Страница 2 из 2
Раз случилось Сагдатару сражаться с могучим Ры́не [Ryíne], воином арели, вызвавшим его на поединок. Единственное условие поставил Рыне, посланный Владыкой, — кто выйдет из поединка того живым, того и судьбы собравшихся в том месте смертных. Сам же Рыне был древним арели благородного рода, знавшим Землю ещё до прихода Владыки. Силой своей был он равен удунаи, а колдовской красотою мог тягаться со своим господином. Три раза отказывал ему в битве Сирдеф, три раза отказывал ему в битве Сагдатар, но Рыне желал сражаться лишь с равным, ибо не в его правилах было биться с тем, кто слабее. Законом чести он принудил Сагдатара к сражению, и эу принял бой и бился с Рыне три дня и три ночи, окружённый следящими за их битвой. Было у Рыне три чудесных оружия — волшебный меч, волшебное копьё и волшебная дубинка. Все их боялись. Но, явив их, будто сотворив из воздуха — положил их арели у ног Сагдатара и взял простой меч смертных, чтобы биться на равных, без чар и притворства, используя только силу и ловкость, а также своё умение и искусство. Так стали они биться, и, нанося удары, благодарили друг друга, ибо радовались их сердца такому поединку. Люди же, стоявшие вокруг, онемели от восхищения. Много ран нанесли друг другу Сагдатар и Рыне и под конец третьего дня уже были подобны двум израненным львам, бросающимся друг на друга. Семь мечей сменил эу за три дня битвы, четыре меча он сам разбил Рыне. Кровь их текла рекою, и те из людей, что стояли к ним близко — были красными от крови воинов. Через раны на теле Рыне те, что стояли за его спиною, могли видеть лицо Сагдатара, и те из смертных, что стояли за эу, через раны в его теле могли видеть Рыне. На третью ночь сложили воины своё оружие и перешли к аннату, и бились уже без оружия. Крики их и стоны, как раскаты грома, сотрясали воздух и небесные тверди. Молился Сирдеф о победе брата, и сам Владыка снизошёл до той битвы и привёл своих князей и приближённых полюбоваться прекрасным боем. Он был уверен в неминуемой победе Рыне и потому не вмешивался, но смеялся и был бодр, рассадив на невидимых лоджиях своих арели, наподобие незримого амфитеатра, воздвигнув его от земли до неба. Всё это собрание производило невероятный шум и подбадривало Рыне, внушая смертным печаль и ужас. С каждым часом множилось собрание арели, ибо ото всех их пределов приходили иные полюбоваться на эту битву. Но на исходе третьей ночи — всё было окончено, ибо Рыне опрокинул Сагдатара и схватил его, чтобы поднять и разбить о землю, но эу ударил его по горлу и раздробил кости Рыне, и арели тотчас умер. Радостно закричали люди, и среди них поселилось великое ликование, арели же, поражённые гибелью Рыне, — рассеялись чёрным дымом, как погасшие свечи. Сагдатар же плакал и не разделял торжества смертных, которые были спасены им, ибо плакал о Рыне. Высоко оценил эу силу и доблесть этого воина, его искусство и благородство в битве. Впервые, кроме своего брата, он видел равного себе по силе и испытал радость от сражения с равным. Когда они бились, не было печали в сердце эу — только радость, ибо не стыдно и не страшно было ему пасть от рук Рыне, и прочёл он в нём древнее благородство, и был спокоен за смертных, ибо Рыне не нуждался ни в чём, кроме битвы. Её он пил подобно нектару, в ней находил свою усладу, далёкий от мрачных развлечений и утех своего господина. Объятый восторгом и действом битвы, был ныне эу один на один с утратой, ибо сам погубил могучего Рыне. И смятение и скорбь пришли в сердце Сагдатара, ибо как друга он полюбил своего противника в битве, и отрадой ему была его крепость и ловкость. Положил Сагдатар голову Рыне себе на колени и всю кровь с лица его смыл слезами, тогда же, воздев очи к небу, запел эу, сложив о Рыне песню, в которой воспел его мужество, силу и искусство воина. Без стеснения называл Сагдатар Рыне своим братом и просил у него прощения за нанесённые раны, оттенившие красоту его совершенного тела, и плакал о несчастной душе Рыне, также погибшей. Оплакав воина и проводив его плачем и песней, прекрасный курган сложил ему эу, согласно традициям погребения арели. И вместе с Рыне похоронил его чудесное оружие, уложив его рядом с воином и вложив меч в его могучую руку. С того дня много песен сложил эу о Рыне, и Сирдеф записал их в Надежде, что хоть так они сохранят о нём память и огласят его жизнь, прошедшую в битвах.
Нет печали, равной печали воина, когда он теряет соперника в битве, подобно возлюбленному своему другу, подобно брату, и вот он должен его оплакать, и закрыть ему глаза, и отдать смерти, и далее, утешая себя своим долгом, жить с памятью, что смерть эта пришла через него самого. Вот он, удел богоотреченных, делающий их жизнь бесконечной молитвой.
Затем был день, когда из Светлого Дома повелели братьям вернуться, ибо был близок праздник, собиравший всех эулиен в их обители, и, послушные велениям старших, Сирдеф и Сагдатар вернулись.
Несколько дней в непрестанной молитве и не принимая никакой пищи провёл Сирдеф, прежде чем предстать перед Калхури, ожидавшей его. Ради неё не наряжался он в одеяние воина, но умылся холодной водой и положил себе на кудри венок из ромашек. Так предстал он перед Калхури — в белоснежном самуге и с опущенным взором, пылая подобно заре заката. Тогда же возблагодарила Бога терпеливая эу, ибо истинно воплощением её молитв и прошений был Сирдеф. Едва же она прикоснулась к нему — послышался страшный скрип и скрежет — и цепи, сковавшие тело Сирдефа — упали на пол у ног Калхури. Эу же принёс себя в ифхёлье ступням мудрой Калхури, и вскоре вместе предстали они перед Финиаром просить об амевиль, но, провидевший многое, он дал им время узнать друг друга и велел подождать ещё немного, зная то, что утаил от эулиен. В светлейшей радости обрели друг друга Сирдеф и Калхури как два добрых друга, предаваясь мудрым и нежным беседам и совместным горячим молитвам, и вскоре Светом их просиял предел Оленьего рода. Сагдатар же, отойдя от брата, просил принять его в воинство Седби, и вскоре был отдан грозному Халму и встал рядом с ним, неутомимым в битве.
Благодарим Тебя, о мудрейший Создатель, создавший каждому достойную судьбу и уготовивший путь, достойный положенного сердцу Света! Будь же милостив ко всем нам, как был милостив к верной Калхури, и щедр так же, как был щедр к Сирдефу и Сагдатару!
Я не даю себе забыть, что мой народ, призванный позже всех, был изъят из пелены своего предначального сна по воле Самого Создателя. Не ради прихоти властного творца, не ради войн Света и Тени, но ради Надежды. Всё — ради Надежды. Я не даю себе забыть, что Мечта и Надежда, соединившись в Любви как действенной силе их — породили всё мироздание, согласно Воле Создателя. Ничто не следует Воле Его целиком, всё восстаёт, потакая гордыне или слабости, но я убеждаюсь, что тот, кто идёт за Мечтой и Надеждой — следует замыслу, породившему всё вокруг, следует Воле Творца. Потому что всё восстаёт против. Потому что мечтать и надеяться — это продолжать акт творения. (1)
(1) L. I. I. V. E. 180:9
Случилось так через много лет по амевиль светлейшей госпожи Анилиэль и возлюбленного мужа её Тертаха, что пребывали эулиен в трудах своих и многих заботах, и был лишь час перед ночью для встреч их, когда приходили они друг к другу с благословениями на грядущую ночь. И знал Тертах, как велики заботы жены его, и до проблеска зари спустился в сад, тогда же собрал он с белых цветов прохладную росу и в час ночной, когда пришла Анилиэль к мужу, поднёс ей, дабы омыла она уставшие руки свои в росе. Когда же коснулись пальцы Анилиэль росы, поднесённой мужем её, и омыла она ею руки свои и лицо — совоссияли глаза любящих, и был Свет тот велик и нежен, он же соединился в улыбках их, и так был ребёнок у Анилиэль от Тертаха, мужа её, и в радости своей припала она на грудь его, и радость их разбудила многих. Когда же стал подходить срок Анилиэль — сделалась она слаба и недужна, и был Тертах с нею, и Кегиру, отец её, и Анкиви, мать Анилиэль.
В то время случилось Тертаху, мудрому и сердцезоркому эу, оставить Светлый Дом, ибо призван был он в помощь лекарям воинства Седби, так как добрый дар врачевания был дан ему, и многие нуждались в нём. Возвращаясь же, увидел эу, как накинулись арели на молодую смертную, что ожидала дитя, и задумали зло и бесчестье. Он же встал на защиту её, не заботясь о спасении своём. И посмеялись арели, коих было много, и наложили чары эйлокра на эу, и упал Тертах без движения и сил, арели же совершили задуманное, и жестоко страдал эу, но не мог родить и звука. Так нашли его вскоре юные воины и принесли в лекарские шатры, но никто из лекарей не мог определить недуг Тертаха, хоть и видели, как велики его муки. Тогда отправили Тертаха в Светлый Дом и поручили заботе лекарей его, они же нашли страдания эу смертельными, ибо то, что творилось с плотью его — не оставляло Надежды к жизни. Напуганы были эулиен, ибо видели болезнь и недуг, но не знали причины, Тертах же ничего не мог поведать им, и не мог кричать, и не мог стонать, в глаза же его не всякий из лекарей посмел заглянуть тогда. Тогда собрались лекари и совещались между собой, они же сообщили Эликлем, и она распознала эйлокру. Тогда же решили эулиен утаить от Анилиэль болезнь мужа её, ибо срок её был уже близок, и была она слаба, но для любящего сердца нет замков и дверей, и всякая тишина — говорит, а потому узнала Анилиэль, что случилось с мужем её, и пришла к нему. Был тогда Тертах в агонии своей, и эулиен, что стояли при ложе его, молились о нём. Когда же пришла Анилиэль — посмотрел на неё Тертах, и вскоре дыхание жизни оставило его. Тогда увели Анилиэль силой и запретили приходить к мужу, ибо не умер он до конца, но и не был жив. Никто же не знал, как помочь ему, и день и ночь молились эулиен у изголовья его.
Так прошли дни и недели, и не было Анилиэль утешения, и ни мать, ни отец, ни добрый Кивну не могли утешить её. Но пришёл день, и на рассвете взыграло дитя во чреве эу, и позвала она отца и мать, ибо пришёл срок ребёнку появиться на свет. И на ранней заре, когда отступила тень и отпущено было дыхание зачахшей ночи — родила Анилиэль сына, и подал Кегиру его Финиару. Когда же взглянул Финиар в глаза эу, то нарёк ему имя Гильэ́вмэ [Gil`évme] — Утренний цветок.
