Славушка и соляной камень
Глава 1
Последний переход был самым изнурительным. Высокий худощавый старик со спутанной седой бородой до пояса стоял у кромки леса. Опираясь на свой корявый посох, вглядывался он в густые сумерки. Там, в низине, куда устремился взор путника, на лысоватой поляне возвышалась крошечная бревенчатая застава звездчатой формы. Пять сторожевых башенок – по одной на каждый луч заставы-звезды – уже осветились сигнальными огнями. Вокруг заставы была видна широкая лента рва, заполненного водой. От кольца водной преграды в разные стороны отходило пять полноводных каналов. Зеркальная гладь этих стоаршинных водных нитей сотнями бликов отражала свет сигнальных огней крепости. В сумерках казалось, что там внизу не крепость расположилась, а настоящая звезда. Упала в незапамятные времена с неба, да так и осталась лежать здесь, на окраине суровой северной страны Бореи.
Внутри самой крепости тоже занимались огоньки. Старик плотнее укутался в свою черную мантию и улыбнулся вымученной улыбкой. Больше месяца он был в пути и за все это время не видел ни единой живой души. Только древний тракт, вымощенный огромными валунами, да непролазная тайга были его спутниками. А там внизу кипела жизнь: курились избы и бани, слышался лай собак и окрики пастухов, загонявших внутрь крепости заплутавшую в тайге скотину. Старик потянул воздух своим крючковатым носом и ощутил терпкий дух человеческого быта. Крепость готовилась вечерять.
«Добрался…» – подумал путник, наблюдая за тем, как медленно поднимается тяжелый мост через ров. Через минуту до слуха старика донесся и лязг тяжелых засовов: до утра крепость будет отрезана от остального мира.
«Что ж, теперь можно и о ночлеге подумать», – решил старик и хотел уже было вернуться под сень деревьев, как вдруг услышал знакомый свист крыльев. Не отводя цепкого взгляда от крепости, он вытянул руку в сторону, и в то же мгновение огромная белоснежная сова с бодрым клекотом вылетела из леса и села на крепкую длань старика.
– Итак, – вслух произнес колдун, – мы на месте. Ты уверена, что мальчик живет именно тут?
– Обижаете, хранитель Гофрин, – человеческим голосом ответила птица. – Я за ним уже семь лет наблюдаю. Я почти уверена, что это тот самый мальчик.
– Почти? – нахмурился старик. – Я проделал огромный путь, ведунья. Оставил без присмотра врата – и все из-за твоих домыслов?
На самом деле хранитель врат лукавил. Уходя в дальний поход, он наложил на врата все доступные ему заклинания – там и комар не пролетит нынче. Ко всему прочему, сам вход охраняли сразу две стаи зачарованных волков. Звери и сами толком не понимали, почему они не покидают тот скальный утес. Гофрин переписал их природу, и теперь единственным, что имело для лютых охотников смысл, была беззаветная охрана врат от всякого чужака. Пришлось изрядно потратиться, защита врат выжала из него все до капли. Именно поэтому идти пришлось пешим порядком.
– Вы лучше меня знаете предание, – бесстрастно ответила сова. – Потомок Рода может проявить себя лишь на тринадцатую зиму после своего рождения. Сейчас мальчику двенадцать зим и десять лун, и он уже сияет силой Рода. Но моя сила с Вашей, хранитель, ни в какое сравнение не идет. Я не могу быть полностью уверена, что это именно ТОТ мальчик.
– Так и вызвала бы меня через год, к чему такая спешка? – хранитель с трудом сдерживал досаду. Глупая птица вызвала его раньше срока, не убедившись в том, что кандидат действительно обладает способносятями. Сколько их было таких? Силой переполнены, а раскрыться не могут. У великого Рода по всей земле рассыпано огромное число потомков, но лишь прямой отпрыск правителя северных земель мог обладать истинным потенциалом мага.
– Есть одна проблема, хранитель. Борейцы вот уже пятый год воюют с финнами, – сказала сова. – Все здоровые мальчики по достижении тринадцати зим отправляются в столицу Бореи на смотр и чаще всего рекрутируются в войска. Боюсь, мы можем упустить его.
– Так ведь там и упускать-то, возможно, нечего.
– Не торопитесь с выводами, хранитель. Просто взгляните на него и сами все поймете.
– Ну что ж, – сдался старик, – завтра представишь мне его. Какое, говоришь, у него послушание?
– Картограф он, хранитель, но грезит войной и подвигами ратными, как, впрочем, и все мальчишки его возраста.
– А воспитывает его кто?
– Родослав, князь-воевода местный.
– Воевода? – нахмурился старик. – А сына в картографы определил… Странное дело.
– Не без моего внушения, – хихикнула сова и пояснила. – Больно мальчик хилым вырос. Лишь я видела, какой силой он обладает.
– Сила во многих течет, но не многие ею пользоваться могут, – возразил хранитель.
– Правда ваша, но я решила перестраховаться и помыслы его отчима в мирное русло направила. Несложно было. Мать ребенка в родовой горячке сгинула, один лишь Славушка и остался у воеводы да сестрица его. Вот Родослав и бережет сына в память о любимой.
– Славушка, говоришь? – старик наконец отвел взгляд от крепости и строго посмотрел на сову. – Ладно, ведунья, проводи меня к себе, нет желания в лесу ховаться. Завтра посмотрим на этого Славушку, и быть тебе ощипанной, коль зря меня сюда вызвала.
Глава 2
– Вот ты где, паршивец!
Суровый окрик отчима будил не хуже ушата колодезной воды. Славушка мгновенно проснулся и, еще туго соображая со сна, попытался выскользнуть из-под телеги, где ночевал. Не рассчитав в потемках траекторию, здорово приложился лбом об оглоблю, аж искры из глаз брызнули, да так и рухнул обратно под телегу.
– Нет уж, – пробасил отчим, схватив пасынка за ухо, – на сей раз не улизнешь, негодник! Я тебе какое послушание давеча назначил?
– Ай-яй-яй! – заверещал Славушка, следуя за властной рукой воеводы. Ухо горело уже нестерпимо.
– Тебя вчера писарь отрядил правый берег Волыни описывать, а ты, шельма, куды убег?
