Ильзир и Далира кружили друг против друга. Далире было трудно сосредоточиться на поединке, все её мысли были о детях. Тревога бешенным молотом стучала в её голове, заставляя её буквально дрожать от напряжения. Она конечно поняла, что проклятые норманны напали на них ни ради того, чтобы убить и ограбить, ибо всякому было очевидно, что у трех исхудавших оборванных путников, не сумевших разжиться даже одной самой завалявшейся лошаденкой брать нечего. Норманнам нужны рабы и чем рабы моложе тем лучше. И её всю трясло от безумной злости при мысли что эти три бородатых чудовища собирались уничтожить её детей, превратить их в животных, в вещи, в забитый безмолвный скот для удовлетворения чьих-то нужд. И делали они это словно мимоходом, с легкой ленцой, не напрягаясь, подходя к ним изначально чуть ли не в вразвалочку, не вытащив оружия, абсолютно уверенные в своей силе и власти над ней и её детьми. Ледяная ярость затопила сердце молодой женщины и на своего краснорожего противника она смотрела только с одним желанием: убить.
Далира сделала шаг назад и принялась с дальней дистанции колоть своего врага, целясь в лицо и шею. И Ильзир, еще секунду назад чувствовавший себя вполне в безопасности, отскочил назад с перекошенным ртом и рассечённой левой щекой. Он, как и Хальфар вдруг неожиданно понял, что сейчас речь не о том сколько эта девица будет стоить на невольничьем рынке в Тилгарде, а о том доберется ли он туда вообще живым. А женщина не останавливалась. Она наступала, молниеносно пронзая копьем пространство перед собой. Наконечник мелькал возле лица Ильзира, разрезал правое ухо и основание шеи и затем ударил в грудь, но уже на излете и завязнув в кожаном доспехе из шкуры северного оленя. Острие вошло в плоть на два пальца. Ильзир наконец будто проснулся. Он издал что-то похожее на рычание, перекинул со спины круглый дубовый, отделанный бронзовыми пластинами щит, прикрывая торс, и принялся лупить мечом, наступая на противника.
Анвелл чувствовал, что теряет силы. Он всё чаще сбивался с дыхания и иногда шатался, словно оступился. Никогда еще в жизни он не видел человека подобного этому громадному светловолосому норманну. Каменный неутомимый гигант с безжизненными стеклянными глазами. Его топоры казалось летят со всех сторон сразу и юноша уже с трудом успевал понять что происходит и как-то среагировать и уклониться. Пару раз он сталкивал свой меч с одним из топоров и едва удерживал гудящий клинок в руке. И что-то похожее на страх холодной змеёй прикасалось к его сердцу. Анвелл уже понимал, что ни силой, ни умением ему не превозмочь такого врага. И тогда пугающая мысль обжигала его разум: если он не справится, то его мать и сестра окажутся в руках этих негодяев. Глухое отчаянье подкатывало к его горлу и сдавливало грудь. Осознание этого было невыносимо для юноши. Он единственный оставшийся мужчина в семье и кроме него, женщинам этой семьи больше не на кого надеяться, не у кого искать защиты. Он их единственный мужчина, их единственная надежда и защита. У Анвелла щипало в глазах от любви и жалости к матери и сестре и холодело в груди при мысли о чудовищности того позора что он навлечет на себя если не защитит их.
В какой-то момент он увидел, что стоявший на коленях норманн, явно слабеющий от потери крови, качается из стороны в сторону и тянет голову Синни к самой земле, заставляя девочку практически лечь рядом с ним. Анвелл прыгнул в его сторону и с холодной решимостью ударил мечом в шею. Сталь клинка разрубила мышцы и застряла в костях позвоночника. Даррес дернулся и замер, его взгляд потускнел, а правый окровавленный кулак разжался, выпуская волосы ребенка.
– Беги! – рявкнул Анвелл, на миг встретившись взглядом с сестрой. Та вся бледная с донельзя распахнутыми глазами едва кивнула и попыталась встать на ноги.
Анвелл, выдергивая застрявший меч, на долю секунды не уследил за Хальфаром и тот с размаху вонзил один из топоров прямо ему в лоб.
Синни, спотыкаясь, побрела в сторону обрыва, не в силах перейти на бег. Наконец она вроде побежала, но Хальфар легко догнал её, сбил с ног, наступил ей на голову ботинком из грубой тюленьей кожи с деревянной подошвой и обернулся. Юноша с торчащим из черепа топором, упал на колени и медленно осел на землю. Хальфар сплюнул.
Далира краем глаза увидела падение сына. Она повернула голову и при виде торчавшего из черепа юноши топора, крик взорвалась во всем её теле, но застрял в горле, а глаза затопило слезами. В этот момент могучий удар сбил её с ног. Ильзир мог бы пронзить женщину мечом, но всё еще где-то на фоне думая о вожделенных барышах, вместо этого предпочел хорошенько приложиться к ней щитом. После чего на всякий случай наступил на древко копья.
Далира оглушенная и наполовину ослепшая от слез барахталась на земле. В раздваивающемся расплывающемся мире она искала своих детей. Внутри груди, мешая дышать, мешать биться сердцу, росла немая ледяная пустота, словно ей разорвали грудь и вбили внутрь холодный тяжелый камень. Силы покидали её, мышцы моментально потеряли упругость, а кости словно исчезли и всё тело стало ватным и мягким, не способным держаться. Через дрожащее марево слез она смотрела на лежавшего на боку Анвелла, из головы которого так неуместно, неестественно торчала длинная рукоять "бородатого" топорика, словно какой-то уродливый рог. Мало что соображая, Далира попыталась ползти к мертвому сыну, но потом увидела рослого широкоплечего белокурого мужчину, неподвижно стоявшего с топором в руке, гордо водрузив ногу на голову лежавшей на животе Синни. И задыхаясь криком, с разламывающейся от горя головой, она вроде бы устремилась к дочери. Но в какой-то миг она четко увидела наступающего на неё, возвышающегося над ней краснолицего бородатого бритоголового ухмыляющегося воина и одним движением выхватила с пояса нож и вонзила его в бедро мужчины. И ещё и провернула.
Ильзир застонал.
– Сука! – Прохрипел он.