С первых дней удивил Гильэвмэ мать цветом глаз своих, что были золотисто-зелёного цвета, и мудростью взгляда, присущего усталым вечным. Был Гильэвмэ нежно привязан к матери своей, и обожание её в нём было безмерным. Пытался маленький эу всё время что-то сказать Анилиэль, и не желал отпускать руки её и выпускать её из объятий своих. Много дивились эулиен странностям Гильэвмэ, ибо, ещё будучи дитя, взялся он опекать Анилиэль, по-детски сражаясь против всякой грусти её и слезы. Ни в чём не могла Анилиэль упрекнуть сына, и вовсе не знала с ним забот, и в радость было ей взросление его, он же стал гордостью её и верной опорой. Прежде срока освоил эу речь, и первыми словами его были слова утешения, что сказал он Анилиэль, и были то слова не младенца, но мужчины. Тогда же рассказал Гильэвмэ светлейшей матери своей о милости Господа, которая была так велика, что за чистоту прежней Любви своей позволено было ему ещё раз увидеть Анилиэль, ибо таковым было единственное желание его. После того впал Гильэвмэ в глубокий сон и проспал так три дня, а на третий день, проснувшись, не помнил слов своих, ничего же более не изменилось в нём, и не было предела радости матери о сыне своём. Так был рождён Гильэвмэ от прекрасной Анилиэль, дочери Анкиви, дочери Тейемин, дочери Дууда Морковки, сына Эрока Учителя, сына Элкарита Златовласого, старшего из детей Финиара, и от Тертаха, вернейшего мужа Анилиэль, по исходу эулиен из Эйдена, на мирной земле, в Светлом Доме, в Сумеречные времена.
Крепким и сильным рос Гильэвмэ, рассудительным и смелым эу. Прочили ему род Щита и ожидали его в нём, но тяготел Гильэвмэ к наукам, и более всего — к лекарству и Божиему Слову. Много беседовал он с Финиаром и Элкаритом, наставлялся у светлейших эулиен народа Ирдильле, и все хвалили его за быстрый ум и усердие. С ранних лет искал Гильэвмэ, чем послужить другим, и многое поручалось ему, он же не боялся никакого труда и никакой работы не сторонился, единственной же заботой его, какую не оставлял и не забывал он никогда — была забота его об Анилиэль, ради которой трудился Гильэвмэ, и видели это все и знали. Высоко почитал эу и отца своего, он же втайне от Анилиэль приходил к нему и молился у постели его, и беседовал с ним в Надежде, что Тертах внимает словам его. А вскоре попросил Гильэвмэ лекарей поручить отца заботе его, ибо негоже лекарям трудиться над Тертахом, когда рядом сын его и может послужить ему. Так стал Гильэвмэ опекать отца своего и многое время проводил у постели его в занятиях своих и молитве, поддерживая жизнь в теле отца, как научили его и поручили ему. Когда же исполнилось Гильэвмэ тринадцать его лет, был он уже прекрасным и учёным юным эу. Серьёзности его доверяли многое, и сотрудился он с Тэйели и Тейемин, и часто сопровождал Амахейлах. Тогда же был день, когда вошёл он в покои отца своего и склонился над ним, и взял за плечи его, и сказал ему так: — Oh rúiar páye híol! Whúldartane ízret hálaē. Ítam tíel eríytal` úramorē ínug wer el`írnuitamienane ev nóel`. Sim a hi eshúram i nóēl`, átu Aniliél` hímu Íl`ē hói. Oh, páye híol, tiy vo írnuitam el`háen máyē im hói ímrē — ókon nóin im íeh Líē — térlenirt-é i nóy térlenirt íē ín’ni. Hi a atán tíik: tiy péynelh, tiy péynelh, tiy péynelh!11 Едва же сказал Гильэвмэ слова свои, рухнули чары эйлокра, и недуги погибшей смертной оставили эу. И поднялся Тертах от ложа болезни своей, и обнял сына своего, и целовал руки, исцелившие его, поручив себя им и благословляя их, Гильэвмэ же припал к ногам отца в ифхёлье. Так получил Тертах исцеление от сына и возвращён им был Анилиэль, а Гильэвмэ оставил лекарский предел и учение лекарское и отошёл в предел Ирдильле, где и завершил обучение своё со знанием.
Благословлён был Гильэвмэ отцом и матерью на служение своё и отбыл из Светлого Дома вскоре, когда позволено было ему, поручив Анилиэль заботам мужа её. Отцу же и матери обещал Гильэвмэ не оставлять их в молитвах, и где бы ни был он прежде — всегда был сердцем своим с Анилиэль и Тертахом в величайшей заботе о них.
Долгое время не приходило в Светлый Дом вестей о служении юного эу, и многажды посылали родные Гильэвмэ узнать о судьбе сына. И вскоре сообщили им, что прозван юный Гильэвмэ И́ньэ [Ínyē] — Белый, чистый, непорочный, ибо так называют ромашек цвет, и таким был признан сын их. Сам же эу взял делом своим заступничество за девушек и женщин, которым помогал как лекарь и которых защищал и опекал без страха, никто же не мог навредить им и подступиться к ним, если Иньэ был на защите их.
Ek a, ki úrutal` ítamdabe — úrutal` im Il`. Ítamdab ni ímhetil` féohimini ísē, átu ínyē Líē nói — nói féor im kéarn. Ítamdabe ni izgít ret íszne, o íhet nói, átu i ítamdabe áldarurmt im tam fádah`.12 (2)
(2) L. I. I. V. E. 54:18
Там, где Любовь утвердила свою власть — там Бог во власти своей. Там, где служат Любви, пусть более и никому другому — там служат и самому Создателю и творению Его, ибо Любовь — и госпожа, и ритуал, и орудие, и оружие, и битва, и награда в ней, ибо она сама есть жизнь. И вот решил Нарду восславить Любовь. Выделал он флейту из серебра, прекраснейшую из всех флейт, что существовали и пели когда-либо. И дал он ей имя А́лей Айби́нэ [А́ley Aybínē], что значит Песня Айбин. И, выждав ночи, когда просиял Свет звезды Измаиль, поднёс Песню Айбин к своим губам и стал играть то, что лежало на его сердце. И вот расступилась ночь, и чёрные и синие облака просияли золотистым и белым Светом, и лучи исходили из них, будто сделались они золотыми ложами, на которые спустились ангелы и силы Господни послушать Нарду. Многие из эулиен вышли тогда из покоев своих, прервав сон или молитву, ибо музыка Нарду очаровала их. И те из эулиен, что пребывали в лекарских покоях, просили отворить всюду окна, чтобы слушать ту музыку, а матери подносили детей к свету звёзд, чтобы и они могли внять молитве эу, которую творил он, играя на флейте. Тогда же спустилась в сад и Айбин и увидела то, что никто не видел — сияние, которое окутало её супруга, подобное тому, которым светились облака в небе и мириады звёзд, также внимавшие музыке Нарду. Увидев это, опустилась Айбин на колени и воздела руки в молитве эулиен, и стала её молитва частью музыки Нарду. Так соединился их Свет, и любящие знали об этом, пусть и никто больше не знал этого. Но так был ребёнок у Айбин, и небесные свидетели музыки Нарду и молитвы Айбин соликовали им. В срок же положенный родила эу сына мужу своему, и Финиар дал ему имя Ти́льдэ [Tíl`dē], что значит Флейта, то есть Бьющийся за бытие (1). Так был рождён Тильдэ от Айбин, дочери прекрасной Ниртильдариль, дочери Тейемин, дочери Дууда Морковки, сына Эрока Учителя, сына Элкарита Златовласого, старшего из детей Финиара Эйвели, и от светлейшего Нарду, мужа Айбин, по исходу эулиен из Эйдена, на мирной земле, в Светлом Доме, в пределе Оленьего рода, во времена, что зовутся Сумеречными.
(1) называют эулиен флейту Бьющаяся за бытие, что следует из имени инструмента, ибо полагают, что флейта — один из трёх инструментов, созвучных созданию всех миров и той музыке, которая услаждает слух Творца. Кроме флейты, также почитают эулиен арфу и скрипку — инструменты, перед которыми эулиен испытывают благоговение и которые они превозносят выше прочих, называя их эвха́мен эа́рэ [evhа́men eа́rē] — господа гармонии.
И был день, когда не минуло ещё и двух полных лун над маленьким Тильдэ, и омрачился Свет его, ибо по колдовскому ритуалу открылся мир арели глазам маленького эу, и увидел он зло в глаза и стал угасать, ибо сама тень явилась ему (2) … И велико было горе семьи его, и никто не мог помочь Тильдэ. Тогда же вспомнили Айбин и Нарду пророчество, что прислала Затворница им прежде рождения сына их, что быть Тильдэ спасителем Света, если прежде сам он не потеряет его. И в великом страхе пришли Нарду и Айбин к Финиару и молили его сказать им, как быть, ибо с каждым часом слабел Тильдэ, и Свет эулиен оставлял его. И велел Финиар всем эулиен рода своего собраться у постели Тильдэ, и пришли эулиен Оленьего рода, рода Щита, рода Ирдильле и Золотое дерево, и встали на колени, и взялись за руки, и Финиар с ними, тогда же молились они всем родом единовременно и сердечно об исцелении Тильдэ, и дети, и юные эулиен, и старшие из них, и тихая песнь-молитва их звучала во всём Светлом Доме. С Эйвели же сомолились и все эулиен Светлого Дома, преклонив колени и умоляя о Тильдэ, и так поднялась песнь эулиен до самых врат Эйдена и до самого престола Божиего, и услышал Создатель беду народа надеющихся и горю их и просьбе их внял милостиво, а потому по молитве соединённой рода маленького эу — исцелён он был, и Свет эулиен, Свет сердца его и жизни укрепился в нём, и развеялась тьма и колдовское наваждение арели, и исцелился Тильдэ по молитве народа своего, что объединился ради его спасения, оставив все дела свои. Так был спасён Тильдэ и утверждён в Свете, а вскоре благополучно перешёл под опеку отца и матери, когда третья луна взошла над ним, и вернейшей Любовью и заботой родителей своих был Тильдэ окружён светло и крепко, да исполнится пророчество Октруин Затворницы в срок свой, мы же ожидаем от Тильдэ светлейших дел и доброй улыбки его! Господь наш милостивый, Господин Садов, давший имена всему живому, услышь же моление наше: да не омрачатся улыбки родителей наших, и да не посрамим и мы их сиянием улыбок своих до скончания времён, положенных Тобой!
(2) есть между эулиен великий страх тени, происходящий не только от её противления Свету. Говорят, что Владыка или силы его самого древнее и много ужаснее — могут во снах приходить тенью и губить спящих, забирая их в страхе или подчиняя своей силе и воле. И смертные, и эулиен порою не просыпаются после снов, куда удалось войти такой тени, или просыпаются, потеряв душу. Смертным в те ночи снятся греховные сны, эулиен же видят саму тень — мать греха, и бывают ослаблены страхом. Не может тень прикоснуться к ребёнку. Так говорят, ибо Свет родителей и его рода защищает его до своего срока. И поэтому имя должно быть дано эу до первого сна, чтобы тень не имела над ним силы. Тень коварна, но редко приходит в обитель, ибо Свет Светлого Дома пугает её и не пускает к спящим. Но в тревогах, печалях, скорбях и сомнениях находит она брешь в сердцах эулиен и так приходит к ним, как и ко всем спящим. И каждый эу сам волен выбирать себе защиту: Вера, Любовь или Надежда, — их не так уж много. Удел же стоять против всякой тени — удел господина Светлого Дома. В том долг его днём. В том долг его ночью. Ибо никто не знает, когда и к кому придёт тень, прельстившись чистотой души и сердца.
