Начало бесед о создании идеального мира я отношу примерно к двухтысячному году. Возможно, это произошло чуть раньше, но ненамного, и точно не позже. Мы оба были еще школьниками. Впоследствии все наши разговоры на эту тему были вариациями того исходника, с обсуждениями, предложениями и порой спорами. Ни на миг мы не отказались от своей идеи. Это было константой, которую мы собирались сохранить на всю нашу жизнь.
После окончания школы брат поступил на юридический факультет. Его первым вкладом в создание другого идеального мира были бесплатные консультации для нуждающихся в правовой помощи. Я же все чаще принимала визиторов, каждый из которых мог рассчитывать на мое молчаливое внимание и на чашку чая с домашним печеньем, которое пекла Тамара. Затем мы с братом в складчину (и половину суммы выпросив у отца) сняли квартиру, куда поселили двух женщин с двумя детьми. Одна была из моих визиторов. Ее родители-сектанты пытались отобрать у нее ребенка, а саму каждый день избивали. Вторую привел к Акиму Байер – тогда он служил в районном отделе милиции и знал моего брата благодаря слухам, ходившим между задержанными. Муж-тиран довел эту женщину до состояния полуживой иссохшей мумии, а ее трехлетний сын весил восемь килограммов и был покрыт синяками. Спустя полгода эти четверо покинули квартиру и переехали в общежитие. Женщины устроились на работу, дети пошли в детский сад. С родителями первой и с мужем второй поговорил тот же Байер – наш первый медоед. А в квартиру заселились новые жильцы, которым требовалась помощь.
Все это была капля в море. В море неидеального мира. Но понемногу работало.
Наш отец, часть жизни проживший в честной бедности, понимал, что наследники не преумножат его капитал, а отдадут чужим людям, и уходил удрученный. Но ни разу не сказал ни мне, ни брату, что ждал от нас иного. Через восемь месяцев после его смерти мы вернулись к проекту идеального мира, решив, что пришла пора действовать.
Что у нас было? Можно составить целый список. Помимо денег от отца к нам перешел контрольный пакет акций завода в нашем городе и двух предприятий в Красноярском крае, акции концернов в России и за рубежом. Также мы получили недвижимость в разных странах мира, огромную квартиру в центре Москвы, яхту на причале в Греции, два отеля в Праге и многое другое, что долго и нудно перечислял адвокат Заславский, старый приятель отца, зачитывая завещание.
Прежде все это должно было достаться одному Акиму, потому что он, в отличие от меня, никогда не говорил родителям: «Мне ничего не надо». Но вышло иначе. Брат решил, что нельзя строить идеальный мир, обладая богатством. Я же к тому времени пришла к противоположному выводу: строить идеальный мир легче, обладая богатством. Отец не стал разбираться в наших взглядах на жизнь и все завещал нам поровну.
После всех манипуляций с наследством у брата осталась ежемесячная рента от сдаваемого в аренду большого участка земли в хорошем районе города, трехкомнатная квартира в центре, недалеко от родительской, и загородный дом, который он вскоре превратил в приют для стариков. У меня – акции металлургического комбината на Дальнем Востоке.
Все остальное стало работать на создание идеального мира.
Мы продали все зарубежное имущество и часть российского и открыли еще два приюта для стариков, один приют для женщин, нуждающихся в помощи или укрытии, общежитие для бывших заключенных, бесплатную столовую, отдел по трудоустройству. Наняли сотрудников. Все, что принадлежало нам, было предназначено всем, кто нуждался.
Первым подал голос дядя Арик. «Это не идеальный мир, а обычная благотворительность», – сказал он и попросил взять его на работу. «Назови как хочешь, – ответил Аким. – Мы не боги, мы можем построить идеальный мир только в ограниченном пространстве. Будешь замдиректора основного фонда?» Дядя Арик замялся и получил должность директора.
Основной фонд вскоре разросся до основного офиса, в котором находились все отделы, обслуживающие наши заведения.
Это и был «Феникс» – офис, фонды, общежития, приюты и прочее, созданное за первые два года. «Феникс? Банально», – сказал дядя Арик. «Не имеет значения, – ответил Аким. – Главное – суть».