Далира рывком выдернула нож из развороченной плоти мужского бедра с явным намерением вонзить его куда-нибудь еще. Но Ильзир торопливо ударил её мечом. Ударил наотмашь куда-то в ребра с правой стороны. Он вполне мог бы убить молодую женщину, разрубив ей грудную клетку, но даже в этот момент в его голове, как масляные круги на воде, плавали сладкие мысли о серебре и невольничьем рынке в Тилгарде. И его рука дрогнула, замедлилась, приостанавливая и ослабляя удар. Но клинок всё же основательно рассек женщине бок и разломал ребра.
Далира взвыла и отшатнулась, ей показалось словно в неё ткнули пылающей головней. Ей подумалось что надо найти своё копьё, но Ильзир уже вздымал над ней меч и женщина шарахнулась прочь, отползая на четвереньках. Ильзир хотел нагнать её и смачно ударить клинком плашмя по голове, чтобы она наконец успокоилась, но ступив на раненную ногу, он весь скривился и выругался.
Далира, действуя будто бы в полусне, поднялась на ноги и огляделась. На миг её глаза встретились с глазами громадного белокурого воина, убившего её сына и теперь прижимавшего ногой к земле голову её дочери.
Хальфар, не шевелясь, насмешливо взирал на черноволосую молодую женщину, словно приглашая её попробовать напасть на него. Но Далира отвернулась и согнувшись от боли в боку, побежала в сторону обрыва.
– Стой, сука! – Злобно заорал Ильзир и вроде бы даже побежал следом, но тут же громко застонал, запрыгав на здоровой ноге:
– Оох, твою мать!! Нога не ходит ни хера. Хальфар, хватай её!
Но Хальфар не двинулся с места. Он понимал, что не успеет и женщина сиганет с обрыва раньше чем он доберется до неё. А прыгать вслед за ней и ловить её по лесной чащобе он определенно не собирался. У него уже был свой трофей. Отличный трофей, может даже самый лучший из всей этой жалкой троицы.
И без того краснокожий Ильзир, осознав настрой товарища, еще более побагровел, казалось вся его кожа сейчас лопнет от прилившей крови, и превозмогая боль, как мог заковылял вслед за молодой женщиной.
Далира у самого края обрыва остановилась и оглянулась.
– Стой! Стой, паскуда, – рявкнул Ильзир. – Я… я это… я тебе ничего не сделаю. Ну стой же!
Его буквально трясло при мысли об ускользающих барышах.
Далира отвернулась от него. Ей остро захотелось ещё раз взглянуть на дочь, но она не посмела. Она посмотрела вниз. Здесь нельзя было разбиться. Разве что очень неудачно упасть и сломать шею. Отвесный обрыв почти сразу же переходил в крутой, градусов под 70, каменистый склон, который тянулся шагов на пятнадцать и затем становился более пологим и там уже начинался замшелый черный лес. Но у неё перехватило дыхание. Ей показалось что она совершенно не хочет больше жить. Это конец. Всё вокруг стало невероятно четким, цветным, объёмным – последний образ окружающего мира. И она прыгнула вниз.
Ильзир разразился громогласной бранью, а Хальфар ухмыльнулся.
Далира приземлилась на ноги, не удержалась и кубарем покатилась вниз, затем склон стал более пологим, ей удалось кое-как встать и она с разбегу влетела в чащу. Обдираясь о ветви и листву, прикрывая глаза, едва успевая уклоняться от стволов, натыкаясь на сучья, она ломилась вглубь древнего леса.
Ильзир весь в расстроенных чувствах стоял у обрыва и смотрел вниз. Подошел Хальфар, ведя за собой Синни, намотав её волосы на кулак. Взглянув вниз, он спросил:
– Ну что, Краснорожий, полезешь ловить её?
– Да куда уж там! – С досадой проговорил Ильзир. – На одной то ноге.
Хальфар пожал могучими плечами.
– Как знаешь. Но имей в виду: эта буйша, – он дернул Синни за волосы, заставляя её выйти вперед, – только моя.
Ильзир хмуро поглядел на товарища, затем на девочку и угрюмо пробурчал:
– Выходит твоя. – Затем отвернулся и, хромая, зашагал к месту сражения.
Через пару минут все трое стояли возле трупов Дарреса и Анвелла. Невеселую картину усугубили закрывшее вечернее небо серые облака и начавший накрапывать дождь.
Какое-то время Хальфар и Ильзир совершенно равнодушно, без малейшего сожаления рассматривали тело своего товарища и незнакомого юноши. Затем Хальфар рывком вытянул из-за спины Синни и поставил перед собой. Отпустив её волосы, он прикоснулся топором к её щеке.
– Сядь.
Синни поспешно села между мертвым братом и мертвым норманном.
– Попробуешь убежать, зарублю, – пообещал Хальфар и обернувшись к Ильзиру, сказал:
– Ты давай что-то придумывай со своей ногой. Я тебя ждать не буду. Сам знаешь нам нужно в Тилгард.
Ильзир недобро поглядел на него.
– Знаю.
Они несколько секунд смотрели друг на друга. Но больше ничего не сказав, Хальфар подошел к телу юноши и вырвал из его головы топор. Убрав оружие, он взял свой походный мешок и принялся методично обыскивать одежду убитых, ребенка и вещи семьи Далиры. Также он осмотрел торбу Дарреса. Всё что он находил ценного или полезного он клал в свой мешок.
Ильзир же занялся своей ногой. Разрезал штанину, промыл рану вином из деревянной фляги, заодно и приняв несколько щедрых глотков внутрь, залепил мхом, смешанным с пеплом, разрезал рубаху Дарреса и перевязал.
А Синни, замерев как суслик, неотрывно глядела на лицо брата с разрубленным лбом и из её глаз безостановочно текли слезы. Она ещё не слишком задумывалась о своём ближайшем будущем и не слишком его пугалась. Единственное о чем она была сейчас в состоянии думать это о том что Анвелла больше нет, совсем нет и во всей её будущей жизни она уже будет без него. От этой мысли становилось невыносимо тоскливо и тяжело.
Когда все дела были завершены, Ильзир спросил:
– Что с Дарресом? Похороним?
– Да ну его к херам свинячьим, – сердито ответил Хальфар. – Пусть его, дурака, волки и вороны сожрут.