В то же время пришла Эликлем к возлюбленному мужу своему и нашла его, обессиленного молитвой за Тильдэ. И склонилась над ним, и подняла его, тогда же увидела она седину в кудрях Итерлена, ибо время одолевало его, хоть и не причиняло вреда и не касалось красоты его, взятой им прежде, когда решил виэ стать Итерленом. Вспомнила тогда Эликлем о природе мужа своего и не могла понять, как выбрал её всемогущий виэ, пребывающий всем и всюду. Тогда же спросила Эликлем мужа о том, и вот как он ответил ей: — Et bráytal` Íl`terlen. Ev el`tám el`ílim hi nírturual` me Fíniári im Ein-Maríi. Náen amemtírtenal` híol térlenirt ín`ni Íl`i im ráhu hi líetal` íeh. Hi líetal` Élkaritē, tóe daórai kémē, efér no bráytal`, líetal` Sédbiē im Élivienē, ke bráytenal` adūnai. Ov ērái bráytal` tiy. Im éah herkérital`. Mo herkérital` im hi ni ifh íl`menē, im tórnaē, kowb áytertil` te, ke ténderal`. Hi íniral` tíig Il`, hi evhítal` nói im no ímhetal` híen éahi, evhítal` míik rúhai ékem mayndú, móē él`renē, lítenē im fádah`ē, ev nóel` ántorial` hi éle mo im íl`reiftal` eráh`, kél`ye ifh eférli. Arm, ev el`Éydén, hi vol` vhéi, ke illártal` wrha tíenen hímeni. Hi vol` élueni, ke évmetental` kowb ti im íldaril`tal` tíig térlenirt. Isúlahii íl`tllii káylahol hi íyenal` ra el`shále me tíil`. Hi vol` p`híl`eni, ke áleytenal` kowb ti, im hi séndaynivtal` tíen il`máti. Efér tiy línal` ret Éydénol — tam íe rétarnumtal` íne, átu línal` wer tími. Im hi árnumal` mo im iyrétal` ret ékem, ke vol`óyli terh vol` imh, kowb ífhil` éeh gun wer tíil` íl`madi im Íl`i Et bráytal` Íl`terlen, ek tiy amráninne ín`ni íl`hil`e.13 И ужаснулась Эликлем, и восхитилась. Тогда же спросила она, не тяготит ли Итерлена выбранная им доля, ибо, изменив природе своей и отказавшись от неё, потерял он и прежнее право, и много свобод, и власть, равной которой нет нигде и ни у кого, потому как никто не может быть всем и всюду единовременно, полно и единовластно, являться всем и частью всего, силой, знанием и Волей сотворившего и поименовавшего мироздание. Итерлен же ответил ей: — Hi ni nör, ke úrahoal` whra míil`, efér éah ísmurtal` hórnnē víē. Hi ni kahórt áyrem, ke vol` im míik ánum ke evá. O hi nör éne — nih émwomen úrahenē, nih véllen, nih Irím, érkeh él`re ev móē el`éahen ni tánakonal` hem íne, átu ev el`retén wer tíil` — áuh ni sed mayndúrē, ev el`retén wer tíil` — níe im íne támu. Ée hi derégal` íl`mami éah óyli derítal` yéltarē amkáni ev el`meynismun mayndú, o hi vol` imvírnuital` Líel` im íyenal` me niv`h. Hi Íl`terlen. Nih éul im nih víe, o ek, kíol tiy amráninne íl`hil`e. Nerén háol, ée, Íl`tankán im íl`tankántal` mayndú, ókon Líē, ek áyai el`tám íne.14 И поклонилась тогда Эликлем мужу своему и исполнила ифхёлье над краем платья его. Тогда же Любовь указала им, и над уставшим миром вознесла их, и не пожелали любящие, чтобы история их Любви заканчивалась именем Фьихлие, а потому упали соединённые в Свете в объятья друг друга, как падают две капли в благодатное лоно отца Океана, и легли как муж с женою в час, когда загорелась на небе звезда Измаиль.
Сотни лет влача груз судеб своего народа, на исходе тысячелетия в подзаконном мире стал Финиар Эйвели ощущать гнетущую слабость. Труден для него делался каждый шаг и любое движение, иногда и вздох давался ему с трудом. Но гнал от себя всесветлейший дурные мысли и не оставлял своего труда, взятого прежде. Однако со временем ему не сделалось лучше, но, наоборот, сила рук стала отказывать эу, и каждое движение превратилось в жестокую битву. Тогда же стал Финиар замечать, что едва поднимается он от ложа ночного соследования, уже прибрано в его покоях, и дела, отложенные им для труда — завершены, и книга прочитана, и яства стоят у его изголовья вместе с прохладной водой. Долгие дни размышлял Всеспрашиваемый, кто мог так служить ему, оставаясь не уличённым в своей службе, и сам себе не мог ответить. Но всё повторялось снова и снова, и кто-то исполнял за Финиара те из его трудов, что ныне ему так тяжело давались.
Но вот пришёл день, и упал Финиар, и не мог ни кричать, ни шевелиться. Верность дыхания изменила ему, и приготовился эу встретить Cмерть, вернейшую госпожу подзаконного мира, начав про себя молиться «véspr/di na hídi». Но вместо смерти, не прошло и трёх вздохов, — была Элигрен в его покоях. Она подняла и уложила своего господина на его ложе и тут же, не говоря ни слова, закрыла двери и начала прислуживать Финиару. Ни слова не проронила эу и ничего не спрашивала у Финиара, но, как ему казалось, была готова дышать за него и делала всё, что было ему потребно, будто бы была его руками, его ногами, его силой, движимой только одной его мыслью. Так продолжалось три дня и две ночи — и всё это время Элигрен была с Финиаром неотступно, служа ему безмолвно, осторожно и тихо, с величайшим почтением, ловя каждый взгляд господина и сердечно прислушиваясь к каждому его вздоху. Немыслимым образом воспринял Финиар служение эу с лёгкостью в сердце, ибо, следуя одной его мысли, Элигрен выполняла всю его работу, как требующую усилия плоти, так и усердия сердца. Тех же, кто чаял войти в покои и говорить с Всеспрашиваемым, Элигрен любезно отправляла в предел Оленьего рода, под опеку Элкарита, и вручала их его заботе. Всякий миг, что было возможно — находилась эу у постели своего господина, не отпуская его руки ни в час его бодрствования, ни в час соследования, когда, по обыкновению своему, лежал Финиар на своей постели, будто бы спящий. В те дни ни страх, ни боль, ни печаль не посмели приблизиться к Финиару, и сердцем он оставался бодр и радостен духом, ибо хоть плоть его отказала ему в повиновении, обрёл он иные трудолюбивые руки и усердное сердце. Так было три дня, и на третье утро силы внезапно вернулись к Всеспрашиваемому, едва он пробудился. Когда же открыл он глаза — Элигрен уже не было рядом, однако прибрано и накрыто было в его покоях, и все дела его были закончены прежде. Беспокоился Финиар, что дети узнают о его недуге и будут встревожены и опечалены, но ни одна душа в Светлом Доме не узнала о том, что было, и Финиар хотел отблагодарить дочь Виэльлине, но ему сказали, что её нет в Светлом Доме. Осмотрев то, что было сделано им в болезни, Финиар обнаружил, что не удивлён и вполне доволен, как будто бы и вправду сам всё сделал. Через несколько месяцев встретив Элигрен, Всеспрашиваемый заметил, что эу не помнит о том, что случилось, или же не желает давать знать, что помнит, ибо снова была собою прежней — многоулыбчивой и неприступной, той, которой нельзя отказать, и той, которую нельзя переспорить. Вглядываясь в искристые глаза эу, вечно прищуренные в улыбке, Финиар испытывал облегчение, но и не мог найти ответа — то, что случилось, было сном или явью, и чем дальше были те три дня, оставаясь в прошлом, тем более уверялся сам Финиар, что подобное было бы невозможным. И снова они с Элигрен виделись редко, а встретившись, часто подолгу молчали, чтобы снова избежать спора и несогласия, ибо каждый из них желал поступать по своему разумению и чести.
Кто видел влюблённых Эйлиэна и Теймар — да помолится о них и восхвалит Создателя!
Как-то раз вошёл Эйлиэн в покои своей супруги и застал её в молитве эулиен, она же была так погружена в славословие, что не заметила мужа. Тогда Эйлиэн опустился с ней рядом и также восславил Господа, ибо не видел ничего прекраснее сияющего лика Теймар. И сердце эу переполнилось ликованием и восторгом, и воскликнул Эйлиэн: — Ты прекрасна, Теймар! Ты подобна весенней заре! И открыла глаза Теймар и увидела мужа. Тогда и её сердце преисполнилось нежности и восторга, и эулиен улыбались друг другу. Светлая правда Любви была в их взглядах, и радость любящих сделалась совершенна. Так был ребёнок у Теймар от Эйлиэна, и под нежнейшей заботой мужа провела она срок свой. Когда же пришёл час, родила Теймар сына мужу своему, и Финиар, едва взглянув на него, нарёк его Ильивóилле [Il`ivóille], что значит Светлая правда. Так был рождён Ильивоилле от Эйлиэна, сына прекрасной Ниртильдариль, дочери Тейемин, дочери Дууда Морковки, сына Эрока Учителя, сына Элкарита Златовласого, сына Финиара, и от Теймар, светлейшей жены Эйлиэна, по исходу эулиен, на мирной земле, в Сумеречные времена.
Не знали огорчений Эйлиэн и Теймар с маленьким Ильивоилле и добрым Светом сына своего утешались, в нём же торжествовала Любовь их. Тихим и непроказливым эу рос Ильивоилле, светлосердечным и многоотзывчивым. Рано начал эу желать служения и, едва окрепнув, искал помощи старшим. Также любил эу сидеть на коленях отца своего, пока Эйлиэн читал ему книгу, а затем вместе с ним спускаться в сад, дабы обсудить прочитанное и провести время в беседах. Безмерна была Любовь Ильивоилле к отцу и матери, и беседы с ними были его отрадой, о родителях своих молился эу и неустанно благодарил Бога. В беседах с Эйлиэном и Теймар быстро крепла его юная мудрость, и Свет его сиял всё ярче. В роду Ирдильле нашёл эу себе наставников и среди утешителей в пределе Седби. С поклоном приходили эулиен к родителям эу, благодаря их за сына, ставшего и им великой отрадой.
