Я до сих пор играю в куклы…

И вертятся слова на языке

Изящно недосказанного жанра.

Давай безмолвно, но начистоту,

Сквозь тесноту душевного участья,

Пока ещё немного вмоготу

Не разглядим потерянного счастья,

На том конце иллюзии и сна,

За пазухой у бога, как беглянку.

За голубою просинью окна

По близости дождя тоски славянской.

Говоришь – для народа попроще?

Говоришь – для народа попроще?

Хлопок неба, колышется лён…

Лыко зреет по липовым рощам,

Заполошится слово – влюблён —

От ветров шаловливых июльских

Разбежится по кронам слушок

И увязнет по сладости ульев…

В домотканном мелькнёт ангелок,

Как Макар, негоняющий стадо

До высот озарённых годов…

Ничего в этой жизни не надо,

Лишь отрада живительных слов,

Как по лесенке – ниже и ниже

До прохлады вечернего дня,

Потаённые бусины нижет,

Земляникой бугорной маня,

Это лето из прошлого – нынче

Лён да ситец простецкий наряд,

Как грозы полноводное вымя,

Что по жажде напоит меня,

Сбить сумеет жару в одночасье,

Ни любви, и ни ласки взамен

За небесное – дальнее счастье,

Синих птиц и амуров во власти —

В ярких красках моих перемен.

И тает речь

И тает речь. Как в оттепель снега

Доверчиво на землю оседает.

В тумане проступают берега,

И речка слов, мудреюще-седая,

По первому звонку ненастных дрязг,

По оплеухам капель близоруких,

Уносит вдаль прикосновенность ласк,

Уносит вдаль слабеющие звуки.

И тянет послевкусием обид

По воздуху сырому и больному.

Молчаньем осень рощи золотит,

И те шумят по прошлому чужому,

Украденному летнему былью,

Споённому дождливой волокушей.

Ветра ревут, подобные бабью,

А мне одной стоять и это слушать.

На сломе всех прощаний куковать,

Расхристанной. Небрежной. Одинокой.

Свой яркий свет в тетрадке рифмовать

С далёким бликом равнодушных окон.

На перегоне

От октября до ноября – на перегоне —

Стучит «навер-но всё-не-зря» внутривагонно,

Стучит сердечное «тик-так» без передышки,

Врастаешь взглядом в беглость стай, пока напишешь

Очередное про любовь, прощанье, плаху,

Несёшь себя в словах, стихах, несёшь со страху

До межсезонья, до черты, а там как знать бы,

Быть может, небу поостыть в морозном платье,

Быть может, грохот ускользнёт в дыру тоннеля,

Туда же время утечёт, окаменеет,

И на конечной ты сойдёшь, и снова осень,

Налево – маетности дождь на перекосе,

Направо – тихо и мосты почти сгорели,

Черты родные напрямик рассветно рдеют.

К зиме надтреснуто звучи в простой простуде,

Температурь, лечись. Грачи когда-то будут,

От ноября до декабря билет в намётках,

И целит стылая заря прямой наводкой

Куда-то выше головы, где тучность сепий,

Сжигая пройденность главы – и снег, как пепел.

Этот город устал

Этот город устал от движения хаоса,

От ветров мародёров осенних и злых.

И с какого ни глянь монохромного ракурса,

Очертания вечных домов постовых.

Караулят унылость и муторность серую,

Твердолобо и каменно тянутся ввысь,

И несётся с небес перелётное «верую»,

Исчезая в безмолвном «живи и молись»,

Слепнет свет по зрачкам фонарей обывательских,

Принимающих старость, как должность стоять и скрипеть,

Прорастают хандра да печали на нивах писательских,

Виртуозно вплетаясь в осеннюю стылую медь,

Сквозняки подпевают в открытых до воздуха форточках,

Нет мечтающих слов вдохновения к звёздной ночи.

Правят городом провинциальные очерки,

Воробьиной подробно-чирикающей саранчи.

Клином циклится боль в журавлях, покидающих

Этот город, уставший от осени в бремени лет.

И собака-тоска беспричинно, на жалостно-лающем,

Вяло сходит на дальнее и беспросветное нет.

Хлебнёшь тоски шопеновских красот…