Ильзир согласно кивнул, он тоже считал что Даррес дурак, коли уж сумел так нелепо погибнуть, практически от руки ребенка, да ещё и без собственного оружия в руках. Скверная смерть. Не сидеть ему среди эйнхериев в славном чертоге Асгарда, поедая вкуснейшее мясо вепря Сехримнира и запивая его сладким медом козы Хейдрун. Вместо этого жалкий дурак отправился в темный холодный Хельхейм, где целую вечность ему томиться в тоске и унынии на бесплодной мрачной пустоши у ледяных отравленных вод в сыром тумане, где стонут и воют безликие тени. Ильзира аж всего передернуло от такой незавидной участи. Он взял копье Далиры и опираясь на него, встал на ноги, проверяя насколько он может стоять.
Хальфар вынул моток веревки, завязал на шеи Синни, а другой конец примотал к своему поясу.
– Идём, – сказал он и решительно зашагал на запад.
На торопливо семенящую за ним Синни и прихрамывающего позади Ильзира, орудующего копьем как посохом, он не смотрел.
4
Далире понадобилось больше часа чтобы выбраться из леса, суметь взобраться на обрыв и вернуться к Анвеллу.
Уже наступили вечерние сумерки, которые из-за пасмурного неба казались еще темнее. Дождь усилился. Совершенно измученная, обессиленная, измазанная кровью и грязью женщина, шатаясь и едва держась на ногах дошла до мертвого тела юноши и рухнула рядом с ним. Задыхаясь рыданиями и соплями, она перевернула его на спину и принялась гладить его мокрые лицо и волосы и что-то шептать. Но потом её взгляд упал на труп Дарреса и её всю словно свело приступом. Ей представилось кощунством, что этот мерзкий негодяй лежит рядом с её сыном. И как ни была она слаба, она всё же со злостью и остервенением сумела оттащить труп Дарреса в сторону обрыва и скинуть его вниз. После чего вернулась к сыну и упав рядом с ним, обняла его, прижала к себе, уже не в состоянии ни шептать, ни плакать и просто безмолвно сходя с ума от горя и отчаяния.
Она лежала, закрыв глаза и в какие-то секунды ей вдруг представлялось что Анвелл жив или что он может ожить, надо только согреть его своим теплом. И она тискала и прижимала труп юноши еще сильней и крепче. Она целовала его, шептала в ухо его детские прозвища, непрестанно звала его, бессвязно что-то бормотала о том, что ему еще рано умирать, что ему надо жить, что он должен взять в жены красивую девушку и родить детей, что нужно сделать еще очень-очень многое. Но время шло, дождь лил и лил, превращая место где они лежали в лужу, Далира слабела, сказывалась потеря крови, мучительно ныл искалеченный бок, всё острей подкатывала к горлу дурнота, её мутило и трясло, а плоть любимого сына становилась всё холодней и чужеродней. Но она отказывалась открыть глаза, отойти от сына, попытаться как-то укрыться от непогоды и позаботится о себе. Пока Анвелл в её объятиях ей казалось, что надежда есть, что всё почти как раньше и уже совсем скоро он вздрогнет, проснется и начнет дышать. Она погружалась в пучину безумия. Она то и дело тщательно вытирала ладонями его лицо, смахивая дождевую воду, приглаживала его волосы, изо всех сил стараясь не коснуться чудовищной раны на его черепе. И продолжала говорить и говорить какую-то бессмыслицу о том что всё будет хорошо, что он скоро очнется, что и Синни скоро вернется и они снова будут все вместе, всё будет снова как раньше. Как раньше. Как раньше. И именно от этой жуткой мысли бежал её гаснущий разум, от мысли что уже нечего не будет как раньше. Никогда. Что здесь сейчас на этой бесплодной равнине завершилась вся её прежняя жизнь и жизнь её детей. И снова её начинало трясти, она стучала зубами, её руки дрожали. Её било в ледяном ознобе от накатывающего ужаса и в конце концов она закричала.
Она стояла на коленях над мертвым телом и кричала, распахнув свои огромные глаза навстречу темному небу и холодному дождю. И прошло какое-то время этого истошного крика прежде чем она краем сознания поняла, что кричит она не в пустоту, она кричит своему жестокому равнодушному богу. Тому самому черноокому Тулле, который никого не наказывает и никому не помогает и единственный дар которого своим людям это меч и право выбирать. Она то взывала к нему, требуя вернуть сына, то обвиняла его в том что он их бросил, оставил на растерзание этим чужеземным грабителям и убийцам.
– Зачем?!!! Зачем?! – Истошно орала она, срываясь на хрип. – Зачем это всё нужно? Зачем ты нужен?! Ты же ничего не можешь! Ты бросил нас! Ты всегда всех бросаешь. Какой ты бог?! Что ты можешь?! Да ты же боишься! Ха-ха, великий беспощадный Тулла, презирающий трусов. Ты же сам испугался. Боишься хоть что-то сделать, хоть во что-то вмешаться. Потому ты и живешь вечно один на своём пустынном острове в своей ледяной пещере среди мечей и копий. И всегда так будешь. Ты же боишься. Ты же испугался этих проклятых норманнов и их могучих богов. Ты никому не помогаешь, потому что тебе страшно, что все увидят что ты и не можешь никому помочь. И наказать ты никого не можешь. Ты ничего не можешь. Я, Далира из рода Макроя, твоя верная дочь, всю жизнь славящая твоё имя. Мой муж умер, отказавшись предать тебя. А ты бросил нас. Бросил… Бросил…, – слезы душили её, голос сорвался и превратился в надсадный полусвист-полухрип, – ты ничего не можешь. Никакой ты не бог. Ты просто пустота. Жалкое чудовище, прячущееся от всех в своей пещере, – её всю корежило от святотатства и кощунственности собственных слов, но она не боялась, теперь она ненавидела Туллу. – Никакой ты не бог. Не бог.
Окончательно обессилев, она склонилась на грудь сына и замолчала. Вечер превращался в ночь. Дождь вымочил всё насквозь. И ей казалось, что она больше не в силах сделать ни одного вдоха и сердце её не бьется. И она обрадовалась этому, она хотела умереть, хотела умереть как можно скорее, чтобы снова быть с сыном или по крайней мере больше не быть в мире где его нет. Её измученное замерзшее тело дрожало как в лихорадке, но душа словно обретала покой.