Когда же было Ильивоилле двадцать его лет, сотрудились в молитве Эйлиэн, Теймар и сам Ильивоилле. Вместе соследовали они, и в том была их сила и великая радость. Но вот увидел Эйлиэн, что устала Теймар, ибо день трудов утомил её. И склонила эу голову свою на плечо мужа, и вывел Эйлиэн супругу свою из предела сердца. Тогда же прикоснулся он кудрей у виска её устами и благословил Теймар. И просияла эу, и видел Эйлиэн в глазах супруги великий Свет. На коленях Эйлиэн приветствовал его, и Ильивоилле припал к стопам Теймар, ибо оба они стали свидетелями сокровенного чуда. Так был ребёнок у эу от её мужа, и весь свой срок под надёжной опекой Эйлиэна и Ильивоилле пребывала Теймар, а в положенный срок родила сына, звонкогласого эу, которого Финиар одарил именем Óннэри [Ónnēri], что значит Мир совершенный15. Так новую светлую заботу обрёл Ильивоилле, а Эйлиэн и Теймар обрели новую радость. Так был рождён Оннэри от Эйлиэна, сына Ниртильдариль, дочери Тейемин, дочери Дууда Морковки, сына Эрока Учителя, сына Элкарита Златовласого, старшего сына Финиара, и от Теймар, возлюбленной супруги эу, по исходу эулиен из Эйдена, на мирной земле, в Сумеречные времена. Хоть и имел Оннэри мирное имя — совсем он не был похож на брата и нрав имел как эу Ирдильле — беспокойный и шкодный. По всему Дому, случалось, искали сбежавшего на поиски подвигов юного эу, и Ильивоилле сбивался с ног, разыскивая своего отважного кудрявого брата. Хоть проделки Оннэри и заставляли Эйлиэна и Теймар волноваться, ибо никогда они не могли вообразить, что он задумал и в каком он пределе, — гордились Оннэри и родители его, и Ильивоилле, ибо жизнь одарила эу живым умом и многой отвагой, а также весьма и весьма буйной фантазией, склонной искать приключения своему господину. Всё это вскоре привело Оннэри под опеку Луаны, сделав его одним из львят.
Когда же исполнилось Оннэри пять его лет, обрёл Ильивоилле долгожданное знание и испросил благословения отца и матери, а также господина Светлого Дома, чтобы уйти к людям и послужить им. Не спешил Финиар отпускать эу, указывая ему, что он нужен Оннэри, и без его заботы не справится с ним и сам Луана, и Ильивоилле оставался в Светлом Доме как мог долго, всякий раз со смирением припадая к руке Финиара, испрашивая его благословения оставить обитель. Решительность эу и его смирение не смогли оставить Финиара безучастным к эу, и всё же он отпустил Ильивоилле с большой неохотой. Призвав Эйлиэна и Теймар, наказал Финиар им в отсутствие старшего сына ещё усерднее следить за Оннэри, и так же наставлял Луану и старших из львят и многих в роду Ирдильле, кто был близок к эу и посвящён в его тайны или был сообщником его проказ и приключений. Предел Ирдильле был всполошён, ибо Оннэри — шумный и звонкоголосый — был подобен летнему вихрю, способному налететь в одно мгновение и, всё перевернув и разбросав по сторонам света, столь же стремительно и чудесно исчезнуть. Но Оннэри оставлял за собой улыбки, и в шалостях его не было вреда и злобы, ибо всё своё разумение и шкодный нрав направил эу на поиски приключений и помощь. Многие находили в нём поддержку, и самые отважные из львят не боялись с Оннэри делиться мечтами, ибо он единственный не отговаривал их от самых невероятных задумок и Надежд, но и всегда обещал быть в них опорой. Нередко видел сам Финиар задумчивого и сбитого с толку Луану, впервые встречавшего столько рвения и прыти в одном эу, столь юном годами. В постоянном волнении, воодушевлении и улыбках проходили дни Эйлиэна и Теймар, погрузившихся в пучину взросления Оннэри, который, едва становился старше — находил всё новые и новые идеи для своих проделок и даже нашёл себе верных соратников в пределе Ирдильле. На Элигрен тогда молились Эйлиэн и Теймар, ибо лишь её голос вразумлял Оннэри, и перед Пылающей он смирнел и даже, казалось, забывал о своих проделках. Но, слава Всевышнему, — это только казалось.
В людях Ильивоилле искал любого служения, не страшась тяжёлой и грязной работы, разделяя труд с теми, кому он был в тягость. Добрый и мягкий нрав эу не вызывал у людей злобы, и Ильивоилле не был раскрыт ими, хоть и плохо скрывал принадлежность крови.
Раз случилось Ильивоилле пребывать в соследовании в своём сердце, и увидел он своим внутренним взором мрачное ущелье с пересохшей рекою и людей — детей, мужчин и женщин, идущих вдоль русла под неверными сводами красного камня. Тревога вселилась в грудь эу, напитала его, напоила тоской и страхом. Как мог быстро искал эу то ущелье, что видел, и молился успеть, пока беды не случилось. И вот нашёл он то ущелье и три дня не мог найти в него вход, когда же упал он вниз, то долгое время пребывал перед ликом смерти, но ради людей не внял её зову. Поднявшись, пришёл эу к людям, они же уже были обессилены проделанной прежде дорогой и расположились у каменных сводов. Сердце эу не знало покоя, ибо в нём он ведал о неминуемой беде, крывшейся в трещинах скал над рекой. И стал Ильивоилле просить смертных подняться и следовать за ним, чтобы он мог скорее вывести их из ущелья, но люди, уставшие и испуганные погоней, не внимали словам эу и прогоняли его. От своего господина, искавшего погибели тем, кто не желал исполнять его волю, бежали крестьяне, собрав с собой всё, что имели и могли унести. Страх перед грозным господином их был велик, но ещё сильнее была их усталость. Эу же, Ильивоилле, показался им робким, слишком юным и странным, чтобы они могли ему верить. Когда людям не удалось прогнать эу, они смирились с тем, что он остался с ними, и вскоре забыли о том, что он рядом. Эу же ещё пытался воззвать к их душам, но вскоре понял тщету своих стараний и смиренно принял свою долю, пожелав разделить её с человеком, и не ушёл, хотя помнил дорогу. Ночью же, когда попрятались даже звёзды — послышался страшный гул и скрежет — так начался камнепад, и стены ущелья, содрогнувшись, начали быстро крошиться и падать. До последнего Ильивоилле пытался укрыть собой детей и женщин, но скоро был отброшен, придавлен и обездвижен огромным камнем, раздробившем его ноги и часть тела. Сознание эу угасало медленно, как и Свет в его глазах. Боль установила свою власть во всём его теле. Но вслед за ней затем пришла совершенная темнота, и эу отпустил последнее дыхание жизни. В тот же миг пламя свечи Ильивоилле, вспыхнув, иссякло перед лицом Финиара. Так умер Ильивоилле, сын Эливиэна и Теймар.
Садовник добрый входит в сад, любуется своим трудом, поёт,
Вот щедро политые им цветы восходят, зная свой черёд.
Вот роза алая, вот мак, вот лютик — огонёк,
Где ирис, бархатец, пион — никто не разберёт.
Одна забота у Певца — рожденье Красоты.
Мы все равны в Любви Творца — в его венце цветы.
Сам Всеспрашиваемый плакал вместе с Эйлиэном и Теймар, ибо бесконечно любил Ильивоилле. В сердце своём он провидел его судьбу, но никак не мог уберечь эу. Подобное знание превозносило Всеспрашиваемого в глазах его народа, но убивало его самого, лишая силы, ибо на самом деле нет ничего страшнее, чем быть поставленным перед лицом смерти тех, кто тебе бесконечно дорог, и совершенно не иметь силы, а иногда и права что-либо сделать ради их спасения. Элкарит преклонялся перед мужеством Финиара, Седби испытывал перед ним священный трепет, Эликлем молилась на мудрость своего отца, Эливиен пребывал в восторженном страхе, зная и видя его долю. Каждый из детей Финиара, как мог, старался быть достоин своего отца, но удел Всеспрашиваемого страшил их сердца, хоть эти эулиен и были лишены низкого и беспутного страха. С величайшим рвением сыновья старались услужить Финиару, и Эликлем, как могла, пыталась облегчить его ношу, ибо горше самой приходящей скорби было совершенное знание Финиара, открытое ему в каждом сердце эу и обитателя его Дома, и им, мудрейшим Эйвели, как никому другому было известно, какое бремя лежит на том, кого они так почитали и любили. Финиар же всегда старался утешить скорбящих, принимая их боль в своё сердце и во всей полноте разделяя с ними их чёрное горе, не отвращаясь, не закрывая сердце, но вбирая в него всю полноту чужого страдания, пытаясь облегчить непомерные муки тех, кто прежде потерял любимых. Элкарит был в утешениях многословен, его слёзы смывали чужие скорби. Финиар же бывал в такие часы молчалив, но взгляд его был полнее многих слов утешения. Никто никогда не видел в его глазах скорби — только Любовь и совершенную нежность. Молчанием, смирением и отеческим взглядом Финиар умел вселить Надежду в разбитое сердце, как никто другой во всём Светлом Доме. Крик его, должно быть, пронзивший все своды Эйдена, навеки был запечатан в его горле. Никогда чужие слёзы и сокрушение не вызывали его осуждения, даже если эу отступал от Света и погружался в пучину отчаянья. Каждый мог знать, что его господин будет рядом. Это заставляло эулиен приходить к Финиару не только в самые страшные дни своей жизни, но и с любым, пусть и весьма простым вопросом. Многие искали лишь одного взгляда господина Светлого Дома, припадая к его рукам, лишь бы он вселил в сердце радость своим мудрым взором. Его взору была дана особая сила, способная утвердить покой в сердце и сокрушить пустые тревоги, усмирить волнение и разбить суету своим светлым величием. Такую власть обнаруживают разве что дети в глазах родителей, когда научаются видеть сердцем. Молчаливо, дотошно, день за днём, столетие за столетием вглядывался и сам Финиар в глаза своего народа, желая найти тот взгляд, который бы успокоил и его сердце. Но Фиэльли не поднимала при Финиаре глаз, а Элкарит был поражён скорбью. Время усиливало боль Финиара, и его тоска по Эин-Мари становилась болью во всём его естестве, ибо против самой природы Финиар, соединённый со своей любимой, пребывал без неё в бесконечной разлуке. О боли его могли догадаться разве что те, что, как и он, разлучились со своим собственным Светом. Но эта боль заставляла глаза Всеспрашиваемого светиться и делала его взор добрее и мягче. Клянусь, мы не знаем цену Света в глазах своих благодетелей и наставников! Увы, мы и не умеем их утешить, ибо созданы чужим утешением и чаще всего слабы своим Светом. Видя же сокрушение великого Света, переменился Оннэри, оставив свои проказы, и был неотлучно с Эйлиэном и Теймар, явив им не только своё сострадание, но щедрую мудрость юного сердца. В юном Оннэри обнаружилось достаточно силы и мудрости, чтобы соделать своё сердце маяком Света для отца и матери, скорбевших об Ильивоилле. Направляемые Оннэри, Эйлиэн и Теймар однажды вышли к его Свету, и их улыбки стали ему великим утешением и отрадой. Ради отца и матери, обретя знание, Оннэри не спешил покидать обитель и, смирив свой пыл, нашёл служение в своём пределе, проявив своё рвение в посте и молитве. Его забота простёрла свои руки куда дальше стен его Дома, и Финиар часто призывал Оннэри. В его молитве Всеспрашиваемый находил особую сладость, ибо в этом эу Финиар узнавал себя былого. Зная о том или нет, но Оннэри также служил Финиару, как и тем, кому посвящал свой труд и молитвы. Много раз за Оннэри благодарил Финиар Эйлиэна и Теймар. Весь Светлый Дом утешался его Светом. Да послужит он и впредь утешением сердец в печали, как добрый дождь утешает иссохшую землю!