– Нездоровилось мне, батя! – заныл щуплый мальчуган, стараясь поспеть за отчимом, а то иначе можно было и уха лишиться. Казалось, замешкайся он хоть на секунду, и бедное его ухо так и останется в стальных пальцах князя.
– Нездоровилось? Так к бабке Вайке шел бы. Так мы же оба знаем, не был ты у старухи. Так где же ты, подлец, шатался?
– Нигде, батя, тут я был, в хлеву. Лихорадило меня!
– Вот я тебя высеку, ужонок, за брехню! – пригрозил отчим. – Мало того, что пригоршню свечей украл, так еще и врать мне удумал?! Ну, погоди у меня! Месяц портки надеть не сможешь!
– Не вру я, батя! – взмолился Славушка. – Не секи меня, я сегодня все-все сделаю!
– Ааа, уже не лихорадит? Тебя за лугом видели вчера, на сборы ты приходил, на палках дрался с рекрутами. А потом, небось, до утра книжки свои читал о подвигах?
Отпираться было себе дороже – сдали Славушку с потрохами. Отчим наконец ухо отпустил и шел теперь привычным аршинным шагом к себе в приказ. Мальчик семенил рядом, тер ладонью огнем горящее ухо и вымаливал прощение.
– Не хочу я, батя, картографом… Не любо мне это. Я как ты хочу, в походы, на войну!
– Да тебя соплей ведь перешибить можно! – резко обернулся князь. – Куды тебе в походы? Не дал тебе Род силы, так служи, как велено, как можно служи. И без подвигов люди пользу могут приносить.
– Да какая ж там польза, холмики да речки на бересте малевать? Любая девка справится.
– У девок своих забот полно, и крепко я сомневаюсь, что ты хотя бы половину их дел сдюжишь. А тебе я место теплое уготовил, от князя великого берегу, а ты на палках… И ладно еще, если получалось бы, так ты же битый постоянно ходишь! Мальчишек старших задираешь... Что ж ты думаешь, мне не докладывают? Али глаз у меня нет? Ты, вона, весь в синяках!
– А как я иначе ратному делу обучусь, коль ты меня не учишь? – обиделся Славушка.
Воевода прогромыхал своими сапожищами по лестнице, ураганом пронесся по сеням приказа, зашел в горницу и грузно рухнул на дубовый стул. Рукой голову подпер и уставился на пасынка. Тот стоял перед ним, ухо свое тер и хоть бы вид подал, что страшно ему или больно. Вот же наградила матушка характером!
– И что мне с тобой делать? Что бы мать твоя сказала?
Знал князь, как на Славушку надавить, и частенько пользовался этим. Память о матери он пасынку вбил в голову здорово, намертво вбил. Отрок хоть и без ласки материнской вырос, да только совестно ему всегда было, как ее именем поучать принимались.
– А ничего бы не сказала, – угрюмо ответил Славушка, уже понимая, что проиграл. – Добрая она, говорят, была.
–Добрая – не то слово, – тепло улыбнувшись, ответил воевода. – Ты про мать-то часто от людей слышишь и даже в голову не берешь, отчего. А она всем тут помогала. Каждого своею силой коснулась. Кому не шепнет с утра на ухо заговор, всё у того в этот день спорится, всё ладится. Какая охота тогда была – кому скажешь, не поверят. Сколько рыбы в силки рыбаки наши вылавливали! Ты бы хоть постеснялся желаний своих. Памяти ее ради постеснялся бы. Никому она зла не желала. Никогда и никому, слышишь! Ни другу, ни недругу. А ты все о своем: ворогов бить, в дружину, в дозор, на разведку… Ты думаешь, человека вот так запросто изничтожить можно? Тут иной охотник животину слабую стрелять не станет, пожалеет. А то человек.
– Так не человеков, батя, я ворогов бить желаю! – встрепенулся Славушка.
– Любой ворог – в первую очередь человек. Как ты и я. У каждого мать, отец есть. Никто из капусты не появился еще. Люди они, понимаешь? Чтобы человека к Маре отослать, знаешь, через что перешагнуть надобно?
Славушка только головой светлой покачал.
– Через что?
– Через себя, сын, – горько ответил Родослав. – Сперва себя надо погубить.
– И что в том страшного? – не понял мальчик. – Гляжу на тебя, на сотников наших. Никто не мается, никого Полуночница не терзает.
– Тьфу на тебя!
Воевода и впрямь сплюнул на пол и замолчал. Поднял взгляд тяжелый на пасынка, увидел его глаза обиженные да так и потонул в них. Часто он Лесю вспоминал, мать Славушкину. Крепко он любил ее, ох, как крепко. Оттого и мальчика, сына ее, как родного воспитывал. Уберечь от огня вражеского хотел, от меча острого, от стрелы меткой. Умирала Леся в муках, сестру Славушкину рожая, дочь их общую, да наказывала мужу, чтобы сына ее от беды берег. Как тут его на смотр посылать? И клятву нарушишь, и память женину осквернишь. Да и похож паренек на мать был, ох, как похож, особливо глазами бирюзовыми. Да и характер… Непокорная она была, своенравная, гордая. А до чего мудрая была, хитрая, как лиса. Всё про всех знала, обо всём наперед ведала. Ни полслова мимо правды-истины грядущей не сказала – всё и всегда в точку. Знала и про смерть свою скорую. Призналась в горячке родовой, что сон о гибели своей скорой видела. Но больно уж ему, Родославу, угодить хотела, очень он от Леси сына общего желал. А получилась девка. Ладная, красивая, да только копия он, Родослав. Ничего, окромя рыжей охапки волос, от матери не переняла. Спокойная и рассудительная Мареся вся в отца пошла. Сперва десять раз подумает, а уж после дело делает. Родослав такой же был. Очертя голову в гущу событий никогда не кидался. Взвесит все, как следует, посоветуется с людьми знающими, коль ситуация того требует, а после только решение принимает. Оттого и сражений множество выиграл, была у него жилка стратега. Читал он и ворога, и всю ситуацию в целом да наперед предсказывал, как оно что будет. Загодя знал, как поступить следует.