Кто-то положил ей руку на правое плечо.
Далира моментально словно обратилась в камень. Все её внутренности сжались в один ледяной комок. То, что она испытала было даже не страхом, ибо она и так хотела умереть, а каким-то запредельным молниеносным ослепительным ужасом, который пугает уже не тело, а самую основу души, обертывая её в глухой непроницаемый кокон. Далира вскинула голову и посмотрела на право. И тут же шарахнулась прочь, и принялась отползать спиной вперед, пока не уперлась в какой-то валун. И теперь её не просто трясло, её тело корежили болезненные судороги, буквально сворачивая всю её плоть как при стирке выжимают бельё.
Собственно она не видела чего-то ужасного перед собой. В темных сумерках возвышалась некая антропоморфная фигура, она казалась абсолютно черной на фоне окружающей полутьмы и только этим и выделялась. Рассмотреть что-то конкретное не представлялось возможным. Разве что эта фигура была на голову, а то и на две выше обычного человека. Даже громадный белокурый норманн убивший Анвелла казался бы низкорослым рядом с ней. И Далира, позабыв обо всём на свете и даже о мертвом сыне, глядела во все глаза на эту кромешную тьму, туда где угадывалась форма головы и сердце её билось столь неистово словно вот-вот собиралось выскочить из груди.
Странный глухой вибрирующий будто отзвук эха голос окружил её со всех сторон:
– Что ты хочешь, чтобы я сделал для тебя, Далира из рода Макроя, чей муж умер, отказавшись предать меня?
Молодая женщина перестала дышать. Это была идеальная точка остановки. Её разум полностью смолк, не в силах хоть как-то принять услышанное. Сотканный из тьмы великан шагнул вперед и Далира явственно ощутила колебание холодного, почти ледяного воздуха. Более того она вдруг с каким-то детским восторгом осознала, что дождь вокруг неё превратился в снег. Крупные снежинки медленно кружились, плавно опускаясь вниз вокруг незнакомца. И стало как будто светлее. Далира разглядела овал бело-синего лица с провалами огромных глаз, обведенных черной краской.
– Так какой же ты помощи хочешь от меня, Далира из рода Макроя? – Снова спросил великан.
– Верни…, – прошептала она и задохнулась на полуслове, вдохнув в себя морозный воздух. – Верни мне сына и дочь, о Великий Тулла.
Сотканный из тьмы, окруженный ледяным ветром человек подошел ближе и опустился на корточки, уперев правый локоть в правое колено и приближая свое широкое сине-белое лицо к лицу молодой женщины. Далира ощутила как мороз щиплет её кожу.
– Твой сын ушел и его не вернуть, – сказал он всё тем же низким гудящим голосом, от которого у Далиры шевелились волосы и стягивало живот, – а твоя дочь по-прежнему здесь. Верни её сама, если хочешь.
Далира долго вглядывалась в черную бездну огромных глаз.
– Помоги мне вернуть её, – сказала она. И облизав засохшие губы, добавила: – И убить убийцу моего сына. Дай мне силы.
Человек отрицательно покачал головой.
– Сила – это то что в тебе и другой нет. Я не могу ни дать её, ни отнять. Имя твоего врага Хальфар Бринбьёрд, он направляется в Тилгард, где собирается с дружиной ярла Эльдвуга Дубового Щита отправиться на запад в Вестландию. Так что, если тебе нужна твоя дочь, пойди в Тилгард, убей этого Хальфара и забери её.
Далира поникла. И благоговейный ужас и безумный восторг покинули её. Пылающие снежинки стали просто замерзшей водой.
– Тогда зачем ты пришел, если ты не можешь ничего ни дать ни отнять? – Холодно произнесла она.
Сотканный из тьмы великан засмеялся. И от его смеха кажется задрожал валун, спиной в который упиралась молодая женщина.
– Будь мудрее, если хочешь быть мне дочерью, Далира из рода Макроя, – весело прогудел человек. – Я могу дать и отнять всё, но тогда твоя жизнь потеряет значение и какой-нибудь смысл. А я не хочу этого и ты, думаю, тоже, – он усмехнулся и с ударением добавил: – дочь. – Он протянул ей руку. – Вот, возьми. Это камни с берегов подземной реки Ал, говорят, что это застывшие слезы Великого змея Огги. Змея Огги невозможно убить, сколько его не разрубай, не сжигай, не разрезай, он всегда будет цел. И если ты напишешь своё имя на этом камне и найдешь другого, который добровольно возьмет этот камень в себя, то любые раны, даже смертельные, которые ты получишь тут же перейдут на другого и тебя будет невозможно убить.
Далира не шевелилась. Она со страхом глядела на протянутую к ней огромную ладонь.
– Где же я найду такого человека, который захочет принять все мои раны? – Поежившись спросила она.
– Мертвец тоже подойдет, если еще свежий, – и темная фигура кивнула в сторону Анвелла. – Напиши на камне своё имя и вложи в рот мертвеца и он будет страдать за тебя.
Далира подняла глаза на бело-синее лицо.
– Это… это неправильно, – пробормотала она.
Черная фигура взметнулась вверх, человек резко встал во весь свой гигантский рост и женщина охнула от ударившего в неё ледяного сквозняка. Два узких, величиной с палец камня упали на живот Далиры и скатились вниз.
– Решать тебе, – прогремел великан. – Не хочешь не бери и сдохни здесь рядом с трупом своего глупого сына, в соплях и слезах, задыхаясь от жалости к самой себе. А хочешь возьми, войди в их ублюдочный город, убей белобрысого выродка и спаси свою глупую дочь. Выбирать всегда только тебе.
– А зачем мне два камня? – Угрюмо произнесла Далира, обидевшись за своих детей.
Он почти с минуту смотрел на неё с далекой высоты и затем насмешливо проговорил:
– Потому что ты тоже глупая, Далира из рода Макроя. И потому я думаю он может тебе пригодится.
Он стремительно развернулся, его тяжелый плотный плащ взмыл в воздух и ударил Далиру в грудь, припечатав её к камню и выбив из неё дыхание. Сделав несколько шагов, он остановился, оглянулся и весело сказал:
– И, кстати, запомни на всякий случай. Славный князь Эльдвуг Дубовый Щит большую часть добычи с предыдущего похода скрыл от своих людей и прячет в бочке из-под эля, закопанной в подвале его конюшни в северном правом углу. Особенно он дорожит сделанной из чистого золота фигурой всадника пронзающего копьем дракона. А теперь спи спокойно, дочь. На сегодня с тебя хватит.