Была рождена Ильифтне от Эрдэйе, сына прекраснейшей Ниртильдариль, дочери Тейемин, дочери Дууда Морковки, сына Эрока Учителя, сына Элкарита Златовласого, сына Финиара, и от Эвсэгд, возлюбленной супруги Эрдэйе, по исходу, на мирной земле, в Сумеречные времена. Так это было: когда сошла ночь — пришла великая тень в сон Эвсэгд, и испугалась эу, и сердце её сжалось, и слёзы наполнили глаза её. Но тут же увидела Эвсэгд добрый и мягкий Свет, и сияние его было так велико, что озарило, победило тьму, оно же было так нежно и прекрасно, что страх оставил эу, и Эвсэгд проснулась. Тогда же увидела она, что муж её с нею, и держит её за плечи, и беспокоится о ней. Спросила его Эвсэгд, как узнал он, что ей страшно, как узнал, что тьма испугала её? Он же ответил, что тревога её стала печалью его сердца, и это привело его в покои Эвсэгд. Не мог Эрдэйе допустить печали и тревоги той, что была ему дороже жизни и самого Эйдена, а потому остался с ней и всю ночь, что была дана им — охранял сон Эвсэгд, и Ирдиль застала эулиен спящими в объятьях друг друга. В той нежной заботе, в том добром сиянии, в мире Любви двух светлых сердец нашёл Создатель возможность благословить любящих, и был так ребёнок у Эвсэгд от мужа её, и, восстав ото сна, обрели эулиен своё новое счастье и источник радости, слаще которого не дано живущим. С того дня перешёл Эрдэйе в покои супруги и во всём был с ней, и окружил её своей верной заботой и нежной опекой ещё более, чем прежде. Усердие Любви — в улыбках друг для друга, в благих делах во имя дорогого Света, в молитвах с именем одним… (1)
(1) L. I. I. V. E. 202:21
В срок же, должный для светлого чуда, родила Эвсэгд дочь мужу своему, и тёмная ночь озарилась Светом маленькой эу. Финиар же, приняв её от Эрдэйе, нарёк ей имя Ильи́фтне [Il`íftne], то есть Сияющая. Тогда же покои Эвсэгд наполнились сиянием глаз супругов и их маленькой Ильифтне. Более тьма не могла приблизиться к Эвсэгд — ни во сне, ни в яви, ибо Ильифтне была в её жизни, и Эрдэйе не покидал супругу. В ту же тысячезвёздную ночь объявил Элкарит праздник в своём пределе.
Соловьи поют перед рассветом,
Песнями приветствуя Ирдиль.
Подобно надёжному и долгожданному Свету рассвета, нежной зарёй облачённого в тени ночи неба, засияла вскоре Ильифтне, одна из красавиц Светлого Дома. Из самого лёгкого шёлка было соткано её платье, и золотые волосы её рассыпались кудрями. Напрасно драгоценными обручами или венками трав убирала она их, непослушные кудри, подобные валам в растревоженном море. Отец и мать стали первыми наставниками Ильифтне, когда же пришло её время, просила она наставничества Грейль и Итерлена, Аларимвети также наставлял её и Мирьи Колокольчик. С ранних лет выбрала Ильифтне свой путь и служение своё в родном пределе. Так положила себе эу, едва опускалась ночь — подниматься на самую высокую из башен Светлого Дома и там молиться, смиренно и тихо, обнимая молитвой своей и Дом свой и землю. Те же, кто не спал в тот час — могли видеть на башне Светлого Дома невиданное свечение, будто маяк, будто мерцание света звезды среди сумрака любой, пусть даже сквернопогодной ночи. Всякая ночь была для Ильифтне временем её молитвы, к ней готовила она себя весь день и собиралась с силами, чтобы сиять в ночи, подобно Ирдиль. Вид Ильифтне и её молитва утешали многих, хоть ни с кем эу не вела бесед, ибо сильно смущалась любых разговоров, и пламя зари вспыхивало у неё под глазами на бледных холмах юных ланит её. Часами, днями, ночами мог Златовласый любоваться Ильифтне. В её скромности, в её Свете узнавал анури искры Эйдена, но не смел просить Ильифтне сомолиться с ним и сам боялся к ней приближаться, будто бы в сердце был робок Надеждой и ещё сомневался, что эта эу — не его видение, не блажь, не призрак зари рассвета, которому придёт час растаять под солнцем. Когда же красота эу заблистала солнцем, и звёзды померкли, пристыженные более чистым и верным Светом, пожелала Ильифтне наставничества Элигрен. Говорили ей эулиен, что это невозможная её мечта, ибо всегда Пылающая в дороге и редко бывает с Светлом Доме даже ради того, кого любит больше жизни. Но, когда Элигрен передали просьбу юной Ильифтне, она согласилась и оставалась в Светлом Доме до тех пор, пока знание не просияло в эу. То были счастливейшие из дней для Сказочника и детей Элигрен, а также для тех, кто поклонялся её Свету, а таких было много… Светлый Дом не вместил бы всех, кто узнал о Любви, увидев улыбку Элигрен, сочетавшую невозможное — задор и мудрость.
По знанию своему просила Ильифтне отпустить её к людям и в них продолжила своё служение. Нашла эу одну скромную обитель в пределе смертных неподалёку от Светлого Дома и там воздвигла высокую башню, удивив сестёр своих. Взойдя же на башню, просила она её запечатать и не тревожить её так долго, как это будет возможным. Любившие и почитавшие Ильифтне сделали так, как она просила, и запечатали башню. Никто не мог войти к Ильифтне, но все могли видеть её молитву. Так эу оставалась под открытым небом и в зной, и в снег, и в любую погоду, не поднимаясь с колен и не опуская рук в молитве. Ночами её сияние было подобно маяку, и многие стали приходить в обитель, ведомые столь необычным Светом. Вскоре же Ильифтне, неподвижную столь долгое время — объял плющ, и им она оказалась скрыта от многих глаз, а также от дождя и ветра, однако сияние её по-прежнему было видно, особенно в безлунные и беззвёздные ночи. Многие из братьев, паломников и любопытных оставались караулить у башни и проводили дни, чтобы узнать, как удаётся эу не шевелиться и как она принимает пищу. Но никто ничего не мог увидеть, однако, как говорят, несколько раз насельники обители наблюдали, как луч солнца падал на башню, ровно на то место, где была Ильифтне, в самую гущу переплетений плюща, и этот луч окружён светлой дымкой, будто бы сам по себе не принадлежит только солнцу, но действует согласно и другой воле. Постояв так всего пару мгновений, луч таял в эфире, и больше его никто не мог увидеть. Братья сказали, что так ангелы посылают их сестре пищу. И долгое время имя Ильифтне оставалось на слуху смертных. Затем пришло время, и обитель иссякла и опустела, затем не единожды была захвачена и подверглась разрушениям и забвению, как и легенда про эу в башне. Нетронутой всегда оставалась лишь сама башня. Ей не должно быть разрушено прежде срока, ибо Ильифтне ещё не завершила своей молитвы. Её же Светом да будем мы крепки! Пока молитва Ильифтне слышна у престола Господина Садов — никто из тех, кого настиг сон около башни — не увидит тьмы и не будет напуган ею. Цветы вокруг башни не увядают дольше, чем на соседних склонах, вода в родниках у башни чище. Ко всему этому со временем привыкли люди, не видя чудес молитвы прекрасной эу, они же и ныне цветут садами Эйдена в подзаконном мире, но предания о них живы только в народе Ильифтне (2), которой соследуют в её пределе и во всём Светлом Доме те, кто ищет маяк Света в тени печали или молитве. Светлый Дом же и Эвсэгд с Эрдэйе ожидают часа, когда вновь обретут свой прекрасный светоч.
(2) многими чудесами известна Ильифтне, о которых поведали те из эулиен, что имели честь соследовать с нею или быть направляемыми или окормляемыми её Светом в молитве. За ней многие исцеления и спасения душ смертных, совершенно необычайные и чудесные, происходившие, как обычно, во сне и ночью, когда никто не мог увидеть. Что случалось с ними потом, не могли объяснить и сами спасённые, ибо не знали или не могли постигнуть. Но и подзаконному миру щедро воздала Ильифтне — рощи близ башни, родники и холмы — всё покрыто её молитвой и оберегается ею от болезни и разорения, как и всё, что имеет в себе душу и склонно к Любви, госпоже, которой служит Ильифтне.
В то же время случилось Анкхали вернуться в предел свой, что пребывает ни на небе, ни на земле, ни под землёю, ни на воде, ни под водою, ни на чьей спине и ни в чьём сердце, но есть всегда там, где арели сам пожелает, и узрел, что вернулся отчаянный воин его в лоно своего народа, и тотчас призвал его. И вот явился воин его, с нежными чертами лица, исполненными ветреной лёгкости и изящества, молчаливый, светлоглазый и светловолосый, наподобие эулиен, и Владыка упрекнул его этим. — Где ты был, когда я призывал тебя на бой?! Где ты был, пока я вёл войну с эулиен и смертными?! Война не окончена, а ты не отзывался мне. Ужели позабыта верность твоя, ради земных развлечений, Вира?! И отвечал ему Вира, тут же черноволосый: — Я подготовил шестерых сыновей для своего господина. И был доволен Бессветлый и спрашивал Виру: — Чьих сыновей ты подготовил для меня? И отвечал арели: — Отважных сыновей верного Виры. Услышав же это, повелел Владыка привести их, чтобы он испытал их верность. Но сказал Вира, что ещё не пришёл их час, и они ничего не знают, а потому лучше им оставаться в пределе смертных, и так убедил своего господина. Тогда сказал ему Бессветлый так: — Ступай немедленно в Отрог (3), там найдёшь ты самого юного из эулиен, приведи мне его, я буду ждать тебя в тронном зале. И отправился Вира по слову господина своего, и нашёл самого юного из всех узников Нурхарима, и схватил его за волосы, чтобы доставить к Владыке. Тогда же стал эу умолять арели об одной просьбе, но неприступен был Вира и слушать не желал эу. Но не терял юноша Надежды и сказал так: — Умоляю, о доблестный воин! То не просьба о моей жизни. И остановился Вира выслушать его, а эу сказал так: — Оставь затем тон мой в пределе смертных, там, где мой народ смог бы найти его. И сорвал Вира тон с эу, и приволок его к Владыке и бросил к ногам своего властелина. Тогда же восседал Анкхали на мрачном своём троне и протянул на ладони арели блестящий клинок, подобный языку пламени, что сплошь был одно лезвие, и велел усладить слух свой криками эу, и наслаждался стараниями Виры до самой ночи, когда же эу надоел ему, и сделалось Владыке снова скучно — повелел он убить эу, и ещё прежде, чем закончил Бессветлый приказ свой — жизнь оставила эу от руки Виры. И был Владыка весьма доволен. Видя же это, исчез воин, покинув предел арели.
(3) были при отроге темницы одного из замков Бессветлого, отданного им Нурши, от них же взяли они и имя.