Помимо того, что мы оба на равных управляли «Фениксом», брат продолжал давать бесплатные юридические консультации, а я продолжала принимать визиторов.
Другой идеальный мир строился намного труднее, чем мы предполагали, хотя и никогда не ожидали, что будет легко. Нам приходилось (и временами приходится до сих пор) противостоять, преодолевать, защищаться. На третьем году мы создали небольшую охранную фирму и, недолго думая, назвали ее «Феникс-1». Поначалу она занимала десятиметровую комнату в полуподвальном помещении. Там стояли три стола, за которыми сидели Байер – тогда только что изгнанный из полиции и сразу явившийся к нам, пожилой юрист и бывший десантник. Сейчас офис «Феникса-1» находится в центре города, недалеко от основного офиса, и занимает половину первого этажа. В основном там работают юристы, а также есть «силовой отдел» (как нарек его Байер). Эта небольшая армия сразу выступает вперед, когда надо встать на защиту «Феникса». И, надо сказать, еще ни разу она не проиграла бой.
* * *
– Аня! Аннушка! Проснись!
Я не проснулась, а очнулась. Голова была словно набита ватой и приклеена к подушке, веки налились свинцовой тяжестью. Я не могла пошевелиться.
– Аннушка!
Тамара трясла меня за плечо. В ее срывающемся голосе я расслышала ноту «си» – звук страха. Когда Тамара схватила меня за руку и стала стаскивать с дивана, мне наконец удалось открыть глаза. Я с трудом разлепила губы, однако не смогла произнести того, что собиралась: «Ты с ума сошла?» Слова застряли в пересохшем горле.
Все мое тело было будто наспех слеплено из ватных комков. С помощью Тамары я преодолела путь в несколько метров – до коридора, а потом до входной двери и лестничной площадки. Тут только я сумела сделать полноценный вдох. И сразу закашлялась. Тамара смотрела на меня со слезами на глазах и быстрыми короткими движениями гладила меня по волосам.
– Ты что, забыла вчера газ выключить? – выговорила я осипшим голосом.
– Я? – Тамара округлила глаза. – Что ты, солнышко. Я думала, это ты…
Я покачала головой. После ее ухода я не заходила на кухню. Посидев с полчаса в прострации на диване, я пошла в ванную, приняла душ, а потом легла спать.
– Сколько времени? – спросила я.
– Около девяти.
– Мне надо в «Феникс»…
– Тебе к врачу надо! Сколько ты газом дышала? Я только к двери подошла, сразу запах учуяла. Сердце чуть из груди не выскочило! Первая мысль: жива она там? Руки как затряслись – еле ключом в замок попала… Захожу – ужас! Газа – полная квартира! Не вздохнуть. Еще бы! На плите конфорка открыта на полную мощь, а огня нет! Давно говорила, надо эту старую плиту поменять… Есть же прекрасные плиты нового поколения, там газ сам отключается, если без огня!..
Тамаре в апреле исполнилось шестьдесят пять. Вроде бы рановато для провалов в памяти. Кто, кроме нее, мог в моей кухне включить газ?
Мы открыли настежь все окна, оставили открытой входную дверь и ушли в квартиру Тамары. Котик уже проснулся и сидел на кухне, взъерошенный, в желтой футболке, одетой наизнанку, ел йогурт из большой пиалы.
– Ану́ска! – выкрикнул он, увидев меня.
– Здравствуй, Котик.
Я подошла, чмокнула его в лоб, погладила по макушке. Он смущенно засмеялся, отвернувшись и опустив глаза в пол, и локтем легонько оттолкнул меня.
Тамара принесла мне свой халат. Я накинула его поверх пижамы, села на стул, подвернув под себя ногу.
– Кофейку моя ласточка хочет?
Я кивнула.
– Сейчас сварю быстренько. А пока поешь. Вот, йогурт, булочка…
Она подвинула ко мне поближе блюдо с плюшками, поставила передо мной маленькую кофейную чашку. «Мою» чашку. Среди Тамариной посуды было несколько предметов, купленных специально для меня и брата. Затем на столе появилась «моя» тарелка.
Руки Тамары еще дрожали от перенесенного стресса. Мне внезапно стало жаль ее. Я взяла ее за мягкое пухлое запястье.