Лесю с годовалым Славушкой на руках Родослав в тайге встретил двенадцать зим назад. Жила себе она в самой чаще. Травы собирала, зверей привечала. По какой-то особенности своей любого зверя могла приручить. Ни медведя не боялась, ни волка. Любой зверь к ней с особым почтением относился. Князь Лесю во время охоты нашел, а вернее, это она его нашла, вепрем разодранного. Свалился он в пылу охоты с коня, да так неудачно, что ногу повредил и подняться не мог. А вепрь, которого Родослав загнать хотел, больно дикий оказался. Почуял зверь силу за собой да как накинется на своего обидчика. Воевода тогда от вепря ножом отбивался, всю шкуру кабану попортил. Да разве с ножом супротив вепря устоять? И растерзал бы он Родослава, если бы Леся из лесу не вышла да не шепнула зверю слова какие-то хитрые. Кабан тот еще с минуту побуйствовал, а потом взял да и сбежал. А князя Леся тогда выходила. В избушку к себе кое-как дотащила и раны глубокие травками да шепотками заговорила.
Оказалось, жила одна с ребенком. Лесом жила, им кормилась, им травничала. Любила лес безмерно, и лес ее любил. Ни комар, ни мошка ее не трогали. Змеи стороной оползали, а иные лютые звери еще и службу служивали. Откуда сама, чей ребенок, Леся рассказывать отказалась. Нет, мол, никого у меня, и все тут. Одна я всю жизнь, да вот Род послал счастье – Славушкой зовут.
Родослав тогда у Леси в хижине неделю провел. Да так эта неделя изменила молодого воеводу, что пропал он, влюбился без памяти в девушку. Да и она ему благоденствовала. Люб ты мне, воин, говорила, сердце у тебя чистое, хоть и сухарь сухарем. Так и взял он Лесю себе в жены. Ни молвы, ни сплетен не побоялся – как есть, с ребенком взял и ни дня после не пожалел.
– Вот что, сын, – промолвил наконец воевода. – Воли матери твоей ослушаться даже я не смел. И тебе не позволю. О ратной судьбе своей забудь раз и навсегда. Учиться будешь мирному ремеслу. А не станет меня, сам себе путь-дорогу выберешь. Я все сказал. А теперь к писарю ступай да все отработай, что пропустил. Увижу с палкой или с ножами – как есть высеку, не посмотрю, что сраму оберешься. Понял меня?
– Понял, бать, – угрюмо ответил мальчик и поплелся исполнять волю отчима.
Глава 3
Утро в это время года занималось скоро. Только еще, казалось, колкие звезды в окно глядели, как перевернешься на другой бок, а петухи уже глотки дерут, животы надрывают. От отца Славушка шел уже под ласковыми лучами солнца, шишку свою на лбу теплу подставляя. Ухо гореть уже перестало – не сильно отец отодрал нынче. Осталась только горечь душевная да обида на отчима. И такой та обида жгучей была, что слезы из глаз сами капали.
– Что я ему, девчонка али юродивый какой? – бубнил вполголоса Славушка. – Меня – да в картографы… Картинки рисовать… Вся крепость засмеет, коль прознает. А звонче всех Ермолка смеяться будет.
С этим Ермолкой, сыном кузнеца, у него были давние счеты. Еще со школы седьмичной невзлюбили они друг друга. Славушка худой был, кожа да кости, а Ермолай этот сызмальства силу в руках имел. Про таких в народе говорят – «кровь с молоком». Даром, что Род этого дубину мозгами обделил, зато с лихвой силушкой компенсировал. Вот Ермолай все, что требовалось ему, силой-то и брал. Вечно слабых да хворых обижал. И не связывался бы с ним Славушка, себе дороже с такими связываться, так повадился сын кузнеца сестрицу его Маресю обижать. То за косу оттягает, то водой на речке обольет, то словом бранным обзовет. Напакостят, значит, Ермолай сотоварищи, а после всем гуртом за животы хватаются. Потешно им. И всегда вкруг того Ермолки мальчишки, что послабее, крутились. Никак Славушка его одного застать не мог для разговора последнего.
Не стерпел такого обращения Славушка да поднаторел этому Ермолке пакости да козни строить. То травы ему тошнотной в кашу подмешает, то растяжку у дома его состряпает. Ермолка с утра по нужде пойдет, на растяжку ту наступит – ему на голову ведро с помоями и выльется. И хорошо, если только с помоями. Не брезговал Славушка и нужник с чужого двора выкрасть да подвязать в качестве кары небесной. Долго Ермолка докумекать не мог, кто ему жизнь так портит. И, что характерно, никак не мог сообразить, за что именно ему прилетает день ото дня. А связь очевидная была. Напакостит Ермолка днем Маресе или еще кому из детишек, так вечером ему уже ответ уготован. Навредит вечером, так сдача утром следует. И так день за днем, неделя за неделей.
Славушка таким манером месяца три над своим обидчиком измывался, пока не попался на горячем. Подкараулил его Ермолка у себя на огороде, когда тот очередную месть готовил. Поймал да и отходил его по ребрам. Парнишка тогда еле до избы своей добрался, чудом жив остался, но от своего не отступился. Так и заступался за сестрицу свою да за других детишек в крепости. В итоге противостояние то переросло в неприкрытую вражду. Взрослые, как прознали о том, вмешались, конечно, и обоим петухам уши накрутили. Но такие меры лишь загнали вражду мальчишечью в подполье. Оба теперь исподтишка действовали, а Ермолка еще и дразниться удумал. Всё Славушку дохляком кликал да с местными мальчишками горделивого пасынка воеводы подначивал. Кричал: «Мы все воинами вырастем, а ты со своей убогой сестрой коров пасти будешь да тряпками заниматься». Обидны были слова такие для Славушки. Все ему хотелось доказать этому Ермолаю, что и он не лыком шит, что и меч ему впору быть может, и седло, и лук тугой.
А что нынче делать, Славушка понятия не имел. Отец-то, чай, не шутит. Не даст он ему ратником стать, как есть, не даст. И заниматься тогда Славушке бабьим делом на потеху Ермолке и сотоварищам его.
Но делать было нечего. Воли отца ослушаться было еще бо́льшим срамом, да и память материнскую не хотел марать Славушка. Так в думах своих тяжелых и добрел он до крыльца писаря Филарета.
Дед Филарет уже не спал, сидел на крыльце в одних портках да рубахе ночной, перья гусиные точил. Увидел он паренька, угрюмо плетущегося к нему на двор, лукаво подмигнул ему да спросил вместо приветствия:
– Что, ратничек, получил от бати на кренделя?