Далира, крепко сжимая в правой ладони два похожих на гальку камешка, открыла было рот, чтобы попрощаться со своим богом, но её веки отяжелели, перед глазами всё поплыло, сознание заволокло туманом и она сползла по валуну, повалилась на бок и замерла.
Снег и дождь прекратились, небо прояснилось и далеко в вышине засияли бесчисленные мириады звезд.
5
Хальфар и Ильзир устроили привал на каменистом берегу небольшого, удивительно синего озера, зажатого между скальным гребнем и хвойной чащей. Поймали четыре золотистых форели, развели из плавника костер, поджарили рыбу на камнях и славно покушали. В завершении ужина Хальфар достал из мешка два яблока и одно отдал товарищу. Синни в это время с веревкой на шее сидела на гальке у самой воды, спиной к мужчинам. Ей ничего поесть не предложили. Ильзир взял яблоко и кивнув на девочку, сказал:
– Надо бы её покормить.
Хальфар равнодушно отмахнулся:
– Да ну её к херам собачьим. Завтра уже будем в Тилграде, поест там каких-нибудь помоев. А до завтра не помрёт.
Мужчины некоторое время хрустели яблоками.
– Из какого думаешь она племени? – Спросил Ильзир.
Хальфар пожал плечами.
– Кто её знает. Да и какой смысл разбираться в этом. Она из бриттов, а они все проклятые дикари и животные.
– У неё татуировка на виске. Не видел раньше такой.
Хальфар с некоторым интересом поглядел на Синни и позвал её:
– Эй, скрэлинг, сюда подошла.
Синни всё также глядела на озеро, никак не реагируя.
– Да она поди по-нашему-то не понимает, – сказал Ильзир.
– Там же понимала.
– Да что она там понимала? "Сиди, а то убью". Так это и по твоей злобной роже понять можно было.
Хальфар, словно задумавшись, продолжил жевать яблоко. Закончив с ним, он швырнул огрызок в голову Синни. Девочка вздрогнула всем телом и испуганно оглянулась. Белокурый норманн поманил её рукой.
– Сюда иди.
Она подошла и встала рядом. Худенькая, с длинными густыми черными волосами, так похожими на материнские, с маленьким курносым носом, с большими миндалевидными глазами, в грубом шерстяном платье из зеленых и голубых полосок, стянутое кожаным пояском, украшенным бисером, с пеньковой веревкой на тонкой шеи, легкая и изящная, вблизи широкого угловатого необъятного взрослого мужчины она казалось натянутой паутинкой возле гигантского сучковатого дуба.
Он осмотрел маленькую синюю татуировку "Th" на левом виске девочки.
– Да ерунда какая-то, – отмахнулся он. – Какая-нибудь руна на счастье. Эй, буйша, – кивнул он Синни, встретившись с ней глазами, – ты мой язык понимаешь?
Темные глаза Синни смотрели на мужчину безучастно. Она ничего не ответила.
– Не понимаешь? – Недобро усмехнулся Хальфар и вытащил из-за пояса нож. – Ну так слушай, я сейчас раскалю лезвие и прижгу тебе ляжку. И если ты и правда меня не понимаешь, то значит тебе не повезло. – Он поднес нож к пламени.
Девочка молча наблюдала за ним. Когда клинок нагрелся, Хальфар повернулся к ней и протянул руку, намереваясь задрать юбку, но Синни сделала шаг назад.
– Я понимаю, – тихо сказала она. – Немного.
– Ну а хули тогда кобенилась, – сказал он и ударил её наотмашь тыльной стороной ладони куда-то в бок.
Но Синни проворно отскочила. Хальфар убрал нож, взял веревку и сильно дернул её к себе. Рывок за шею бросил Синни вперед и она упала на колени.
– Если я хочу тебя бить, то ты стоишь и терпишь, – глухо сказал Хальфар, подтягивая за веревку девочку к себе. – Поняла?
– Поняла, – просипела Синни и мужчина отпустил веревку.
Шмыгая носом, откашливаясь, ни на кого не глядя, Синни встала на ноги и отошла чуть в сторону. Она очень хотела есть. И вблизи костра она остро чувствовала дурманящий запах жаренной рыбы. От которой, впрочем, уже остались только кости и головы.
– Те, пацан и девка, тебе кто были? – Спросил Хальфар, ковыряя в носу.
Синни пожала плечами:
– Никто.
– Врешь, сучка, – сказал он, но впрочем вполне беззлобно. – Та буйша твоей мамашкой была. Верно ведь, Краснокожий?
– Похоже на то, – согласился Ильзир. – Вроде на лицо одинаковые.
– Подохла твоя мамашка, – радостно сообщил Хальфар. – С обрыва сиганула и шею сломала. Верно ведь, Краснокожий?
– Всё так, – подтвердил Ильзир, осторожно ощупывая ногу возле раны. – Треснула шея как ветка. Отправилась девка в Хельхейм.
Хальфар внимательно следил за лицом девочки, наблюдая её реакцию. Синни смотрела куда-то в пламя и казалось никак не отреагировала, лишь только темные глаза словно стали еще темнее, почти черными. А может так казалось из-за наступающих вечерних сумерек.
Но Синни от горя и страха едва держалась на ногах. Она не знала, что там было за краем обрыва и можно ли было выжить, прыгнув с него. Слабость в коленях заставила опустится её на гальку.
Хальфар слегка дернул за веревку привлекая внимание ребенка.
– Ты чего расселась?
Синни посмотрела на него и в её огромных распахнутых глазах он увидел слезы. Ничего не сказав, он отвернулся. Видимо вполне удовлетворенный. Достав один из топоров и порядком сточенный оселок, он принялся править лезвие.
– Как думаешь, – лениво произнес он, – сколько за девку дадут?
Ильзир отвлекся от своей больной ноги и с интересом поглядел на поникшую, убитую горем девочку.
– Да думаю немало, – проговорил он с явной завистью. – Молоденькая совсем, не уродливая и держится хорошо. Зад вот только больно тощий. Но если поторговаться то, клянусь синей бородой Элриха, можно и сотню монет получить. – И зависть на его красной физиономии стала еще более очевидной.