– Ты знаешь, что ты мой источник света?
– Я? – растерянно переспросила она.
– Ты. Родители. Аким. Источник света и тепла для меня.
– Света! – выкрикнул Котик. – Света Иванова!
– Что-то вроде… – не могла не согласиться я.
Света Иванова – соцработник, приходящая заниматься с Котиком два раза в неделю. Приветливая милая женщина примерно моих лет. Он ее очень любил.
Тамара погладила меня по голове.
– Спасибо, золотинка моя…
Я вздохнула и выпустила ее руку. Без этих «золотинок» было бы, несомненно, лучше, но и так хорошо. В обществе Тамары и Котика я всегда чувствовала себя спокойно, почти как в семье.
– Ануска, Ануска, Ануска, – зачастил Котик, задрав двойной подбородок и лукаво глядя на меня.
Я улыбнулась. Он так шутит.
Снаружи уже разгорался новый солнечный день. В голубом небе медленно плыли рваные клочки белых облаков. Голуби ворковали на широком козырьке окна, периодически заглядывая через стекло в помещение.
Я подумала, что мне надо поторопиться, иначе дядя Арик снова уедет куда-нибудь по делам «Феникса» и я не увижусь с ним. А мне надо было обязательно обсудить с ним несколько важных моментов.
И все же странно, что Тамара включила газ. Зачем?
* * *
– Что она собиралась делать? Может, чайник поставить?
– У меня электрический. А курицу она в духовке готовила.
– Тогда я совсем ничего не понимаю.
Дядя Арик сердито хлопнул ладонью по столу.
– Что могло произойти, Анют? А?
– Да не знаю я.
Он встал и начал прохаживаться по кабинету, хмуря брови и время от времени качая головой.
Дядя Арик имел простительную склонность к хорошим вещам, а потому его кабинет (вдвое больше того, что делили мы с братом) был уставлен довольно дорогой мебелью. Массивный стол из красного дерева, винтажный шкаф-сервант, несколько мягких кресел. У стены должен был стоять диван за сто пятьдесят тысяч, но Аким вычеркнул его из списка, поданного дядей. Теперь на этом месте стоял диван за двенадцать, вполне удобный. На нем я сейчас и сидела.
Дядя остановился посреди кабинета, посмотрел на меня.
– Слушай, а что, если…
– Что?
– Ты же тогда головой ударилась…
– Ты считаешь, у меня могут быть провалы в памяти?
– Никогда ничего нельзя исключать. Это мой девиз.
– Я не лунатик.
– Ну, может, не лунатик…
Он подошел к окну, приоткрыл двумя пальцами жалюзи и посмотрел на улицу.
– Дядя Арик, со мной все в порядке. Я уже жалею, что рассказала тебе об этом незначительном инциденте.
– Незначительном?! – Дядя вернулся за свой стол, с размаху уселся в свое кресло. – Если б Тамара не явилась к тебе с утра пораньше, ты могла бы вовсе не проснуться!
– Давай вернемся к делу.
– Дела никакого нет. Надо поставить в комнаты для одиночек по второй койке, и все.
Дядя вечно пытался сэкономить на наших подопечных. Иногда открыто, иногда втихую. Деньги, уходящие со счетов «Феникса», были его непреходящей болью.
– Я не буду уплотнять жильцов.
– А какой выход, Анют? У нас одиннадцать новых заявлений, а мест в приюте не хватает! Новый только строится. Купить готовое здание сейчас нереально, нет свободных средств. Эти ковидные месяцы потрепали нас не меньше других! Только сейчас на счета начинают поступать почти те же суммы, что раньше! При этом с нашей стороны мы никого не ущемили ни на копейку! А происшествие в Невинске? Сколько мы там потеряли? Уйму денег! Уйму!
Я помолчала. Знает ли он, что в «Фениксе» пропадали деньги? Или Зоя Новикова все же ошиблась?
– Значит, возьмешь из резервного фонда и снимешь еще несколько квартир.
– Анюта, это неверное решение.
– Мы же договаривались: пока не достроен новый приют, будем снимать квартиры.