– Зря вы, дед Филарет, бате на меня донесли, – попенял Славушка. – Я бы и без его приказа к вам сегодня пришел.
– А с чего это ты удумал, что я отцу твоему на тебя донес? Али мне делать больше нечего? Или ты решил, что у бати твоего своих глаз нет? – несурово отбился от мальца писарь. – Отец твой – воевода, он всё про всех в крепости ведает. Неужто он о пасынке своем правды не узнает?
– А все одно, зря донесли, – упрямствовал Славушка. – Не мог он прознать, что я у вас не отрабатывал, коли вы не доложили бы.
– Ты еще поучи меня уму-разуму, щегол, – посуровел дед Филарет. – От горшка два вершка, а все туда же, попрекать старшего. Ты в курсе, что мне отец твой пороть тебя дозволил? Сейчас починю перья да высеку тебя.
– За что, деда?
– Да за дело, внучок, – передразнил Славушку писарь. – Один раз высеку, а опосля еще разочек, чтобы впрок пошло. На будущее, так сказать.
Совестно мальчику стало. Филарет хоть и с чудинкой старик был, но добрый, зла никогда ему не делал. Да и возраст у писаря был таков, что не ему, Славушке, укорять его. Покон велел возраст чтить да мудростью стариков упиваться.
– Прости меня, деда Филарет, – потупил взгляд Славушка. – Просто…
– Судьбу решать свою сам хочешь? – догадался писарь.
Мальчик кивнул.
– А кто тебе сказал, щегол, что судьба твоя в твоих руках?
– А в чьих же она руках? – не понял Славушка. – Коли я сам чего не сделаю, так ничего и не будет сделано. Не так разве?
– Так-то оно так, – согласился Филарет, откладывая последнее перо в кожаную сумку, – да только есть такие вешки в судьбе, которые нам неподвластны. Коль суждено, скажем, сыну кузнеца мечом пудовым махать да голову в рубке славной сложить, так то и есть его судьба. Ему так оно на роду написано. Тебе-то оно зачем?
– Так как же иначе-то? – искренне изумился Славушка. – Коль я не девкой уродился, с чего мне бабской работой заниматься?
– Кем уродился ты, одному Роду известно, – хитро прищурившись, ответил старик. – И не тебе перечить воле его.
– Это вы все верно говорите, деда, – согласился мальчик, усаживаясь на крылечко возле писаря, – да только не приходил ко мне Род, о судьбе моей не толковал со мной. Мне другие о том толкуют. Что вы, что батя мой, что учителя в школе седьмичной.
– Так, и что с того?
– А то, что это все люди – не боги. Человеки они, понимаете? Откуда им знать о том, какую судьбу мне Род уготовил?
Старик весело рассмеялся беззубым ртом.
– А чего ж ты ждал? Думал, выйдешь утром до ветру, а там на задах сам Род стоит, в злате солнца сияет да тебя дожидается? Спешит и спотыкается тебе, непутевому, волю свою передать?
Славушка на этот счет не думал никогда. Конечно, он не так встречу с Родом представлял.
– А как тогда человек о судьбе своей узнать должен?
– Боги на то и боги, что мудры и абы до кого с небес не спускаются, – заметил Филарет. – Они свою волю нам иными способами передают. Про покон слышал?
Славушка кивнул.
– Покон, – решил на всякий случай напомнить писарь, – это свод неписаных законов и правил, что в нашем обществе исполняться должны. И что же велит покон отрокам глупым?
– Чтить отца своего и матушку, – догадался, к чему клонит писарь, Славушка.
– Верно. Через мать, через отца Род свою волю диктует. А коль ты родичей не слушаешься да от судьбы нос воротишь, с чего Роду тебе помогать опосля? Знаешь, сколько добрых молодцев головы сложили, отца-мать ни во что не ставя? Уйма. То-то же.
Славушка не знал, но напрашиваться на поучительные примеры из жизни не стал. Промолчал. Писарь хлопнул себя по коленям, словно вспомнив о чем-то важном, да и встал с крыльца.
– Ладно. Хорош лясы точить. День уж занялся, пора и нам делами заняться. Хватай сумку, перья, бересту да собирайся. Уйдем сегодня далече, аж до самой вечерней зорьки будем берег Волыни писать. Наша задача всю излучину пройти да пометить отмели опасные. Для чего это надобно, знаешь?
– Знать нужно, где ворог пешим порядком переправиться может, а где ему и на конях не перебраться.
– Вот, – довольно протянул писарь, – узнаю своего ученика. Это ты верно заучил. А раз заучил, пора и на деле свои навыки показать. Обожди, переоденусь, харчи возьму да и выдвинемся.
Глава 4
Дед Филарет собрался скоро, Славушка даже ворон на соседней березе не успел сосчитать. Интересно, а чего это они, поганые, в такую рань собрались у дома писаря? И так их много было, что Славушка все со счету сбивался, никак дальше второго десятка продвинуться не мог. А в какой-то момент ему даже показалось, что среди ворон на толстой сухой ветке сова белая затесалась. Ей-богу, огромная белая сова! Сидела себе прямо на ветке, с белым стволом дерева слившись, да глядела, не мигая, прямо на Славушку.
Юный картограф зажмурился, глазам своим не поверив, а когда опять на ту березу посмотрел, уже никакой совы не увидел. Верно, показалось, решил Славушка. Откуда тут сове взяться? Совы – ночные хищники и к людям так близко никогда не подлетают.
Славушка, хоть и жил на отшибе страны, где по полгода царила ночь, но за всю свою жизнь только два раза настоящих сов и видел, и то лишь мельком да в потемках. Ухнет такая хищница прямо над головой да и скроется за деревьями, поди разгляди ее. Только посвист огромных крыльев хищницу и выдавал.
Тряхнул Славушка головой светлой да и отвернулся от стаи вороньей. Что ему до тех ворон – тут судьба его рушится, на куски, можно сказать, рассыпается. Им-то хорошо, пернатым. Махнули крыльями, покряхтели друг на друга да унеслись, куда вздумается. А Славушке вот прозябать у батьки за пазухой.
«А ну их, этих пернатых, к мавкам! – решил Славушка. – Воронам – воронье, а людям – людское».
