, Макар быстро обработал рану и заклеил бактерицидным пластырем. Вышло уж не сказать, что намного лучше, но, по крайней мере, не так вызывающе. Старлей переминался с ноги на ногу, ему явно было неловко, но Макар чувствовал, что он всё равно не отстанет и придётся открыть комнату, чтобы снять все вопросы. «В конечном счёте, это его работа, – подумал Макар, – искать, осматривать». В данном случае – определить наличие или отсутствие гипотетических трупов в его квартире.
Взъерошив давно не стриженные седые волосы, Макар понуро направился из ванной. Кондратов посторонился и отошёл к дверям детской:
– Одну секунду.
Макар прошёл в большую комнату к стенному шкафу, со скрипом открыв стеклянную дверцу, достал маленькую деревянную шкатулку, из которой вынул небольшой ключ. Ключ показался Макару удивительно тяжёлым, словно каждый прошедший день после того, как он закрыл комнату, вернувшись с похорон, слой за слоем накладывался на него. Зажав его в ладони, он отправился к ожидавшему его Кондратову. Протянув тому ключ, Макар ушёл на кухню и сел на табурет. Его начинало слегка знобить, сердце тяжело бухало в висках… Чтобы унять дрожь, Макар зажал ладони между коленями и, сгорбив спину, напряг всё тело.
Кондратову давно не было так хреново. Наводить порядок у разбуянившихся калдырей или торчков было гораздо проще, чем по звонку полоумной старухи теребить не зажившие раны человека, потерявшего семью. К тому же ему страшно не хотелось заходить в комнату, ну не хотелось, и всё тут.
Набрав в грудь воздуху, словно приготовился рвануть большой вес, вставил ключ в замочную скважину. Два поворота ключа – ЩЁЛК, ЩЁЛК – бьют Макара словно палкой, заставляя ещё больше скорчиться на табуретке. Старлей быстро вышел из комнаты, зашёл на кухню, аккуратно положил ключ на стол. Тут же, на столе, заполнив протокол и дав расписаться, стараясь не глядеть на скрюченную фигуру Макара, тихо извинился за возникшее недоразумение, и, пожелав всего доброго, направился к выходу, про себя матеря несносную старуху. Макар догнал Кондратова у дверей. Тот, уже в дверях, обернулся.
– Макар Васильевич, это, конечно, не моё дело, но вы бы убрались, а то вон стекло по всему полу разбросанно, вам так и пятки заклеивать придётся.
– Да, конечно, это у меня как раз перед вашим приходом зеркало разбилось.
Кондратов недоверчиво покосился на останки зеркала и вежливо поинтересовался:
– Извините, а почему чёрное?
– Да оно такое и было, знаете ли… – Макар судорожно придумывал, каким может быть чёрное зеркало, и, не найдя ничего лучшего, ляпнул: декоративное.
– Ну да, понимаю… – хотя по лицу старлея было видно, что он ничего не понял. – Ну ещё раз всего хорошего, извините, если что не так, работа такая.
– Ничего, я понимаю, – сказал Макар и протянул старлею руку, которую тот крепко пожал.
Видя, что результат вызова полиции (по привычке называемой ею милицией) не оправдал её надежд и Макара Чурова не увозят в наручниках в тюрьму, Клавдия Ивановна Фазанова решила ретироваться с поля боя на свою территорию. Но не успела она сделать и нескольких шагов, как её настиг праведный гнев старшего лейтенанта Кондратова.
– Гражданка Фазанова, между прочим, за ложный вызов и за клевету также ответственность имеется. В следующий раз, если вам, что-то почудится, вы уж точно выясните, что случилось, а потом в полицию звоните. Вам всё понятно?!..
– Дак милок, чё с меня взять, я ж старая совсем. Тут по телевизору один криминал кажуть, а чё мне одной с котом делать, я и смотрю. Ну а как раз про убивства показывали, а тут сверху звон, шум… Я на площадку-то вышла, слышу, к Чурову Макару в дверь ломятся, весь звонок оборвали, а он не открывает. Ну, думаю, не моё дело. А он – кивок в сторону Макара – как заорёть, у меня аж сердце зашлось. Знаете, у меня ведь сердце слабое. Всех, говорить, переубиваю… и матом, матом кроеть не хуже моего мужа-покойника, царствие ему небесное…
– Всё, стоп. Хватит, – старлей уже не скрывал своего раздражения, – идите домой и хорошенько обдумайте, что я вам сказал.