Я видел тень так близко, как только было возможно её видеть. Когда я ожидал встречи, я был уверен, что готов к битве. Что может быть проще, чем Свету одолеть тьму?! Я не был бы так удивлён тенью коварных арели и ужасающей тенью в глазах человека. Но мог ли я знать, что все скрывали от меня страшную тайну, болезнь, порок… Тень, которая может таиться и в сердце эу… В моём собственном слабом сердце? Мог ли я знать, что на смену беззаботному детству, где Солнце безмятежности озаряло покой моей души, придёт разрастающийся мрак отчаянья и страха, горделивых желаний, пугающих своего хозяина, подобно фуриям, кружащим над полем битвы, где ещё живые воины в глазах древних богинь уже наблюдают свою собственную погибель?!.. (4)
(4) L. I. I. V. E. 181:17
Я не искал спасения, ибо мной был утерян всякий путь. Я не искал ответов, ибо обнаружил себя настолько немощным, что не осилил бы и самого вопроса. Но я был выбран невероятным случаем, Волей Создателя или самой судьбой понести самое сладкое искупление из всех, какие только возможны в названных мирах… и так стал невольником такой силы, о которой страшусь даже помыслить. Я принял её от первого взгляда моей возлюбленной, когда только она смилостивилась надо мной и улыбнулась мне. Тогда же без всякой битвы и жертвы — пала тень, и был я одарен так щедро, что и всей вечности эулиен мне не хватит, чтобы заслужить Любовь Фиэльли! (5)
(5) L. I. I. V. E. 181:21
И был день достойного труда Андани, когда наставлял он многих, собрав их вокруг себя. Закончив же свой труд, пришёл эу к своей супруге и опустился у ног её. Тогда же опустилась светлейшая Ниала рядом и отёрла пот с чела мужа, и голову свою склонила на плечо ему. — Закон всякой Любви — возвращать то, что было получено, и светлейшее право её — возвращать сторицей! — сказал эу. — Нет для Господина Садов более любезного дара, чем укрепление и умножение Света, Его Любви, — ответила ему Ниала. Сказав же так, обратились эулиен друг к другу и с благодарственной молитвой соединили взгляды, и каждый видел торжество и ликование Любви в глазах супруга. Долгим был взгляд их, исполненный священного таинства, но так пожелали эулиен, и так был благословлён союз их — сделалась Ниала сосудом для новой жизни, для нового Света.
В великой Любви и с великим смирением перед таинством новой жизни заботились эулиен о Свете того, кого ожидали. И в свой срок родила Ниала прекрасного мальчика, их с Андани сына, которому Финиар дал имя И́о [Ío], что значит Право. Так был рождён Ио от Андани, сына Ильтерильмина, сына Имани, сына Хеллаха, сына Лиина, сына Седби, сына Финиара, и от прекрасной Ниалы, по исходу эулиен из Эйдена, на мирной земле, в Сумеречные времена. Видя Свет, положенный Ио, наказал Финиар дать ему лучших из наставников своего рода и тех, кто мог бы утвердить его крепость. Добрым и смелым рос Ио, с малых лет проявляя заботу и попечение о всякой жизни. Госпожа Иллиат наставляла его, Керни также был наставником маленького эу, Элигмрин и Тщилин опекали его и мудрая Тейемин. Много добрых друзей и товарищей было у маленького Ио, и рос он с ними. Своими же братьями и сёстрами почитал эу пятерых детей Инарлли и Лийфéор [Liyféor], с ними в играх отдыхало сердце его, и в молитвах о них его душа прикасалась Света Эйдена.
Сам же Ио по юности был строен и крепок, и всякий взор, падавший на него — отдыхал и находил усладу, всякое же сердце находило в Ио доброго друга и верного помощника, скорого в послушании и чуткого к нуждам. Сам Седби нередко приходил беседовать с Ио, предлагая ему долю воина, но отвечал ему эу, что прежде должен он испытать себя, узнать пределы своей крепости и отваги, чтобы надеяться когда-либо быть достойным послужить своим братьям. Приходил к юному эу также и Златовласый, предлагая ему перейти в предел Оленьего рода и встать с Ильтом, ибо не было и дня, чтобы светлейшему не нужны была верная помощь и надёжный соратник. И то же отвечал Ио старшему сыну Финиара. Звали мальчика к себе также и странник Луана, и Тейемин, но то же и им отвечал Ио, боявшийся подвести тех, кто доверял ему, ибо из всех возможных противников, достойных испытать меня, я выбрал самого сурового — себя самого. (1)
(1) L. I. I. V. E. 238:20
И был день, когда было юному Ио шестнадцать его лет, и по обыкновению своему молился он на вершине башни своего предела. Тогда же увидел он своим юным и зорким оком, как тень легла на край неба у самого горизонта, и поднялся посмотреть, что случилось. Присмотревшись же, увидел Ио, что то не тень, но дым от огня, и, не медля, поспешил туда в величайшем волнении. Дым же коснулся неба из-за того, что у морских границ мирной земли загорелся торф, и никем не был огонь усмирён, а потому перекинулся на лес и быстро объял его. Как мог, спешил Ио, ибо знал, что много зверей в том лесу, и многие из смертных селились там по щедрости тех мест. Когда же пришёл эу к вратам леса — огонь уже окружил его и взбирался на пушистые кроны. Сбросил Ио плащ свой и, разорвав его, укрыл им лицо своё и вошёл в лес. Там искал он в дыму и чаду живые души и выводил их на свет, под опеку морского ветра. Сам же ветер морской всё время менялся и направлял огонь то в одну, то в другую сторону, и так в короткое время голодное пламя охватило и корни, и кроны, и всю траву в лесу, и подожгло землю. Когда же вывел Ио несколько человек и животных из леса — то стоял в нём уже такой дым и шум, что не видно было эу и своей ладони перед глазами, а за шумом не слышно криков. Снял тогда Ио повязку свою, что держала его буйные золотые кудри, и повязал её на глаза свои, ибо от жара уже обгорели волосы на руках его и подпалились кудри. И во второй раз бросился он в лес, следуя не за звуком и образом, но по велению сердца, отчасти ступив на дорогу соследования и находясь на границе подзаконного мира и предела сердца. Так вывел Ио и вынес на плечах своих ещё несколько человек и семейство ежей и белок. Когда же окинул эу взором полыхающий лес, то увидел, что огонь уже валит деревья, и чёрная гарь поднимается в небо, и плачет земля, и за шумом пламени не слышно и прибрежного ветра. Огонь же тогда уже взял власть над лесом, и сам воздух горел, выжигая эфир, и красное марево поднялось стеною и дышало жаром раскалённого жерла. Посмотрел эу своим внутренним взором, и великий испуг сошёл в его сердце, ибо в нём прознал Ио, что лес ещё не лишён жизни, и остались в плену его те, кто не видит пути или не имеет сил выйти. Сорвал с себя Ио всё до сабана, стряхнул с кудрей гарь и пепел и в третий раз бросился в пламя, а вскоре и кудри огня поднялись под небо. Увидели их братья Фанханден и Элрельта и, всё оставив, поспешили к пожару. Но всё, что нашли — полыхаюший и ревущий остов леса, приблизиться к которому означало погибнуть. Тогда опустились эулиен на колени и воздели руки в своей молитве, хотя им, как и всем из их народа, было известно, что ev el`ínar bráyt Il`16.
Богу, несомненно, известны все наши чаяния и устремления сердца. Ему одному от начала и до конца известна положенная нам сила, и все наши таланты и наши слабости открыты Ему и послушны. Не стоит думать, что мы, как и люди, одарённые совершенной свободой выбора и действий, чьи последствия определяют нашу судьбу и воздаяние, при всём этом имеем власть над собою в той же мере, как и Тот, кто призвал нас. Ему дозволено распоряжаться нашим Светом, ибо Ему одному виднее, где и когда он наиболее потребен и как должен быть применён для большего блага. Судьбою я называю закономерное производное наших поступков — подвигов и промедлений, сомнений, страхов, сражений, суетных дел и ошибок, — всего того, что составляет ежеминутно всю нашу жизнь, — и так всю вечность. Он же, Господь, управляет не нашей судьбой и даже не нами, но, подобно ветру в открытом море, направляет корабль к лучшей цели, хоть капитан и уверен, что лучше знает, куда нужно плыть, и часто противится попутному ветру. Всё, с чем соприкасается Господь — это Свет нашего сердца. С ним Он говорит, ему повелевает, его укрепляет своим соприродным присутствием и наставлением, его посылает по своему усмотрению вершить то или иное дело, потребное для недоступной нашему разумению цели. Полагаю, что страх наш происходит из-за великого недоверия самому Свету. Свету Спасителя, который есть ветер в парусах нашего судна, и Свету сердца, своему Свету. Недоверие же, как я полагаю, проистекает лишь от незнания. Незнание — от незрелости нашей Любви, которая единственная во всём сочленении миров и пределов способна смиренно и с радостью принять всё, что посылается ей или к чему её употребляют. (2)
(2) L. I. I. V. E. 43:56
И был день, который выгадал Владыка, пока будет трижды и трижды светлейшая Эликлем, одна в служении своём в отдалении от обители, и принял трижды и трижды прекрасный облик свой, не скрываясь, и явился ей. Были кудри его золотые пышны, и ветер дышал в них привольно, глаза же его были так голубы, что терялись в них сами Свет и тьма, и лик его был чертами тонок и так прекрасен, что ни среди смертных, ни среди бессмертных не найдётся того, кто опишет его достойно, но и я не возьмусь. И пришёл Бессветлый к призвавшей его и спросил её, разве не надоела ей вражда народов их, разве не напились земли подзаконного мира человеческой крови достаточно, чтобы прекратить войну? И сказал Анкхали, что достаточно одного слова Эликлем, чтобы запретил он своим воинам и всем силам и именам, и остановилась бы война между ними и эулиен, и оставили бы все арели и имена их народ смертный. И спросила Эликлем, что же хочет Владыка. Тогда ответил данаи, что желает согласия её быть женою его, чтобы признала эу над собой власть мужа своего и подчинилась ему, и Свет свой и силу свою принесла в услужение его, тогда отменит он вражду и прекратит войну, тогда же отговорит он все силы и имена, что ополчились против рода Адама, и отступятся они, и искушения свои оставят. И вскинула Эликлем бровь свою — и устрашился арели, ибо лишь Эликлем боялся он более всего и всех. И сказала Эликлем, что есть она жена Итерлена, никто же не вправе более желать её, ибо ему одному принадлежит Свет её и вся сила её, что отдана виэ. И упрекнула эу Анкхали в бесчестии и низости его, и многими именами погубленных эулиен и людей устыдила его. И нахмурились брови её, и возвысился глас её, тогда же обличила она Бессветлого в делах его и коварных помыслах, и почернел он лицом и стал мал перед госпожой своей, как будто изошёл весь и уменьшился стократно. И объял его небывалый страх, и попятился он, но от взгляда эу скрыться не мог. Тогда же сказала эу, будь воля её — заточила бы она Бессветлого во тьме его так же легко, как и призвала его. Но открыто ей в Свете, что не была минутная слабость её в урочный день случайной, и через неё должное и положенное свершилось, и так стала она невольницей Фортуны, ибо через неё пришли арели в мир, хотя, возможно, в иное время и другой путь открылся бы им. Но отказалась она от власти над арели, как и от всякой силы, что не положена эу, и не ей теперь решать судьбу арели и Владыки их, но ему самому и каждому из них, ибо, восстав против правил и сойдя из тьмы предвечности в сочленение миров, под правила их подставили они плечи свои по доброй воле. И пришёл Итерлен, что был прежде виэ, которого за это также страшился Анкхали, ибо виэ древнее арели и всех имён бесплотных, и всех названных и неназванных, ибо они — суть, ибо они — огонь, ибо они — вода, ибо они — ветер и Свет, что рождается в огне пылающем. И позвал Итерлен жену свою. И откликнулась Эликлем. Тогда же оставила она Бессветлого и тотчас вошла в объятья мужа своего, и вместе вернулись они в Светлый Дом. Владыка же был обличён и унижен, и крик его сотряс горы и тверди земли и неба. Тогда же трепетала Эликлем, ибо сама оказалась напугана и дрожала. Но взял Итерлен руки её и сказал ей так:
— О, мир велик,
Я был им, но не знал его,
Пока не стал весь мир —
Возлюбленной моей!