Мыслями Славушка все к беде своей воротался. Ну как ему отца вразумить, как воеводу строгого надоумить, что не дело сыну воителя доброго портки дома просиживать и по оврагам с берестками ковылять, пни да валуны описывать. Вороги, поди, того только и ждут, что отроки в государстве их Борее от службы ратной бегать начнут да под юбками бабьими хорониться будут. Вот, скажем, он, Славушка, начнет первым, уйдет в картографы. А за его примером сын пекаря последует. Скажет, не хочу я, тятя, в пекари, не любо мне эту муку́ тягать с мельницы да тесто месить. Пекарь ему зуботычину, конечно, даст, да на сбор князев отправит рекрутом. А тот ни в какую: мол, не мое это дело – мечом вострым размахивать. Подумает, на Славушку глядя, и решит сын пекаря стать писарем, скажем, или, того хуже, травничать начнет. Там, глядишь, и сын рыбака Митяя заартачится – мол, негоже ему, такому ладному да складному, руки о чешую рыбью пачкать, сети чинить, лодки смолить. Не хочу, скажет, рыбаком быть. И воином не хочу. Хочу песни девкам сочиняти да на гуслях по кабакам играти.
«Тьфу!» – плюнул Славушка себе под ноги, картину такую представив. Так противно стало, что аж передернуло.
– Чаво оплевалси, паскудник? Ты землю эту боронил? Али выращивал на ней что, чтобы так поганить кормилицу? Чай, не вемблюд…
– Простите, деда, – Славушка подобрался, ножкой плевок свой в пыль втер да из рук писаря сумку взял. Дед Филарет тем временем заговор на хороший день отчитал Роду и вышел за плетень.
– Надо бы у отца твоего выбрать тебя на лето. Ох, и отучил бы я тебя, паршивца, пакостничать, – журил Славушку писарь, ковыляя по узенькой тропинке в сторону крепостных ворот. Не строго журил, а так, для виду больше. Славушка деда Филарета давно знавал, понимал по интонации, когда писарь шутит, а когда взаправду гневается. Сейчас точно беззлобно журил. По-отечески.
– А что это, деда Филарет, за вемблюд такой?
Знал Славушка подход к писарю. Того хлебом не корми, дай историю из жизни рассказать. И все эти истории, как одна, занятные были да складные. Иной раз страшные, но чаще веселые. Через них старик отроков да отроковниц уму-разуму учил. «Жизню показывал», – так сам Филарет говаривал.
Старик на Славушку обернулся, хитро прищурившись, и рассказ свой начал.
– Вемблюды те – что кони у ратников наших. Да только страшные больно и плеваться горазды. Колючку что капусту есть могут. Неприхотливы они и на поряд выносливей самого могучего коня.
– Да как же такое вообще возможно? – искренне удивился Славушка. – Было б так, князь великий уже все свое войско на этих вемблюдов пересадил бы.
– Не пересадил бы… – ответил писарь, палкой стуча по колоколу, что над воротами крепостными висел. Знак в том был особый – так любой житель крепости показывал дозорным, что выходит, чтобы те в курсе были, кто, когда и куда ушел. Вечером, когда ворота закроются, подсчитают воротившихся, сведут счеты и поймут, кто пропал. Заведено так было.
– Куды навострился, дед Филарет? – окликнул путников один из стражников. Голос доносился с правой башни.
– Так воевода наш наказ дал излучину Волыни обсмотреть, – задрав голову, прокричал стражнику писарь. – Там, за Валуйской сопкой, на севере. Вот и пасынка своего велел прихватить.
– Ааа… Ну добро. Не петляй паренька-то, заблудится.
– Этот еще и прикуп даст, чтоб и впрямь заблудиться, – отбрехался Филарет, выходя на ровяной мост.
– Ээт точно… – захохотали стражники да и потеряли к выходящим всякий интерес.
Писарь со Славушкой мост пересекли, взяли правее крепости и пошли вдоль одного из рукавов хитрого рва солнцеворотного.
Филарет продолжил рассказ:
– Не пересадил бы князь дружину на вемблюдов, потому как звери те, акромя как в пустыне, нигде не водятся больше.
– А как же они там, в пустыне-то, живут? Ни еды, ни воды там нет. Ты сам сказывал.
Славушка про пустыни уже слышал, правда, иную историю. Про полководца одного славного, который полмира покорил с войском своим. И в той истории ни о каких вемблюдах речи не шло.
– А так и живут, – ответил писарь, вышагивая по узкой тропке, росу ногами пугая. – Пустынные они звери. Воду раз в месяц пьют, зато помногу. Напьется такой, а потом несколько недель кряду может идти по раскаленным пескам, что ладья о парусах по водам рек. На них местные племена товары всякие возят да воюют, как мы на конях. Сядут промеж горбов да скачут с улюлюканьем по пустыне. Табун таких вемблюдов дюже много пыли подымает. Атаку войска такого видно за сто верст в погоду хорошую.
– А что за горбы? Это как у Фомы нашего, юродивого?
– Сам ты юродивый, чума тебя дери! – ругнулся Филарет. – От горшка два вершка, а все туда, людей судить да рядить… У Фомы – это кара божия, а у вемблюдов горбы воду в себя принимают да после хранят неделями в виде жира.
– Фу, – поморщил нос Славушка, – как жир-то пить? Гадость какая…
– Это тебе гадость, поскольку слаб ты умом еще мудрость Рода постигать. Род все придумал, все по местам расставил. И других богов послабже тоже он придумал да силушкой наделил, чтобы таких, как ты, уму-разуму научать. А мы, стало быть, при Роде живем да богов тех чтить должны. И не нашего ума дело, почему именно в горбах у вемблюдов вода хоронится. Понял?
– Понял, – буркнул Славушка, заметив, что старик отчего-то тревожиться начал. Шел он урывками, все останавливался у берега да прислушивался. – А ты, деда, откуда столько про вемблюдов знаешь? Читал летопись?
– Писал.
– Что писал?
– Летопись писал. О народах южных, о пустынных людях, о кочевых племенах. Много чего в неволе повидал.
Голос старика потух. Славушка почуял, что за живое воспоминания эти деда взяли. Не рассказывал Филарет никогда, да только Славушка слышал, как отец с сотником своим беседовали однажды. Тот сотник-то и рассказал, что Филарет в крепость прибился, когда они его из неволи у финнов отбили. Лет десять назад дело было. Один только он тогда и выжил в той битве. Старый, худой, жилистый и почти что голый был. Финны его у каких-то кочевников в походе дальнем выкупили, толмачом он у них служил. И хаживал по городам и весям с той ратью финской без малого пятнадцать зим, а до того еще столько же в неволе у кочевников бывал. Рассказывал сотник, что Филарет после вызволения десять дней слезы в глазах носил, в счастие свое поверить не мог.