Не говоря больше ни слова, он почти бегом спустился вниз. Вслед за ним, как верные оруженосцы, прогромыхали два сержанта. Клавдия Ивановна, притиснутая к стенке спускавшимися полицейскими, с достоинством одёрнула рукав кофты и, задрав нос, в ледяном молчании, которому позавидовал бы айсберг, продефилировала вниз.
Макар задумчиво посмотрел ей вслед: «Ай да соседка, Клавдия, свет Ивановна, хотела насолить, а вышло-то наоборот». Захлопнув дверь и стараясь не порезаться босыми ступнями об осколки, он прошлёпал на кухню, где сшиб подвернувшуюся под ноги табуретку, но даже не заметил этого. Остановившись посредине, Макар в волнении сжимал и разжимал кулаки. Это что же получается, он не такой уж и псих?! Старлей видел, что осколки зеркала чёрного цвета. Чёрного! Значит, даже если предположить, что тёмный луч ему привиделся (в чём сейчас он сомневался), то зеркало, действительно, изменило цвет и разлетелось вдрызг… Да и соседка слышала, что ему звонили в дверь. По крайней мере, это два подтверждённых факта, с остальным ещё предстояло разбираться.
Тут его блуждающий взгляд наткнулся на кленовый лист, который лежал на столе рядом с ключом от детской. «Когда я его туда положил?»
Макар поглядел на него, и ему вспомнилось одно место на берегу протекавшей недалеко от города реки, где они любили гулять втроем. Там, где берег заканчивается небольшим обрывом, рос красавец клён, широко раскинувший свои руки-ветви, на которых пели свою тихую песню тысячи отражений этого листа, одиноко лежащего сейчас на столе. «А не прогуляться ли мне к нему, глядишь, на свежем воздухе в голову придет что-либо путное», – подумал Макар и, прихватив со стола кленовый лист, направился к выходу из кухни. Почти переступив порог, он неожиданно для себя развернулся к раковине и с мстительным удовольствием затянул вентиль. «А нечего мне на больные мозги капать!»
Процесс одевания немного затянулся. Если футболка с толстовкой нашлись сразу, то носки никак не хотели собираться в пару. Наконец, преодолев это препятствие, Макар обулся в кроссовки, накинул куртку и вышел из квартиры.
Звук хлопнувшей двери гулко отразился от стен пустой квартиры, мячиком проскакал по коридору и в испуге замер перед открывшейся дверью детской, где затаилась пыльная тишина. Раздавшийся шёпот не могло уловить даже самое чуткое человеческое ухо, в отличие от животных, которые хотя и не могли его слышать, прекрасно его чувствовали. Любимый полосатый кот Клавдии Ивановны, Семён, сорвался с рук хозяйки, сильно оцарапав её, и взлетел на верх шкафа. Забившись в дальний угол среди пыльных пакетов, он, выгнув спину со вставшей дыбом шерстью, издал протяжный, тоскливый вой. На все увещевания пенсионерки бедное животное ещё глубже забивалось в пакеты, остервенело шипя. На седьмом этаже, как показалось хозяевам, ни с того ни с сего протяжно, как по покойнику, завыла собака. Все животные в доме словно взбесились. Нечто, появившееся на краткое время в нашем мире, отбросило свою холодную тень, лёгшую на осколки зеркала. Подогреваясь изнутри силой произнесённых слов, они, растаяв, превратились в чёрные капли, начавшие медленное движение по кругу, всё убыстряя и убыстряя свой бег. В конце концов они превратились в маленький чёрный вихрь, которому не были преградой ни расстояния, ни толстый бетон перекрытий. Чёрный смерч притягивала тёмная энергия людских душ. И в этом ничто не могло сравниться с квартирой на десятом этаже, слева от лифта. Она, как магнит, притягивала к себе воронку. Растаяв в коридоре квартиры 51 на четвёртом, она остановила свой дьявольский танец шестью этажами выше. На месте осколков зеркала возникли чёрные, как глаза ворона, бусины, в центре каждой мерцал кровавый огонёк. Вся живность, бесновавшаяся в доме, неожиданно успокоилась, словно ничего и не было. Эхо от слов, растворившись в пустоте квартиры Макара и невидимым облаком опустившись на вещи, висевшие в прихожей на десятом, стало терпеливо ждать… ждать оно могло долго, очень долго…
…Минут двадцать прошло после того, как Макар пришёл к подножию старого клёна и под его сенью просматривал диафильмы своих воспоминаний. Всё случившееся с ним сегодняшним утром, после пробуждения, убеждало его, что пришедшая ранее мысль о реальности некой силы, перевернувшей всю их жизнь, очень близка к действительности. Макар не знал, почему эта сила выбрала их семью, была ли она причиной той аварии или возникла позже… и почему открыто проявила себя только год спустя после похорон, для того чтобы убить его. А может, он подошёл, сам не зная того, к черте, за которой открывалась причина всех его кошмаров, не дававших ни на секунду забыть о случившемся? Да и сами кошмары после сегодняшнего утра виделись теперь ему не просто ужасными снами, подталкивающими его к безумию, но и ответами на все его вопросы.