И склонили любящие головы на плечи друг другу, и Свет их был всюду, и мир был в сердцах их. Эликлем же рассказала отцу своему о том, что было, и поклонился он мудрости дочери своей и силе её, и мужу её, что был силой её, поклонился также. И в сердце своём сохранил случившееся и запомнил. Анкхали же так прогневан был, что, вернувшись в предел свой, воплотил и убил многих, других же мучил страшно, но крики их не умягчили его. Когда же пришло его время отходить во тьму, то призвал он Нурши на ложе своё воплощённым, ибо унижен был и желал отмщения в мрачной глубине естества своего.
Наутро же искал Бессветлый Нурши и нашёл его воплощённым и слабым, ибо было ему противно и мерзко, и всё, что принял он ночью от своего господина — выходило изо рта его. Тогда же усомнился Анкхали в преданности его и Любви, и приблизился к Нурши и приласкал его, а затем взял клинок его и перерезал горло ему, ибо не мог вынести лицемерия бывшего своего мелаи. Когда же упал Нурши и умирал тяжко, склонился над ним господин его и о последней смерти рассказывал ему, пока не испустил слуга его последний хрип свой. Тогда же созвал всех Владыка и показал им Нурши, и сказал, что так будет со всяким, в ком не будет Любви и верности к господину своему. И призвал к себе Алаканона и поставил его на место Нурши, оно же и ныне есть подле него.
Любовь, ответь, как выбираешь ты,
К кому придти и улыбнуться?
Велению Создателя послушна,
Ты можешь поженить огонь и воду!
Ты можешь жизнь и смерть соединить,
Тебе подвластны камни, океаны, звёзды,
Цветы, и всё, что живо иль уснуло —
То пробудится под дыханием твоим.
Любовь — провидица слепая,
Всевластная и всеблагая госпожа,
Смотри, — мы все у ног твоих смиренны,
И нет того, кто назван был бы Им
И существом своим, дыханием тебя не прославлял!
Как-то раз отправилась Кихин к мужу своему в стан воинов и взяла коня. Был тогда один арели, что, увидев эу, возжелал её, и страсть жестоко завладела им, ибо не было и нет равных Кихин по красоте в подзаконном мире, ни среди эулиен, ни среди людей, ни среди арели. И вот дождался он, пока оставит Кихин пределы Светлого Дома и мужа не будет при ней. А потому прибег арели к магии и силой её, положенной народу его, изменил облик свой и стал во всём похож на Китли, мужа Кихин, и голосом, и телом, и красотой и силой. И вот раздобыл арели коня и направился навстречу Кихин как Китли, который будто бы не смог унять жар тоски по любимой, что снедала его, и потому решил сам отправиться к ней. И так встретилась они, и не была эу удивлена, ибо пылкий нрав был у голубичноречивого Китли, огневласого арели её. И пожелал арели тут же совершить задуманное, но достала Кихин меч из ножен навороженного мужа своего и принудила его к бою. Был арели удивлён немало, но принял бой и бился с Кихин. Недолог был бой их, ибо одолела эу арели и повергла его наземь и показала, что желает ему смерти. Тогда взмолился арели, испугавшись последней смерти своей, ему же сказала Кихин: — Встань и убирайся прочь, потому что ты не муж мой, и нет в тебе его силы, ибо ты проиграл мне, а не поддался! И так Кихин продолжила путь свой, и вскоре соединились они с мужем в Любви и на поле битвы, и сила их соединённая была велика, и от неё устрашились арели, её же да остерегутся все зложелатели Светлого Дома, ибо ни Кихин, ни Китли её не знают покоя. Любовь же во всех мирах такова, что можешь ты не знать до конца возлюбленного своего, но принимать его совершенно и полно в его прошлом и с ним, и в его настоящем и с ним, ибо то, что принято — то часть тебя, а потому и принадлежит тебе. Так — то, что безраздельно и без сомнений принято тобой — тем ты и владеешь, — говорил Финиар. И без сомнений — Кихин и Китли знают друг друга лучше самих себя, ибо Любовь даровала им принятие друг друга, она же и сделала их счастливыми, вопреки законам и традициям их народов, на её же стороне сила и мудрость могущественнее магии и лживых чудес её. К чудесам же Любви преклоним взор и мы ныне.
Всякая Мечта в почтении у эулиен, Мечта же свершившаяся и воплощённая — священна. Любовь — есть Мечта воплощённая и свершившаяся, у неё в верных подданных ходим мы, ей, Госпоже нашей, служим, её исповедуем, ей посвящаем жизни, за неё отдаём их, её же творим во всяком дыхании и во всяком дыхании видим. Честна и светла Любовь отважной Ибхин и светлосердечного Ретирни, радуются ей любящие и всякий, кто видел их, ибо входил в Свет Любви их и обретал мир в нём, как обрели они, соединённые в Свете. С великим почтением чают эулиен, что примет Ибхин детей их под наставничество своё, как и дружбы с Ретирни искали тогда, ибо в союзе с эу просияло сердце его великим Светом смертных, которым очарован народ надеющихся от века. Сам же Ретирни, Мечтатель, да сияет имя его, верным другом был эулиен и от слова своего, данного Ибхин, не отступился, ибо благодарным рыцарем Госпожи Любви сделал себя и жизнь свою, священную жизнь смертных — подвигам её посвятил и благодатному делу её, разделив служение возлюбленной своей и сотрудясь с эулиен Светлого Дома.
Иногда вселенной не хватает лишь объятий, чтоб родиться. (1)
(1) L. I. I. V. E. 33:19
Случилось же так, когда первая седина коснулась волос Ретирни, и был день амевиль их — провели его Ибхин и муж её в соединённой молитве, ибо между собой от первого дня положили так. В ночь же вошла Ибхин в покои возлюбленного своего, ибо пришла пора, и пожелала она утвердить Свет мужа в подзаконном мире, тогда же принесла она ему отрез белой ткани и повязала на глаза ему, дабы не был Ретирни смущён видом шрамов от истязаний, что покрывали тело её. И сомолились любящие и в Свете Любви своей легли вместе как муж с женою, тогда же благословлён был союз их, и моление их услышано было. И так был ребёнок у Ибхин от верного её Ретирни, и в срок светлый и долгожданный родила она дочь мужу своему, и поднес её человек Финиару, и нарёк Всеспрашиваемый маленькой эулнори имя Айи́лье [Ayíl`e], что значит Великий Свет. Так была Айилье рождена от Ибхин Гэнвэ, дочери светлейшей Ильинор, дочери Эвнара Яблоневого меча, сына Фанхандена, сына триждыпрекрасной Кихин, дочери Седби, сына Финиара, и от мужа Ибхин — Ретирни из народа Адама, по исходу эулиен, на мирной земле, в Светлом Доме родителей своих, в Сумеречные времена.
Как есть финиардины, зажигающие свечи, чтобы наполнить Светлый Дом, отходящий ко сну, светом их, так и всякий из нас призван к жизни ради Света смертного сердца. Подзаконный мир имеет тысячи солнц и светил, и в каждом из миров свои источники Света, но Сам Создатель пожелал, чтобы был лишь один Свет, равный Его Свету, и даровал его человеку. Тот из нас, кто следует за Светом смертного, верен ему и верит в него, не следует ли след в след за самим Христом? Нет Света ярче, нет чище и радостнее, чем тот, что исходит от души человека, в улыбке его и благодеянии, в ликовании сердца его и счастливом сиянии глаз, и тот, кто потрудился ради этого Света — да будет свидетелем его, ибо Самого Создателя узрит и узнает в нём. Не положено, не дано от рождения каждому из смертных осведомлённым быть о ценности и величии Света, которым наделён он, оттого не радеет о нём человек, не заботится, попустительствует угасанию его и осквернению, происходящему через него самого. Нет слова у меня, нищесловного, чтобы рассказать о Свете смертных. Нет у человека и слуха, услышать и уразуметь подобное. Но всякому из нас должно трудиться и не щадить себя, дабы показать человеку Свет его и оградить его от оскверняющей тени. К тому же, кто просиял и чей Свет явлен, припадём мы, как к источнику, как к водам исцеляющей Аэн, ибо так Господь благословляет нас, через Свет тех, ради кого мы отдаём свой Свет и жертвуем вечность. Сомнения и отчаянье, страх и боль — старые спутники эулиен в подзаконном мире. Но пусть не будут они поводырями сердец ваших, ибо нет такой тьмы, где невозможен Свет, потому что сама тьма — бессилие ослепшего, отказавшегося от Света. Да будет труд ваш — против бессилия смертных! Мои ли слова поддержат вас или сердце само вразумит к труду, но да будет и вашей наградой — улыбка смертного, Свет человека. И всякий путь, что ведёт к нему — светел, и всякий путь, что ведёт к нему — славен, и всякий путь, что ведёт к нему — единственный из тех, что должен знать эу, ибо не мы — спасение человека, но он — Спаситель. (2)
(2) L. I. I. V. E. 4:57
Большие светлые глаза, как у всех надеющихся, взяла Айилье от матери своей, и облик, и черты эулиен, но улыбку взяла эу от отца своего — человека, ею же, чистейшей, бывал покорён всякий, кто видел её, и тот, кто видел — не позабудет. В то же время весь род Щита пришёл поздравить и благословить маленькую эу и родителей её, многие эулиен желали наставлять Айилье и до знания проводить её, но лучших наставников выбрала эу для дочери своей. Так стали первейшими наставниками эу — достопочтенные Ормóрэ [Ormórē] и Нýмардан [Númardan], спасённые Ибхин и жившие в покоях рядом с ней, и Ретирни, им же Ибхин прислуживала сама с величайшим почтением. Из них была седая Орморэ мудрым ежом древнего леса, она же первой наставницей была для Айилье. И Нумардан был барсуком светлых рощ, он же опекал Айилье и был с ней с первых дней её. Никому не могла доверить Ибхин сон дочери своей и покой её, только Нумардану и Орморэ, они же сопровождали эу в играх и древнейшей мудростью своей наставляли её. Велика и светла мудрость благородных эулиен, щедра и надёжна мудрость смертных, мудрость же малых детей Господних — не знает равных, ибо всякий в подзаконном мире стремится к мудрости своей и в труде и годах обретает её, им же, смиренным, пожалована она Создателем в неизреченной полноте своей от самого рождения и до смерти, как и священная честь их, и милосердие, и полнота жизни.