Не стал Славушка подробнее расспрашивать старика о странных пустынных животинах. Не стоит раны старые бередить, оно ни к чему это. Сам расскажет, коль охота будет.
Филарет тем временем совсем замедлился. Уже не шел, а крался в траве густой. Палкой перед собой мокрую осоку раздвигал да прислушивался все. Рукав рва уж закончился давно, до леса было рукой подать, только поле перейти, десятка с два аршин. Но писарь сделал лишь пару шагов, а затем и вовсе остановился. Руку свою поднял над головой и в кулак ее сжал. Стало быть, Славушке пригнуться да затихнуть следовало. Так он и сделал. Умолк, припал к землице, за сумку свою ухватился и вперился взглядом туда, куда дед Филарет всматривался – в траву густую. Прислушался и удивился: из травы и впрямь доносились звуки какие-то странные, будто кто траву эту щиплет. Прошли еще пару шагов. Звуки стали громче, дыхание чье-то послышалось. Кажись, сопел кто-то, кряхтел да пыжился.
– А ну, выходь сюды! – грозно скомандовал в кусты дед Филарет и палку свою выставил, словно копье. Все звуки тут же затихли, затаился зверь невидимый. – Сейчас я тебя стрелой возьму, шельму… – пригрозил старик голосом, в котором Славушка угадал задоринку. Видимо, понял старик, кого именно они повстречали. И сработала уловка, из кустов тут же донеслось:
– Нет у тебя, дед Филарет, никакого лука, мне ли не знать.
– Вот ведь племя-то! – выругался писарь. – Мареська, а ну выходь на тропку!
И из кустов, вся мокрая и расцарапанная, вывалилась Мареська, сестрица Славушкина. В руках ножик отцов (как только умыкнула?), сама в сапожках да в сарафане нарядном. Коса рыжая, впопыхах сплетенная, за пояском торчит. И чего она тут делает? Никак школу девичью прогуливает?
– Ты чего это тут? – удивился Славушка.
– Тебя не спросила, братец. Или только тебе можно под телегой от работы отлынивать? – сестра показала Славушке язык и, спохватившись, спрятала руки, травой изрезанные, за спину.
– Порывай-траву рвала, не иначе, – заключил безапелляционно дед Филарет, сопоставив факты. – Утром ее рвут, по росе, иначе не сработает снадобье. Да и луна полная, трава сейчас в самой силе находится.
И угадал писарь. Если Славушка еще умел кое-как взрослых одурачить видом своим, то сестрица его никогда таким даром не отличалась. Всё и всегда у нее на лице отображалось, особенно если кто допытывался у нее правды. Вот и сейчас Мареся покраснела густо, а руки за спиной еще крепче рукоять ножа сжали. Глазки голубые забегали из стороны в сторону.
– А ну, непутевая, признавайся. Кому лихо задумала?
– Никому, – сказала Мареся тонким голосочком, а глаза ее кричали обратное. Видимо, опять Ермолка насолил ей чем-то.
– Не серчай, деда, – вступился за сестрицу Славушка. – Ее бабка Вайка, видать, послала. Мареська у нее в послушницах с этого года ходит.
– Эко вы друг за дружку держитесь, – подивился писарь, поглядывая то на Маресю, то на Славушку. – Хотя верно вы делаете, держаться вам вместе треба. Но глаз мне не замыливай. Как есть вижу, неладное она затеяла. Бабка Вайка, если бы послала, так мы с тобой колокол услышали бы. А утром, акромя нас да скота, никто из крепости еще не выходил. Стало быть, она тайком прошмыгнула. А коль человек тайком что делает, жди от него пакости, это я наперед знаю. А я-то иду и думаю, кто это поутру уже траву примять успел? Уж финна-лазутчика ждал, а тут эта сухоногая. И чего мне с тобой делать? К отцу вести? Чтоб наказал?
– Не надо к отцу, – хором запричитали дети, а Мареся даже шагнула к старику ближе да глазюки свои небесно-голубые выпучила, слезами наполненные. Хорошо у нее это получалось, любого разжалобить могла. Вот и у старика сердце не выдержало.
– Времени нет, чтоб обратно топать, – буркнул он и пошел к лесу. – С нами пойдешь, Мареська. Харчей, надеюсь, на день запасла?
– Меня лес прокормит, – мгновенно переходя от слез к улыбке, ответила Мареся, убирая нож за пазуху и задорно подмигивая брату.
Немного задержавшись у того места, где Мареся собирала порывай-траву, дети бросились догонять писаря. Девочка не хотела потерять место, где припрятала свою добычу, а потому у самого края тропинки заплела между собой несколько колосков. Времени на это ушло не много, но дед Филарет успел уже поле перейти и скрыться в чащобе.
Ориентируясь лишь на звук его шагов и хруст веток, дети поспешили за наставником.
– Что, опять? – шепнул Славушка сестрице.
Та кивнула, но потом спешно сказала:
– Ты с Ермолкой не хлещись больше, отец и без того на тебя сердит. Я сама могу за себя постоять.
– Ну-ну, – засомневался Славушка, памятуя о том, как за подобную проделку уже получал тумаков от сына кузнеца. – Лучше я его проучу, чем тебе достанется. Ты не ведунья, как бабка Вайка, с рук тебе такое точно не сойдет. Еще отлучат от учения, будешь коровам тогда хвосты крутить до конца дней своих.
– Станет отец меня в пастушки отряжать, как же… – засомневалась Мареся. – Ты, братец, не забывай, что мы знатного рода дети. Отец наш главный в крепости, и нам следует поучиться этим пользоваться.
«И откуда у эдакой мелюзги, – подумал Славушка, – такие думы странные? Кто надоумил ее?»