Именно страх мешал разглядеть, что они несли в себе. Его сны теперь представлялись Макару, как длинная вереница окон, за которыми жил своей странной, зачастую пугающей жизнью другой непонятный ему мир, отгороженный от него лишь тонким, мутным стеклом реальности. И в эти окна каждый раз, как только сон размывал границы между мирами, бились, пытаясь достучаться до него, самые близкие ему люди. А он не видел всего этого за застилавшей ему глаза пеленой страха. Про суицид Макар уже не думал. У него появилась новая цель в жизни, пускай бредовая, нереальная, но она появилась. И если в конце пути будет тупик, так тому и быть, но он разобьёт это грязное окно между мирами, отделяющее его от любимых. Он очень устал от сомнений, давивших на него гранитной глыбой, которая, наконец, свалилась с его плеч. Стратегия ясна, теперь разработать тактику, то бишь где и каким образом искать пресловутого Проводника, который доведёт его до нужной двери. Макар чувствовал, что логика в этих поисках будет плохим советчиком, скорее, нужно будет опираться на чувства и интуицию, которая у Макара, по его мнению, была на рудиментарном уровне. «Ну да ничего, будем справляться чем есть». Вскочив на ноги, Макар нанёс серию ударов руками и с резким выдохом завершил связку правым маваши в голову. Удовлетворённо хмыкнув, отметил про себя: «Есть ещё порох в пороховницах!»
Повернувшись к клёну спиной, он направился в сторону домов, скрытых сейчас небольшим леском. У него осталось одно срочное дело. Сегодня был ровно год после похорон, что бы ни случилось дальше, надо навестить могилки. Кто знает, а вдруг это чем-то сможет помочь. Хотя каким образом, Макар не представлял. Он всё дальше отходил от клёна, идя лёгкой пружинящей походкой человека, вновь обретшего твёрдую почву под ногами.
Глава 2
Лиза Камушкина стояла в ванной и делала вид, что умывается. На самом деле она уже умылась, а сейчас открыла воду посильней, специально, чтобы не слышать ругани, раздававшейся из кухни. Мама с отчимом совершали ежеутренний ритуал, что-то вроде «С добрым утром!», только более эмоционально. С угловатой подростковой фигурой, чью худобу лишь подчёркивали высокий рост и сутулость, Лизавета походила на мальчика, если бы не длинные белые волосы. Лицо можно было бы назвать миловидным, только вот глаза… Смотрящие всегда прямо и мимо, как бы насквозь, похожие на два солёных озера, в которых уже ничего не отражалось.
Свою инвалидность Лиза получила в три года. Пьяная мать уронила её, когда хотела искупать, и падая, девочка ударилась головкой о край ванны. В больнице мать сказала, что дочь выпала из коляски. Это уже потом, в приступе пьяного раскаяния, мама рассказала ей правду, прося простить её, стоя на коленях. Правда, к утру раскаяние сменялось похмельем и полной амнезией. Врачи были уверены, что девочка не выживет, но ребёнок, наперекор всему, остался в живых, расплатившись за это возможностью видеть и шрамом на затылке. Зрение покинуло девочку не сразу, но достаточно быстро. К своим тринадцати она уже три года ничего не видела.