Хальфар, не спеша проводя бруском по лезвию, довольно улыбался.
Закончив с топором, он поднялся и объявил:
– Схожу посрать.
Синни испуганно поглядела на него, встревоженная перспективой идти вместе с ним. Но он отвязал веревку от пояса и бросил её Ильзиру со словами:
– Посторожи, буйшу.
Ильзир молча обмотал конец веревки вокруг своей левой голени.
Хальфар расстегнул пояс, бросил его со всем оружием на землю, взял только один из своих топоров и положив его на плечо,
вальяжно направился по берегу в сторону ближайшей рощи.
Когда он ушел, девочка посмотрела на нож, меч и топор, лежавшие в трех шагах от неё и покосилась на бритоголового норманна с огромной окладистой бородой. Наверно можно было попытаться схватить нож, перерезать веревку и убежать. Хромой краснолицый мужчина вряд ли сумеет догнать её.
– Даже не думай, – предупредил Ильзир, не глядя на неё и всё так же озабоченно ощупывая плоть ноги возле раны.
Синни посмотрела на него уже прямо и глухо сказала:
– А я ничего и не думаю. Вы оба всё равно скоро умрете. Потому что мы дети Туллы. – И чуть помолчав, мстительно добавила: – Но ты умрешь первым со своей дурацкой ногой.
Ильзир поглядел на неё задумчиво и сказал:
– Есть хочешь?
– Нет, – вынужденно сказала Синни и опустила глаза.
– Ну и дура. – Помолчав, он спросил: – А Тулла это кто? Какой-то ваш божок?
Покоробленная таким отношением, Синни страстно произнесла:
– Тулла – это самый великий на свете бог-воин. Он сильнее чем ваш Один и Тор вместе взятые. Он в одиночку одолел великанов Ледяной страны, разбил всю армию Белой ведьмы, зарубил гигантского волка Алра и даже справился с Великим Змеем Оги, которого вообще никак убить нельзя. Но Тулла начал душить Оги и в конце концов тот взмолился о пощаде. Хотя Оги в кольцах своего тела крушит гранитные скалы, но Тулла оказался крепче и сильнее его. Вот какой Тулла!
Ильзир посмотрел на девочку каким-то странным взглядом, который та со злорадством сочла страхом и гордо сказала:
– А я его дочь. И поэтому ты и этот, – она кивнула в сторону ушедшего Хальфара, – скоро умрете.
Ильзир сплюнул.
– Дура ты дремучая, – сообщил он. – Оги, тулла какая-то… бабушкины сказки всё это. Завтра-послезавтра продадут тебя какому-нибудь вонючему арабу и будешь ему ноги мыть, зад подтирать, да всякие непотребства его исполнять. Пока молодая. А постареешь загонят тебя куда-нибудь на кухню и будешь там до смерти горшки отскребать. Ну или на скотном дворе навоз за его козами и овцами убирать.
Синни сердито посмотрела на норманна, обидевшись и за себя, и за своего бога. Но Ильзир, словно потеряв к ней всякий интерес, уже отвернулся и занялся костром. И весь задор Синни тут же испарился. Смерть матери и брата, голод, её собственное безрадостное будущее, столь ярко описанное противным бородатым чужеземцем навалились на неё и мгновенно придавили к земле. Она вся сникла, сгорбилась, склонила голову, черные длинные волосы закрыли её лицо. Она лучше самого норманна знала, что никто никогда не поможет ей. Отец, мать и брат убиты, а великий бог-воин никому не помогает. Он видите ли только дает тебе меч, который и даром не нужен, когда ты всего лишь тощая, одинокая, голодная, шатающаяся на ветру девчонка-подросток. Из её глаз потекли слезы. Слезы на которые всем в этом мире было наплевать.
Когда Хальфар вернулся, он подошел к воде, вымыл руки песком и водой, повернулся и властно сказал:
– Эй, скрэлинг, веревку свою сюда принеси.
Ильзир снял с ноги конец веревки и бросил его девочке. Синни покорно принесла её громадному норманну. Насмешливо глядя на ребенка, он взял конец веревки и намотал на кулак.
– Покажи зубы, – приказал он.
Синни испуганно и растерянно посмотрела на него.
– Зубы покажи, – повторил он более грозно.
Синни открыла рот.
– Да не так, дура. Вот так, – он оскалил зубы, растянув губы.
Синни повторила. Он внимательно осмотрел.
– Ты чистая? Где-нибудь чешется или гниёт? – Спросил он. – Чем-нибудь болеешь? Вши есть?
Синни исподлобья глядела на него и молчала. Он протянул руку и принялся ворошить её черные пряди, внимательно вглядываясь в корни волос. Затем осмотрел за ушами, шею и даже вроде как будто понюхал её. Синни стояла как каменная, глядя вниз.
– Ладно, – сказал он, – идём. – И слегка дернул за веревку.
Он повел девочку куда-то вверх по склону, по которому все они ранее пришли к озеру. Встревоженная Синни обернулась и посмотрела на Ильзира, словно ища у него какой-то подсказки. Тот мрачно глядел им вслед, а затем отвернулся.
6
Далира открыла глаза и обнаружила себя лежащей возле валуна. Вокруг было ясное тихое почти безмятежное утро. Чистое небо сияло пронзительной хрустальной голубизной и Солнце, окутанной легкой дымкой, едва-едва показалось далеко на востоке над зеленоватой линией бесконечных лесов.