Славушка не разделял мнение сестры. Ему всегда претило кичиться достижениями отчима. Ну да, Родослав был воевода знатный, самому князю великому двоюродный брат. И побед он много славных одержал, да и тут, на краю Бореи, столько годков уж ворога успешно сдерживает. Его все знают и все уважают. Да только вот это его заслуги, а не Славушкины и уж тем более не Мареськины. Она-то вообще девица-красавица, куда ей примощаться к славе отцовой? Славушка думал так: коль хочешь имени себе великого, так создай его сам. Нечего заслугами родичей пользоваться да за их спинами прятаться. Часто они с Маресей на такие темы спорили. Сестрица мыслей Славушки не разделяла, она иначе думала. Коль есть в руках оружие, хоть оно и не меч острый, а слово отца, то им пользоваться тоже нужно уметь. Телом можно и слабым быть, да за плечами иную силу иметь. Мы пока дети малые, говорила она, так у нас есть, кем прикрыться. Зачем попусту притеснения терпеть от других нерадивых, пусть и сильных?
– А чего же ты порывай-траву тогда дергала? Шла бы к отцу да нажаловалась бы, – уколол сестру Славушка, забирая влево, где завидел белую рубаху писаря, маячившую в лесу.
– Я, братец, в разные стороны развиваться решила, – рассудительно ответила Мареся. – Отцу я завсегда успею поплакаться, а вот самой варево сварить лютое – это у меня еще никогда не выходило. Вот учиться буду, бабка Вайка подсобить обещала. Видел бы ты, братец, как она от зелья пьяного заговоры плетет… – мечтательно сказала Мареся и вдруг замерла на месте. – Стой, а где дед Филарет?
Славушка тоже замер, прислушался. Только же вот рубаху его видел да слышал, как тот сушняком хрустит, а сейчас и впрямь ничего слышно не было.
– Да там он, – мальчик уверенно кивнул в ту сторону, где Филарета чаял углядеть, – я его вот только что видел.
– Точно?
– Точно. Пошли скорее.
Славушка схватил Маресю за руку и бросился в кусты напролом. Шли они минуты три, постоянно останавливаясь да озираясь. Никого. Казалось, чем дальше в лес заходили, тем тише становилось вокруг. И все померкло вдруг как-то. Казалось, вот только утро было, солнышко припекало, роса в его лучах улыбалась миру, а теперь словно мороку кто напустил. За высокими кронами вековых дубов да разросшегося выше роста человека кустов ни лучика не пробивалось. Стало прохладно, Мареся всем телом прижалась к брату.
– Пойдем обратно, а? – жалобно сказала она. – Дед Филарет как поймет, что нас потерял, сам обратно выйдет к крепости. А мы его у леса постережем, на тропке.
Не стал Славушка ничего против говорить, хоть и стыдно было признать, что и самому страшно стало. Никогда он еще в лесу так просто не терялся – ни ночью, ни тем более днем. Всегда дорогу знал да тропки видел. А сейчас лес выглядел чужим, странным, даже немного жутким.
– Пойдем обратно, – уверенно сказал он.
Дети зашагали обратным порядком туда, откуда пришли. И чем дольше шли, тем больше уверялись в том, что заплутали. И шли-то не так долго, чтобы обратной дороги не найти. По меркам леса великого так и вообще просто на его кантике они еще находиться должны были. Казалось, воротись, пройди пару десятков саженей и выйдешь туда, откуда в лес этот заходил. Но кромка все не показывалась. И ни конца, ни края этому лесу видно не было. Словно кто взял их и перенес в самую его сердцевину, в самое нутро. Коряги вокруг, стволы поваленные, бурелом непролазный. Мареська уже весь сарафан свой изодрала, а выхода из лесу все никак не находилось.
Еще Славушка заметил, как по кронам деревьев, где-то в самой выси с ветки на ветку вороны перескакивают. А не те ли самые вороны это?
– Славушка, мне что-то боязно, – зашептала Мареська, чувствуя его страх всей кожею. Брат хоть и храбрым ей казался всегда, да только сейчас она чувствовала, что трусит он не меньше ее и не понимает, куда идти.
И вдруг где-то за спиной в лесу раздался вой утробный, да такой страшный, что у обоих детей ноги невольно подкосились. Так и рухнули они под пень корявый, ко мху щеками прижались. Только и слышно было, как трепещут в груди их маленькие сердечки.
– Волк? – одними губами спросила Мареся.
– Или кто хуже… – ответил Славушка, припоминая, как в прошлом году мужики сказывали о волколаке диком. – Вот угораздило же тебя, сестрица, именно сегодня эту траву дурацкую порывать…
Глава 5
– А вы, хранитель, палку не перегнули? – поинтересовалась огромная белая сова, глядя сквозь морок, колдуном напущенный, на то, как дети под корягу все глубже забиваются.
– Ну ты еще поучи меня палки гнуть, – ответ прилетел сразу с нескольких сторон. Гофрин наворожил колдовство, и теперь за кандидатом в свои ученики наблюдал сотней вороньих глаз.
– Так вы же их напугали так, что они и крикнуть не могут. Они же дети еще, ничему не обученные, ничего не ведающие. Волчица эта, опять же. Почем вам знать, что она вас послушает и не задерет ребятишек?
– Да уймись ты уже, курица, – грубо оборвал сову колдун. – Мне в нем пробудить силу нужно, а без самых утробных чувств этого сделать невозможно. Из всех методов лучшие – страх и любовь. Проще страху нагнать, нежели ждать, когда этот Славушка любовь свою проявит к кому-то.
– А сестрицу его зачем подвязали? Она-то вам зачем? Она не от Рода, она мужского семени дитя.
– То уже не моя воля, – объяснил колдун, – я наперед такого ведать не мог. Но это хорошо, что она с братом увязалась. Будет мальчишке лишний повод проявить себя. Да только пока я не вижу в нем и сотой доли того, о чем ты мне талдычила. Обычный отрок, да еще и хилый. Вон, трясется, как лист осиновый.
Славушка и вправду сейчас лежал под корягой и трясся всем телом. Маресю он собой прикрыл, конечно, и вперед себя пропустил под корягу, да только на том вся его храбрость и кончилась. Волчий вой из них обоих весь дух вынул.
Волчица тем временем все ближе подкрадывалась, нюхом своим добычу выискивала. Опасная то волчица была, только ощенившаяся. Волка ее охотник подстрелил, щенков кормить нечем стало, вот и пришлось ей из своей норы на охоту выйти. Тут ее колдун и привязал к воле своей. Договорился с духом леса. Чего уж хранитель наобещал тому, непонятно было, да только опасно было волчицу на детей натравливать. Ей своих деток кормить нужно, она и сорваться могла.