С потерей зрения у девочки постепенно развилось чувство предвидения. У неё часто получалось предугадывать беду, которая грозила ей непосредственно в данную минуту (своеобразный бонус за слепоту). Таким образом она не единожды избежала гибели под колёсами машины, а один раз спасла незнакомого человека, дёрнув его назад за одежду из-под пронёсшегося мимо мотоцикла.
Для матери инвалидность дочери давала множество плюсов в виде различных льгот и выплат пособий. Именно благодаря инвалидности Лизы они смогли переехать из полусгнившего барака на окраине города в новую двушку (их тогда даже по местному телевидению показали, мама по этому случаю была трезва как стекло). Нельзя сказать, что мать её не любила. Любила по-своему, наверное. Но, по большей части, нежные чувства выражала, когда приходило пособие либо по пьяни. К матери Лиза не испытывала ни любви (от этого чувства остался только шрам на затылке), ни ненависти (на это не хватало сил). Чувство было сродни глубокой жалости – как к человеку, совершающему мерзкие поступки под чужим влиянием, но не имеющему сил сопротивляться.
– Девочка ты моя бедная, – говорила заплетающимся языком мать, обращаясь к Лизе. – Никому-то ты не нужна, кроме мамки-то.
После обычно она долго ревела и просила прощения, гладя дочь по голове. Потом мама, выплакавшись и утолив своё чувство раскаяния и жалости к себе, уходила на кухню допивать (или в свою комнату, где падала на старый раскладной диван, который делила с отчимом). Раньше у мамы бывали другие мужчины, но тот, что орал сейчас на кухне, был самым худшим из всех. Его Лизавета ненавидела всеми фибрами её души. Ненавидела и боялась, боялась до состояния ступора.
Она думала, что её жизнь не сахар, но с появлением около трёх месяцев назад в её жизни дяди Пети (который сразу стал требовать от неё, чтобы она называла его папой) она превратилась в камеру пыток. Дядя Петя обладал внешностью портового грузчика, лет сорока, ростом под метр восемьдесят, со здоровыми ручищами и внушительным пивным животом. Лицо его, в молодости весьма привлекательное, изрядно потрепали разгульная жизнь на пару с алкоголем, но оно до сих пор не утратило привлекательности для женщин. При всём при том он имел ярко выраженные садистские наклонности, замешанные на педофилии, и не стеснялся им предаваться, когда был абсолютно уверен в своей безнаказанности.
С первого же дня он повёл себя в их квартире, как полновластный хозяин, полностью подчинив маму своей воле. Но при всех своих садистских наклонностях он был ловким манипулятором и чувствовал, когда не стоит перегибать палку, ведь в квартире, несмотря на все его старания, он прописан не был. Но праведный гнев матери если и вспыхивал, обычно заканчивался очень быстро, и всё шло дальше по накатанной. Вот и сейчас кухонная дверь врезалась в стену, из неё в распахнутом халате, как локомотив, с багровым лицом вырвался отчим, за ним, цепляясь за полы халата, выбежала мама.
– Да пошла ты козе под вымя! – Голос у отчима был под стать внешности. – Вы меня задолбали вместе с доченькой! Ну на кой хрен вы мне обмарались, такие волшебные?! Одна алкашка, другая слепая. Тоже мне, ни спереть, ни покараулить! Ты (толстый палец с жёлтым толстым ногтем упёрся в мамину грудь) будешь ещё меня попрекать?! Да если бы не я, обе бы уже загнулись! Одна от бухла, другая бы в проститутки подалась, там глаза не нужны. Вы за мной как за каменной стеной. А какая благодарность?! Постоянно меня пилишь, дочка твоя как от чумного дёргается… – Сказав это, он бросил взгляд в сторону Лизы: слова доброго не дождёшься!
– Петь, ну чё ты в самом деле, ну сказала чё…
– Чё, чё… Вот только мычать и можешь… Смотри, Катерина, – он погрозил пальцем, – уйду, локти будешь кусать! У меня таких пруд пруди!