Далира лежала на своем собственном плаще, укрытая собственной меховой накидкой, причем под головой даже была её торба. Это удивило её, она совсем не помнила как организовывала себе лежанку. После чего на неё нахлынули воспоминания о ночном разговоре с богом и она резко села, при этом громко застонав от резкой боли в боку. Она зажмурила глаза, пересиливая приступ и прижав ладонь к больному месту. Рану от меча следовало осмотреть, но она решила отложить, ибо ожидала что ничего хорошего не увидит. Перетерпев боль, она открыла глаза и огляделась по сторонам. Вокруг был тихий дивный покойный мир, залитый мягким утренним светом. И даже пустынная каменистая равнина, омытая дождем, сверкающая кварцем и прозрачными лужицами, теперь представлялась вполне уютной и жизнерадостной, с небольшими участками зелени и даже желтых и белых цветков. Но затем её взгляд наткнулся на труп сына и всё вернулось на свои места. Далира с трудом заставляя двигаться затекшее окоченевшее тело поднялась на ноги подошла к Анвеллу и упала рядом с ним на колени. Она почти спокойно смотрела на серое застывшее безжизненное лицо сына и вспоминала свой удивительный сон о встрече с Туллой. То, что это был лишь сон она не сомневалась. Веки Анвелла были открыты и его светлые удивительно прозрачные глаза как-то очень задумчиво смотрели в голубое небо. Она попыталась закрыть их, но веки закоченели. Это было нехорошо, через открытые глаза в тело юноши могли забраться злые духи и воспользоваться его еще целым телом. Она оторвала часть его рубахи и крепко завязала ему глаза. Это действо почему-то совершенно обессилило её и затем она долго просто сидела возле мертвого сына, глядя куда-то на его рот.
Она говорила себе, что сына нужно похоронить и отправляться за дочерью. Но не шевелилась. В памяти всплыли детали странного сна: имя убийцы Анвелла и сведения о кладе, который ярл спрятал в своей конюшне. Ей стало не по себе. Всё-таки сон был очень необычным. Она поднялась на ноги и согнувшись как древняя старуха медленно приблизилась к своей лежанке. Откинула меховую накидку, развернула плащ и увидела два практически идеально овальных и идеально одинаковых темных камня с необычными золотистыми прожилками. У молодой женщины прошел холодок по спине. Она присела на лежанку и дрожащей рукой взяла один из камней. Он был теплым. Далира застыла в ступоре. Сейчас посреди этого ясного свежего утра ночной разговор с Туллой казался почти безумием, нелепицей, детской выдумкой. В это было невозможно поверить. Она никак не могла собраться с мыслями. Да и с чего бы жестокий равнодушный бог вдруг заявился бы к ней и вроде как оказал помощь?! Может это был не Тулла? Может какой-нибудь колдун, преследуя какие-то свои цели, пришел к ней, выдавая себя за Туллу? Ей стало страшно. Она огляделась по сторонам, ей очень хотелось увидеть что-то живое, привычное, почувствовать что она не одинока. Но она была одинока, кроме неё вокруг не было ни одной живой души.
Она убрала овальные камешки в карман штанов и посмотрела по сторонам более внимательно. Вещи и оружие убитого чужеземца те двое забрали. Также пропало её любимое копьё, которое было с ней с самых юных лет. Но остался меч Анвелла и её нож. Она проверила свою торбу, практически всё было на месте, за исключением кошеля с пятью серебряными монетами. Собрав все найденные вещи и оружие вокруг себя у лежанки, она, морщась от боли, сняла кожаную безрукавку и стянула через голову льняную рубашку. Оставшись голой по пояс, она, подняв правую руку, внимательно осмотрела место куда пришелся удар меча. Рана длинной дюйма три, с запекшимися потемневшими сильно разошедшимися краями зияла как багровый распахнутый рот, в котором белели разрубленные ребра. Весь бок до бедра и часть спины были залиты теперь уже засохшей кровью. Далира понимала, что такую рану непременно нужно зашить. У неё были в торбе и нить и игла, но сама предстоящая операция вселяла в неё если и не страх, то достаточно сильное отторжение и тревогу. Очевидно, что боль будет оглушающей.
Опустив руку, она с минуту глядела в пустоту перед собой, а затем взяла нож, достала один из "камней Оги" и решительно нацарапала на нем собственное имя. Подошла к сыну, с трудом разжала его челюсти и засунула камень ему в глубину рта. И тут же испуганно отступила от трупа, словно совершила некое кощунство. Пятясь назад, вернулась к лежанке, медленно уселась и накинула на себя плащ. Она неотрывно глядела на сына и её почти била дрожь. Ей казалось, что мертвец вот-вот пошевелится, или даже сядет, повернется к ней и уставится на неё своими завязанными глазами. Но ничего не произошло, никто не двигался и мир был прежним. Только свежий ветер шевелил её черные пряди. Посидев несколько минут, она скинула плащ, еще пару секунд собиралась с духом и затем снова подняла правую руку и посмотрела на свой правый бок. Раны не было. Засохшая кровь по всей правой стороне туловища осталась, но страшной багровой зияющей разрубленной расщелины плоти с белеющими внутри костями больше не было. На абсолютно целой белой коже не было даже какого-то рубца или шрама, от глубокой рассеченной раны не осталось ни малейшего следа.
Далира левой ладонью провела по тому месту где пять минут назад сквозила глубокая рана и принялась медленно одеваться. Вот теперь мир перестал быть прежним. Она не пыталась что-то понять и осмыслить, она просто приняла всё как есть. Её равнодушный бог почему-то пришел к ней и помог. Это его дело. А у неё теперь есть своё. Но в момент когда она застегивала кожаную безрукавку она вдруг замерла и усмехнулась – ей показалось что она всё поняла: Тулла не приходил к ней и ничего не говорил, а она так и не выбралась из обрыва; просто теперь она это он.
Далира подошла к трупу сына и задрала у него рубаху на правом боку. Там был глубокий широкий разрез в том же месте где недавно был у неё. Совершенно бескровный, серый и внутри виднелось разрубленное ребро.
Молодая женщина выпрямилась и огляделась, выбирая место для могилы сына.
7
Синни покорно следовала за высоким светловолосым чужеземцем, стараясь не думать о том что он собирается сделать.
Они поднялись по травянистому склону от озера и направились вглубь обширного плоскогорья, покрытого густой зеленью травы и полевыми цветами: нарциссами, лилиями и первоцветом. И конечно лиловыми головками чертополоха. Синни цеплялась за него взглядом и ей на миг становилось легче, для неё это растение было родным и добрым, оно в обилии росло вокруг того дома где она когда-то родилась и оно отгоняло злых духов, так ей рассказывала ещё бабушка – мать её матери. Плоскогорье в хаотичном беспорядке усеивали громадные осколки скал и древние валуны, покрытые белесым мхом. У одного такого, высотой в человеческий рост, Хальфар остановился. Осмотрелся по сторонам и, указав на ровный пятачок травы у стенки валуна, велел Синни сесть туда. Затем снова повертел головой, осматривая безбрежные пространства вокруг.