Ведунья Маланья, что совой оборачивалась, хотела ту волчицу отвести, другую добычу ей подсунуть, да только хранитель вмешиваться строго-настрого запретил. Странные у хранителей методы, думала Маланья, глядя, как Славушка ножом Мареси сырую землю роет. Неужели придумал, как спастись?
Славушка же не просто убежище для себя и сестрицы копал – всю выбранную землю он отпихивал поближе к входу в их скромное убежище да ногами ее уминал. Он надеялся перекрыть вход под корягу и отбить дух человечий. Невдомек Славушке было, что хищник уже за версту учуял страх детский. Да и что волчице стоит землю ту расковырять и открыть проход к добыче? Но страх не позволял Славушке мыслить волчьей думой. Он просто усердно копал, видимо, чтобы Мареську успокоить да руки чем-то занять. Все лучше, чем трястись от страха, безропотно участи своей дожидаясь.
Прошло немного времени, Славушка уже закончил свои земляные работы и отполз к Мареське вглубь убежища. Получилось сносно, нечто наподобие берлоги медвежьей. С трех сторон ребятишек коряга мощная прикрывала, а вход был завален землей. Стало очень темно, сыро и холодно. Ребята притаились, вслушиваясь в каждый шорох.
Тут раздался очередной вой, от которого в жилах кровь стыла. Волк был уже рядом. Дети замерли, боясь шелохнуться и выдать себя зверю лютому. Наступила звонкая тишина, в которой Славушка угадывал трель вырывающегося из груди сердечка Мареськи. Страшно ей было, не ровен час – заплачет в голос. Славушка ощупью руку сестрицы отыскал и сжал настолько крепко, насколько мог. Ничего, мол, сестрица, я с тобой, со мной не пропадешь.
Время потянулось, будто кисель. Сколько они пролежали так, в обнимку и в тиши, было непонятно. Славушке даже, грешным делом, почудилось, что ушел волк несолоно хлебавши. Не нашел зверь их укрытия, не ворвется, не растерзает их клыками. Но на всякий случай свободной рукой мальчик нож отцов перед собой держал.
И тут началось. Из тиши лесной до слуха сначала донеслась торопливая рысь, следом за нею стало слышно, как тяжело, с надрывом дышит волчица. Долго она по следу бежала, умаялась наверняка. Славушке подумалось, что теперь зверь от своего ни за что не отступит. Вдруг все звуки стихли, зверь остановился. Носом воздух потянул, заскулил в нетерпении и начал землю лапами рыть. Мареся от страха руку Славушкину сжала так сильно, что он чуть было не вскрикнул. Хотя чего таиться-то уже? Нашел их волк. Землю роет, поскуливая от предчувствия добычи доброй.
Вот уже и хлипкая земляная преграда пала. В тусклом сумеречном свете, что разливался по берлоге от входа, замаячила огромная тень. Славушке ничего не оставалось, как броситься на волка первым. Заверещав звонким голосом что есть мочи, начал Славушка перед волчьей пастью ножичком своим размахивать. И до того эта картина ему самому смешной показалась, что руки сами собой опускались безвольно. Волк был настолько огромным, что на его фоне нож отцов выглядел не больше иглы портняжной. Кричала и Мареська, но ее крик на угрозу уж точно никак не тянул – то был пронзительный девичий визг. Так девицы на реке визжат, когда их срамоту парни крепостные лицезрят из кустов. Славушка никогда не понимал этой забавы ребят постарше. Ну, визжат девки – чего им-то, парням, с того? Бывало дело, те девки соберутся опосля толпою да полдня по всему лугу за теми парнями бегают в надежде ухватить за рубаху, повалить на землю, разоблачить да в водице студеной искупать в чем мать родила.
Вот так Мареська и визжала, а волку хоть бы что – знай себе пробирается через узкий лаз к заветной цели, пасть полна пены. Вот уже он своим огромным туловищем закрыл весь проход. У самого лица Славушки пахнуло смердящей гнилью. Смертью, можно сказать, пахнуло. Но не дрогнула рука мальчика. Еще пуще он своим хрупким оружием размахивать принялся, и, надо же, попал куда-то! Взвизгнул зверь совсем по-собачьи да как шмель лесной из берлоги выскочил.
Оба ребенка лежали теперь под корягой в неведении, ушел волк али просто затаился. Славушка почуял, что Мареська без памяти лежит – провалилась в забытье от страха. Да он и сам был готов за сестрицей последовать. Единственное, что его удерживало на этой стороне – страх. Не за свою жизнь Славушка боялся – за Мареськину. Кто, акромя него, ее из этой глуши выведет? Кто зверя лютого прогонит?
Время бежало, а волк себя никак не проявлял. У юного воина даже мысль робкая проскочила, что победил он зверя. Окрыляла Славушку столь легкая победа, и не знал он в тот миг, что это была лишь прелюдия к настоящей битве. Только глаз подранил Славушка волку, а таких обид лютый зверь никому не прощает. Поняла волчица, кто в берлоге укрывается, поняла, что не в состоянии слабые человечки за себя постоять, а, стало быть, ее деток будет чем сегодня покормить. Нужно лишь правильный подход к такой добыче подыскать. Тут, скажем, как с ежами: коли будешь на него напрямки кидаться, в лоб, то не миновать болезненных уколов. А если ежа того лапами перевернуть да прижать, тут он свое брюхо и покажет. Суешь ему в брюхо нос мокрый, и дело с концом.
Еще пару секунд Славушка не решался ни на какие действия. Руку Мареси он уже выпустил и держал свой нож наготове – а ну как зверюга эта вновь сунется. Но вокруг тихо было. Лес будто замер в ожидании финала этого противостояния – лютый волк супротив маленького человека. Славушка уже готов был начать приводить Маресю в чувство, как вдруг на него сверху что-то тяжелое свалилось. Всем хороша была их берлога: и с боков, и сзади прикрыта она была, да и в лоб с наскока у волка не вышло взять эту крепость. А вот сверху была она прикрыта лишь тонкими ветками да сухими листьями. Пронюхала свою добычу волчица, бесшумно пробралась по коряге да и прыгнула туда, где слабее всего укрытие было.