Конечно, никуда он уходить не собирался. Шикарная хата, баба – сама первая наливает, да и дочка хоть и слепандырая, очень даже ничего. Сделав вид, что ещё раздумывает, уйти или нет, презрительно цыкнув, процедил:
– А то тоже… И, развернув мать Лизы, от души приложился широкой ладонью пониже спины. – Собери пожрать, на работу опаздываю.
Работал Пётр Семёнович Рыбаков на местном рынке мясником, благодаря чему дома всегда было мясо, о чём он постоянно напоминал: «Без меня бы уже ноги с голодухи протянули». При этом всю зарплату, которую он получал, тратил исключительно на себя.
Отправив присмиревшую сожительницу на кухню, сам направился в ванную, где стояла, замерев, Лиза. Этих моментов она боялась больше всего – когда он находился в непосредственной близости от неё. Её окутал запах жареного лука и перегара. Воровато оглянувшись, не то что бы он чего-то опасался, но лишняя предосторожность не помешает, Пётр Семёнович, похотливо улыбнувшись, дотронулся своими пальцами до обнажённого плеча девочки. Лиза, вжав голову в плечи, попыталась протиснуться мимо, но он с усмешкой преградил ей путь своей рукой, уперев её в косяк.
– Ну что ты испугалась, глупая, – прошептал он, наклоняясь к её макушке. – Другой рукой обхватив её за талию, притянул к себе.
– П-п-пожайлуста, не н-н-надо… – от страха и отвращения Лизу начало трясти.
– Да я ничего и не делаю, – хохотнул дядя Петя. – Пока. Ну, чё ты кобенишься, ну…
Дыхание его стало учащённым, он ещё сильнее прижал девочку к себе. Отпустив косяк, это сопящее, похотливое животное нетерпеливо полезло к перепуганной до смерти Лизе под ночнушку. У Лизы спазмом перехватило горло, и она смогла издать лишь слабый, наподобие комариного, писк. В панике, как утопающий, девочка начала махать перед собой руками, пытаясь выдавить из отказавшегося ей служить горла хоть какое-то подобие крика. Но наружу просочился только полупридушенный стон. Отчим, не обращая внимания на слабое сопротивление падчерицы, продолжал с наслаждением тискать худенькое тело, упиваясь беспомощностью своей жертвы. Тут одна из беспорядочно машущих рук задела гранёный стакан с зубными щётками, стоявший на раковине. Стакан врезался в стену, разлетевшись на осколки, а щётки, как маленькие косточки, загремели по дну ванны. Звук разбитого стакана прорвал плотину, сковавшую голосовые связки Лизы. Визг отбросил от неё отчима, как разряд шокера. Воспользовавшись секундой замешательства, Лиза ящерицей проскользнула мимо тяжело сопящего мужчины в свою комнату. Захлопнув за собой дверь, она привалилась к ней спиной. Из незрячих глаз ручьями бежали слёзы, в горле стоял ком, всё тело сотрясалось, как в ознобе. Она не рыдала навзрыд, душа крик внутри, зная, что это бесполезно.
После того, как отчим первый раз ущипнул её пониже спины, она пожаловалась матери. Но Пётр Семёнович невозмутимо все отрицал:
– Ну, хлопнул по-отцовски, а она навоображала бог знает чего.
Мама с ним согласилась. Она хотела с ним согласиться. Ведь если дочка права, то это значит, придётся признать, что она хреновая мать, и лишиться такого мужчины. Ну, бьёт иногда…так ведь бьёт – значит любит! А если любит её, значит, и Лизку тоже. «Нет, не мог он ничего такого сделать, да и зачем? Ведь у него я есть!» Себя Екатерина Матвеевна считала в свои тридцать восемь ещё очень даже ничего. Ещё больше её убедили слова Пети поздно ночью после того, как он был с ней очень нежен (он мог быть нежным): «Да ревнует она просто тебя, вот и несёт всякую чушь… Не удивлюсь, если завтра она к тебе в разорванной сорочке прибежит».