Куда бы ни направлялась Айилье — были Орморэ и Нумардан с нею, и как прежде отважный Гэнвэфир сопровождал мать их, так и они сопровождали маленькую эу. Ибхин же и Ретирни с рождения дочери их — не отлучались от неё, и втроём неразлучны они были, и всюду были вместе, и вместе проводили всё время. Велика Любовь Айилье к отцу своему, во всём желает она походить на него и руки его не отпускала с первых дней своих. Во всяком совете и деле был Ретирни поддержкой Айилье и в каждом дне спешил ей дать так много, как только мог. Он же дал ей Свет свой, и Айилье приняла его, и Ибхин дала ей свой Свет, и его приняла эу. В Свете детей да умножается Свет родителей их! Когда же пришёл час, то и Ибхин стала наставлять дочь свою, и Фиэльли, и Иллиат, и многие светлейшие эулиен, друзья Ильлинор, и Луриена, и рода Седби. Мечтательна и прекрасна юная Айилье, звонок смех её и чисто сердце её, ищет она труд свой во всех пределах Светлого Дома и часто сопровождает Эликлем в трудах её, и скорое исцеление приходит ко многим под руками её, и утешаются отчаявшиеся от улыбки Айилье или в доброй беседе с ней. Часто желает юный ретенти Фи́ннэ [Fínnē], чтобы сомолилась Айилье с ним, и ищет наставничества у Ибхин, хоть есть у него наставник свой, и тот из ретенти. Сам же Финнэ из предела Ирдильле, но каждый день приходит в предел Седби и бродит, таясь, среди колонн и арок, там, где проходит Айилье, когда наставники ожидают её. Айилье же лёгок шаг, едва ли юный охотник может уследить за ней, но очевидно всем старание и рвение его. Всем, кроме самой Айилье, ибо ещё не время великих нужд светлейшего сердца её, да не коснутся печальные нужды его вовеки!
Неведом юной Айилье путь её до конца и труд её, и дело своё ещё не обрела она, ни в Доме своём, ни среди смертных. Сердце же её ожидает знания, как ожидают саму Айилье сердца, тоскующие по Свету её. Да будет время милостиво ко всем, кто ждёт, и многощедро к тем, кто смирен в терпении!
И вновь был праздник в Светлом Доме, ибо эулиен изо дня в день ищут лишь повод, так как сердца их склонны к радости и веселью. О, как легко обмануться, глядя на чинного и скромного эу! Как легко ошибиться, поверив чужому слову, в его суровость, или же своему быстрому взгляду! Всё, чего ищет эу — одна лишь улыбка. Всё, чему он обучен — служить её рождению. Эулиен знают толк в веселье, поэтому арели ещё больше ненавидят их, ибо веселье эулиен — происходит от Света в сердце, от торжества Любви в нём, ради смеха, ради улыбок, ибо прежде всего — веселье эу начинается в сердце, оно же не ждёт ни повода, ни предлога, не просит вина или наслаждений, но музыки, смеха, доброго слова и, конечно же, танцев. С рождения приучается маленький эу к каждодневному торжеству, если не в Доме своём, то в своём пределе, и если не в нём, то в сердце отца и матери, в их объятьях, в улыбках их. Это не делает эу праздным, это не затмевает его разум, погружённый в пучины немощей и нужд подзаконного мира, но эулиен не арели — им не по силам изменить свою природу, а она направлена к ликованию, и потому всегда жаждет праздника и торжества улыбок. Такова природа любого эу, как бы любой из них глубоко и умело её ни прятал. Когда же в Светлом Доме появляется повод, пусть и малейший, но огласить праздник и выкрикнуть хэ́ийях [héiyah] (1) — не будет в обители того эу, кто промолчит или останется безучастным. А потому был день, и оставили Калтерин и Ивтэйн все дела и труды и пришли на праздник в предел рода Золотое дерево, ибо один из эулиен народа Эликлем пожелал устроить праздник в честь возвращения своего сына в обитель. И те, кто знал того эу, пришли его встретить и поздравить, и те, кто не знал его, пришли посмотреть на него и послушать его историй, и те, кто был в пределе Эликлем или в других пределах — собрались на праздник, ибо таков закон — не оставлять ликующих без почтения. Так пришли Калтерин и Ивтэйн в предел рода Золотое дерево и веселились от всей души, и танцевали столько, сколько ноги могли держать их, и пели, и выкрикивали благословения, пока опасная боль не поселилась в их груди и горле. Когда же праздник ещё продолжался, а многие эулиен уже были без сил, отошли Калтерин и Ивтэйн вглубь предела и опустились на золотую скамью у сверкающего фонтана, и, обессиленные, склонили головы друг другу на плечи. И каждый из них вспоминал в своём сердце недавний праздник и молился о светлом эу, ради которого он был устроен, а также вспоминал и перебирал в сердце и свои поводы к торжеству улыбок. Солнце тогда уже садилось, и последние блики его играли в потоках воды и, отражаясь, плясали на полу и стенах, как и самые стойкие из эулиен в торжественной зале. Восторженные и утомлённые Калтерин и Ивтэйн вскоре уснули под шум воды и танец солнечных бликов. И спросила Ивтэйн в сердце у мужа: — Как скоро будет наш повод устроить праздник? И ответил Калтерин в своём сердце: — Пусть он будет! Тогда же Свет их был соединён, и если бы эулиен не спали, то могли бы видеть, как солнце, что заходило, последним лучом своим коснулось кудрей их, озарив головы любящих золотым сиянием. Господь был милостив к уставшим супругам, Он дал им повод для праздника в их пределе, ибо Ивтэйн исполнилась новой жизнью, и оттого на лицах спящих расцвели улыбки, и руки их, встретившись, не пожелали разъединяться.
(1) так есть «хэийях» не только возглас, неотвратимо призывающий к ликованию, но и сам праздник, и боевой клич воинов эулиен, оглашающий начало битвы.
Тяжко давалось эулиен ожидание, ибо и Калтерин, и возлюбленная его пребывали в большом нетерпении, заранее придумав и решив между собой, как будет устроен их собственный праздник. Вскоре же труд их терпения получил награду, и в срок положенный родила Ивтэйн сына мужу, и Финиар, поспешивший к ним, дал ему имя Кахи́ррэ [Kahírre], что означает Добрая память, Крепкая, отважная, верная память или Воспоминание. Так был рождён Кахиррэ от Калтерина, прозванного Фарвинским, сына Ирнан, дочери Энари Широкий полог, сына отважного Фанхандена, сына прекраснейшей из эулиен Светлого Дома Кихин, дочери Седби, сына Финиара, и от Ивтэйн — вернейшей супруги Калтерина, по исходу эулиен из Эйдена, на мирной земле, в Светлом Доме, в пределе рода Щита, в Сумеречные времена, как их называют эулиен. И на второй день, как только смогла Ивтэйн подняться — исполнили эулиен задуманное ими и объявили праздник в своём пределе, где собрались их сородичи ото всех пределов, и эулиен их, и гости Светлого Дома. Все они благословляли Кахиррэ, посвящали ему песни и танцы и щедрыми улыбками и дарами сердца радовали родителей маленького эу, что сидели в центре торжественной залы на специально поставленном для них возвышении и руководили торжеством, поощряя соликующих с ними сладкими яствами, песнями, ингами и объявлением танцев. Когда же закончился праздник Кахиррэ, началось торжество амевиль двух эулиен в пределе Ирдильле, и уже другие эулиен ждали его завершения, чтобы огласить héiyah в своём пределе и разделить со своим народом сердечную радость. …Ибо радость — есть естественный удел, положенный всему живому по Воле Его. И она ничего не требует для себя и сама не нуждается ни в чём, потому как радость происходит от служения, когда отдаёшь, возвращаешь, разделяешь ликование, и, пусть даже ничего не имея прежде, ты обретаешь улыбку другого — ценнейшее сокровище, задуманное Творцом, то, что, я уверен, предстояло Слову. Радость в подзаконном мире пуглива, жизнь выживает её из сердца многими скорбями, сомнениями и страхом, неверием в совершенство положенной судьбы, незнанием о том, в чём обретается радость. Я слышал от людей: о я, несчастный! Я лишён дохода, я лишён коня, я потерял друга, я похоронил брата, я никогда не стану богатым и знатным, не отправлюсь за море, не вкушу от стола господ… Для многих радость — в обладании чем-либо, в утешении самого себя, и потому радость подзаконного мира так слаба и болезненна и не живёт долго. Её одолевают и жадность, и скорбь от потери, и бесчувствие сердец рядом. Как же прожить радости смертных, если она в том, что удержать невозможно, в том, что всего лишь вдохновляющее наваждение?! О, я не смею лгать, ибо был совершенно счастлив, как никто, быть может, во всём подзаконном мире, когда имел возможность и смелость поднять взгляд на свою супругу и видеть, пусть и один лишь миг — её улыбку. Я был счастлив, я испытывал беспредельную радость, глядя на то, как спит мой ребёнок. Но, оставив их, я не сделался несчастным, как не сделаюсь им, и лишившись того, что имею. Я не тот, что поставит радость служения выше скорби смертного от его потери, но я тот, кто убеждён всем своим сердцем, что и в этот час — радость всегда остаётся возможной, ибо она — не в обладании чем-либо, она — в причастности к рождению чужой улыбки. Я боюсь, что вечно будут страдать от жажды те из страстно ищущих радость, что прежде не найдут тот заповедный её источник, не требующий ничего для себя и не нуждающийся ни в чём! (2)
(2) L. I. I. V. E. 56:32
Добрым и светлым эу рос маленький Кахиррэ. Были даны ему три блага детства: беззаботная радость, весёлые приключения и цепкое любопытство. Много друзей имел маленький эу в пределе Ирдильле и много в пределе рода Золотое дерево. С ними в играх совершенствовал он свою силу и ловкость, мастерство рассказчика и зоркость сердца. Хоть радость и веселье сопровождали Кахиррэ, он всё же рос рассудительным эу и тяготел к знаниям, особо к тем, что не положены детям по суровости их и жестокости оберегаемых ими законов. Однако Кахиррэ умел быть настойчив и вскоре нашёл тех, кто не смог ему отказать, ибо эулиен не отказывают в знании даже детям, если видят в том нужду их сердца и готовность принять истину, пусть она и не будет счастливой и сладкой, или обнажит перед юным эу суровую долю служения в подзаконном мире. Так Кахиррэ, начиная с начала, решил узнать о тайне имён и звуков, о значении букв, о языке своего народа и том учении, что он являет. Ради этого оставлял Кахиррэ свои забавы и садился у ног Ивтэйн, чтобы внимательно её слушать и запоминать каждое её слово. Тогда же ничто не могло отвлечь Кахиррэ, и он бы мог не заметить, даже загорись край его одежды — так жаждал он знаний и раскрывал своё сердце им навстречу. И вот спрашивал эу об имени своём, имени Кахиррэ. Так учат эулиен, когда они ещё малы, открыв им тайны квентиэселлес, учили и Кахиррэ так. Запомни, милое дитя. Все буквы выстроены в ряд. Они как воины в бою — плечом к плечу стоят Против невежества и тьмы. Учением своим — ты их союз разбей. Ведь буква каждая важна — и что стоит за ней.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