– Ты уже была с мужчиной? – Спросил он, не глядя на неё.
– Нет, – сказала Синни очень тихо, едва слышно. Теперь, когда всё стало очевидно, её ладони моментально вспотели, а сердце сильно забилось. Страх тугим узлом стянул её кишки.
– Ну тогда тебе повезло, – усмехнулся он. – Ибо ты станешь женщиной с лучшим из них.
Взгляд девочки застыл на ближайшем цветке чертополоха. Она не отводила от него глаз, словно цепляясь за него, словно умоляя отогнать от неё злого духа.
Хальфар сел рядом и поглядел ей в лицо. Он намотал веревку на кулак несколько раз, немного натянув её, как бы напоминая пленнице что может в любой момент придушить её.
– Ложись на спину, – приказал он.
Синни повиновалась, уставившись в вечернее небо. Там, очень далеко в вышине парил беркут, наверно высматривая неосторожного зайца-беляка. Чувствуя как мужские руки задирают ей юбку и стягивают вниз чулки, она изо всех сил всматривалась в эту птицу, завидуя её бескрайнее свободе и замирая от ужаса, едва не теряя способность дышать от того что накатывалось на неё, надвигалось, опускалось как тяжелая каменная плита.
Ей припомнился Фрей Сильвий с его всепрощающим богом и злом, которое есть желание любви. В этом больше не было смысла. В чем разница между богом, который всем всё прощает и богом, который ни во что не вмешивается как Тулла? И неужели этот страшный норманн на самом деле ищет любви, хочет чтоб кто-то его любил? И именно поэтому он стягивает с себя штаны и ложится на неё. В нос Синни ударил запах прокисшего пота и жаренной рыбы и сильная разрывающая боль из низа живота смешалась с острым приступом дурноты и криком, колоколом взорвавшемся в голове и намертво застрявшем в горле. Синни изогнулась в спазме, откинула голову назад, чтобы не видеть нависшего над ней белокурого мужчину, чьи слюни и пот капали ей на лицо и шею. Её взгляд уперся в стенку древнего валуна, покрытого белым и зеленоватым мхом и весь её разум, всё её сознание принялись изучать трещинки и выбоинки камня, ускользая в них, прячась там от реальности. В голове проплыла строка песни, которую пела бабушка, а может мать, или они обе: "Птица я птица, которой нельзя взлететь, снится мне снится жизнь моя и смерть, в черной крови мои крылья, камень впился как слепень, брошена в грязь и пыль я и только глаза мои в небе".
8
Похоронив сына, тщательно обложив его могилу камнями, Далира сидела у костра и достав из торбы мешочки, собиралась приготовить на камнях синюю и белую краску. Молодая женщина была до ужаса опустошена и сосредоточена. Все слова были мертвы, прошлое и будущее погасло, не осталось ни надежд, ни страха, только немного времени чтобы закончить то что должно. Уже смеркалось и ей казалось, что там, в надвигающихся сумерках стоит её погибший сын, её потерянная дочь и окутанный тьмой и ледяным ветром великан. Они не мигая глядят на неё и молча ждут. И она готова на всё чтобы исполнить то чего они ждут.
В углубление на одном из камней она высыпала из мешочка известь, смочила её водой из фляги и тщательно размешала. Затем достала деревянный гребень, зачесала свои черные волосы от лба к затылку и принялась пальцами смазывать полученными белилами волосы вокруг лица. Делала это не спеша, аккуратно, смачивая и приглаживая волосы сильными движениями. Закончив с этим, она минут десять сидела неподвижно, ожидая пока известковая смесь застынет, превратившись в своеобразную снежную корону над её лбом и висками.
Развязав другой мешочек, она высыпала из него в еще одно углубление высохший компост из листьев вайды. Добавила чуть-чуть воды, размешала и медленно, почти торжественно, глядя в пустоту перед собой, начала наносить указательным пальцем на лицо толстые яркие синие линии.
9
Ильзир занимался приготовлением места для собственного ночлега. Недалеко от костра он расчистил небольшой участок берега, тщательно удалив все камни и ветки и оставив только песчаное основание. Добрёл, хромая, до ближайшего ельника и нарубил еловых лап. Застелил ими очищенный песчаный пятачок и сверху принялся укладывать свой тяжелый шерстяной плащ. За этим его и застали вернувшийся Хальфар и всё также ведомая им на веревке Синни.
Ильзир с трудом и через боль встал в полный рост и с любопытством поглядел на девочку. Вид её был ужасен. Она не шла, а еле-еле плелась, повинуясь тянущей за шею веревке, буквально волоча каждую ногу. При этом двигаясь как-то странно, неестественно словно ей что-то очень мешало в области паха. Низко склонив голову, наверно мало что видя перед собой из-за упавших на лицо растрепанных волос, она казалось абсолютно потерянной и сломленной. Больше ничего в ней не напоминало живого непоседливого ребенка, взволновано постигающего окружающий мир. Исчезла грациозность движений, плавность линий, сияние глаз, всякая живость жестов и бодрость речи. Осталась лишь тишина и опустошённость разбитой куклы. Её платье было скособочено, исчез стягивающий его пояс с бисером, спущенные чулки сбились складками у самых башмачков и по тонким лодыжкам из-под юбки до сих пор текла кровь, пачкая чулки и капая на прибрежную гальку.
Хальфар подсел к костру и протянул ладони к пламени. По его лицу блуждала довольная улыбка. Веревку он равнодушно выпустил, видимо нисколько не сомневаясь, что пленница никуда уже не денется. Синни застыла на том самом месте где веревка перестала её тянуть, медленно опустилась вниз и затем легла, свернувшись калачиком прямо на камешках гальки, спрятав голову в ладонях.
Ильзир отвернулся и с хмурым лицом продолжил сооружать свою лежанку. Он был недоволен. Но причина его недовольства была вовсе не в том, что над беззащитным ребенком совершили насилие, это Ильзира не волновало. Он искренне сожалел об утраченных деньгах. Пусть даже это были не его деньги. Закончив с лежанкой, он подошел к костру и сказал:
– На кой ляд девку-то испортил? За неё ж теперь не то что сотни не получишь, а и половины этого не возьмешь.