«А ведь и верно, – думала Катерина, лёжа рядом с храпящим любовником, – отец-то нас ещё до рождения Лизки бросил, кобелина! И мне, слабой женщине, пришлось самой заботиться о себе и ребёнке! Что ж я, простого бабского счастья не заслужила? А Лизка, ну что она… Всё в пику мне делает!»
Тот период своей жизни Катерина потеряла за пьяными испарениями, начисто забыв, какой она была раньше, что с ней происходило, кто был рядом. Всё это было погребено под цистернами выпитого алкоголя, а забытое она восполнила новыми придуманными воспоминаниями, соотносимыми с той жизнью, что она вела сейчас. Теперь в большинстве своих неудач она винила свою дочь. Только у неё личная жизнь налаживаться начинала, как Лизка тут как тут, всё эта коза портила! «Ну да ничего у неё не выйдет, уж они-то с Петей ей мозги вставят».
Когда с утра она подошла к двери комнаты дочери, у неё глубоко внутри закопошилась беспокойная мысль: «А вдруг Лиза говорит правду, и…», но тут же она изгнала эту непрошеную гостью обратно на самое дно и уже без колебаний открыла дверь. Лиза сидела на кровати, рассматривая одной ей видимые узоры на стене, и медленно водила щёткой по волосам. Глядя на неё, Екатерина Матвеевна немного растерялась. Чтобы придать себе смелости, она встала прямо перед дочерью и нарочито громким голосом начала без обиняков:
– Так, Лизавета, мне надо с тобой серьёзно поговорить… – Сделав паузу, она посмотрела на дочь. Та всё так же молча смотрела куда-то за горизонт сквозь мать и продолжала медленно расчёсывать волосы. – Ты мне эти штучки насчёт того, что к тебе дядя Петя пристаёт, прекрати, нечего фантазировать!
Девочка всё так же, без эмоций, продолжала свой туалет. Рука медленно двигается вверх, щётка погружается в густые волосы и с тихим шелестящим звуком, раздвигая светлый занавес волос на отдельные пряди, идёт вниз, чтобы в конце снова начать свой плавный подъём. В комнате воцарилась напряжённая тишина, прерываемая только шуршанием щётки по волосам, из-под которой иногда выбегали с тихим потрескиванием искорки статического электричества. Мать завороженно следила за движением руки дочери. В затуманенном от долгого употребления алкоголя сознании билась птицей в клетке слабая мысль, что она делает что-то непоправимое, что-то, что… Но мысль ускользнула из головы тяжёлым камнем из слабых рук и канула в тёмной воде.
Тишина стала невыносимой, нарастающее напряжение требовало немедленного выхода.
– Да что же это такое! – Екатерина Матвеевна, не выдержав, грубо вырвала щётку из рук дочери и отшвырнула в сторону. Та, ударившись о стену, отлетела в угол и завертелась там стрелкой сломанного компаса. – Мать с ней разговаривает, а ей хоть бы что! Лизка, ты меня не выводи! – Рука Лизы в последний раз провела, уже пустая, по волосам и безвольно опустилась на колено. – Да ты вообще меня слышишь или нет?! – Катерина Матвеевна, не выдержав, сорвалась на крик.
– Я слышу тебя, мама… – На бледном лице шевельнулись только одни губы… – Я тебя поняла и больше не буду рассказывать тебе про дядю Петю. Никогда.
– А, ну и молодец. Вот и… хорошо, умница… Да… – Слова ложились на язык неохотно и вразнобой: – Ну вот и… молодец… – Последнее слово Екатерина Матвеевна произнесла с явным облегчением, завершая с трудом начатую реплику.
Разговор был закончен. Лиза поняла, что у неё не осталось даже иллюзии защищённости. Была единственная отдушина – специальная школа для слепых, которую она посещала. Первые разы её водила туда мама, теперь она сама находила дорогу, помогая себе белой тростью, выучив путь наизусть.
Почему она никому ничего не рассказала? Точно ответить девочка не могла даже самой себе. Друзей у неё не было, а после разговора с мамой она думала, что если рассказать про неё с отчимом преподавателю, ничего не решится, а об этом узнают мама с дядей Петей и будет только хуже.
По выходным отчим работал на рынке допоздна, и она чувствовала себя почти счастливой. Но приходили вечера, и Лиза хотела превратиться в маленькую букашку, чтобы её никто не смог ни увидеть, ни услышать. К сожалению, чуда не свершалось, и не проходило и вечера, чтобы этот огромный толстый человек с сильными руками, называющийся её отчимом, не зажимал её, когда был рядом. Однако сегодняшний случай в ванной выделялся из всех. Случись сегодня находиться в квартире с ним вдвоем, так просто бы она не отделалась, отчим распалился не на шутку.
Перед сном она долго сидела на кровати, устремив взгляд своих незрячих глаз в окно. Она не могла видеть прекрасный вид с их десятого этажа на простирающийся за городом лес с загорающимися над ним первыми звёздами. Но Лиза старательно выдумывала его, беря краски из небогатой палитры воспоминаний, которые сохранились до восьми лет, пока позволяло зрение. Воспоминаний было не много, но все они были очень яркими, живыми. Недостающие детали она додумывала сама. В её воображении мир был полон самых невероятных расцветок и света. Там обитал единственный в мире друг, большой белый волк. Откуда у неё в голове появился этот образ, Лиза не знала. Просто однажды, когда она прогуливалась по тропинкам своего тайного убежища, он вышел ей навстречу и с тех пор стал частью её мира, частью её самой.
Но всё чаще в её маленький мирок проникала Тьма. Она выползала из уголков её сознания незаметно, притворяясь белёсым туманом, проникая туда из внешнего мира. И генералом армии Тьмы был отчим, каждый день разрушавший её жизнь, отравлявший её мысли и чувства. Защитные стены очень скоро падут, и от её уютного маленького мира останется лишь бесцветная пустыня, зажатая среди хрупких стен тела, лишённого души. Но она ничего не могла с собой поделать, неоткуда было брать светлые краски, а отчим забирал последнее. Лиза понимала, чего тот добивается, и наверняка сложится так, что они останутся наедине и всё произойдёт. Даже если она решится на убийство, то как это осуществить – слепой девочке тринадцати лет в отношении здоровенного мужика, весящего далеко за сто кило?! Можно было, конечно, попытаться, когда он спит… Но от одной мысли о том, как она крадётся к спящему с ножом (ей почему-то всегда представлялся большой кухонный нож), Лизу пробирал озноб и накатывала слабость. А если он проснётся, если она промахнётся и ударит ножом не туда? Да и куда – туда?! С какой силой?! Всё, что в своей жизни она резала, это был хлеб. Однако надрезанный батон не будет пытаться тебя убить. От мысли попасть к разъярённому от её неумелого нападения отчиму в руки, а ведь это обязательно произойдёт, если только не случится чуда и удар не будет смертельным, у неё немело и переставало слушаться тело.
Сжавшись в комочек на своей кровати, Лиза мысленно просила кого-то сильного и доброго раздавить её отчима как таракана. Да так, чтобы и следа от него не осталось. Кого она просила о помощи, девочка и сама не знала, да ей было всё равно, лишь бы её спасли от этого кошмара… За такими мыслями она скоротала не одну ночь.
Но вот наступал рассвет воскресенья. Небо за окном потихонечку светлело, звёзды таяли кусочками сахара в огромной чаше неба. Девочка так и заснула, сидя с прижатыми к груди худыми коленками, обнимая их руками. Волосы лёгким плащом укрыли фигуру девочки, мерцая в такт биению молодого светлого сердечка, вынесшего уже столько горя и разочарований, что многие не увидят за всю жизнь… Но оно жаждало жить, несмотря ни на что. Как это уже было однажды… И кто знает, какая цена будет на сей раз… и сможет ли этот маленький человек расплатиться по счетам…
…Белый волк, сливаясь с волнами тумана, неспешно спускался с холма. Огромная полная луна наблюдала за ним в ночном небе, усеянном крупными звёздами. Лунный свет жидким серебром разлился по небольшой долине у подножия высоких, поросших ельником холмов, отражаясь от снежной спины большого сильного зверя. За волком не мигая следили необычные глаза, лунное серебро тонуло в тёмных водах зрачков, заполнивших собой всю радужку. Волк немного не добежал до места, где стоял человек. Их взгляды встретились.