– В хорошие времена – без проблем. Но сейчас непростой период, ты же знаешь сама. Пойдем по пути оптимизации – и все останутся довольны! Вот смотри… – Он быстро разворошил стопку бумаг, лежащих на столе, взял один листок. – Петровских трое, а живут в двушке! И еще, к примеру… Черникины! Мать и ребенок детсадовского возраста. Четвертый месяц занимают шикарную тридцатиметровую однушку в центре! Почему бы им не потесниться?
– Мы зря тратим время.
– Прошу тебя, подумай. Ты совершаешь ошибку. Резервный фонд создавался исключительно для форс-мажорных обстоятельств. Нельзя же лезть в него без весомых причин!
– Я знаю, для чего мы с братом создали резервный фонд. Пожалуйста, просто сделай так, как я сказала.
– Черт знает что…
Дядя Арик – старший и единственный брат мамы. Недавно ему исполнилось шестьдесят восемь. Невысокий, крепко сбитый, с венчиком темных с проседью волос вокруг обширной блестящей лысины, балагур и шутник, он управлял нашим «Фениксом» железной рукой вот уже почти десять лет. Я доверяла ему. Когда-то он дарил мне книжки и рассказывал смешные истории. А когда умерла мама, он прижимал мою голову к своей груди и шептал что-то утешающее. Я не помню слов, но помню стук его сердца.
И вот сейчас я смотрела на дядю Арика, расстроенного моим решением, и думала о маленьком предательстве, которое уже совершила по отношению к нему, допустив мысль о том, что он может быть причастен к пропаже денег. Мало того, отсюда я собиралась поехать в «Феникс-1» и обсудить с Байером сложившуюся ситуацию. В моей большой сумке лежала папка с документами, добытыми Зоей Новиковой. И я даже не думала показать их дяде.
Я встала.
– Не затягивай с этим. Люди ждут.
– Ладно… – ворчливо отозвался он. – А ты будь осторожна, Анюта!.. Слушай, а может, поставить тебе в квартиру рацию?
– Какую рацию?
– Ну такую, типа «радионяни», чтобы слышать все, что происходит?
Я махнула рукой и вышла из кабинета.
* * *
Иногда меня настигала апатия. Зачем строить дом, если рано или поздно ты покинешь его? И все твои близкие покинут его рано или поздно. Разрушится все. Ничто не останется неизменным. Никто не может рассчитывать на то, что будет жить вечно и таким образом сможет тщательно и продуманно создать свой идеальный мир.
В отличие от меня брат не имел никаких дефектов личности, а потому его взгляд на вещи был четким, логичным и не подверженным перепадам. Свой идеальный мир – считал он – надо выстраивать даже в том случае, если знаешь, что вскоре тебе придется его покинуть. Потому что каждый миг своей жизни надо жить в идеальном мире. Лишь так можно достигнуть гармонии. И лишь будучи в гармонии, можно уйти навсегда без страха и сожаления.
Я же (в те самые минуты апатии) говорила, что, по мне, на создание идеала и достижение гармонии, пусть даже лично для себя, уйдут многие годы и все силы, которые даны человеку вселенной. То есть или ты создаешь свой идеальный мир только к старости, у порога смерти, или попросту не успеваешь его создать. И стоит ли тогда пытаться? «Ну и логика», – качая головой, говорил Аким.
Не могу сказать, что я думаю об этом сейчас. В моей голове в последние годы роится множество странных мыслей, возможно, вообще не имеющих отношения к логике. Но, что бы мы с братом ни думали по поводу создания личного идеального мира, мы были солидарны во всем, что касалось создания идеального мира для других.
Так мы образовали «Феникс». Для нас двоих – более широкое и более объемное понятие, нежели просто крупная благотворительная организация. «Феникс», по нашей версии, включал в себя не только офис, приюты, общежития с бесплатными буфетами, медпунктами и охраной, но и людей – всех, кому мы оказывали посильную помощь, всех, кто жил в наших пристанищах и кто приходил к нам, чтобы просто поделиться своей болью. Они четко вписывались в нашу картину идеального мира: анти-Босх, человек как венец Творения, сбросивший узы бедности, одиночества, обиды. Конечно, в идеале мы хотели бы, чтобы все эти люди, избавившись от основных проблем, обрели свободу духа, ту высшую свободу, которая позволяет жить в полную силу, при этом не ущемляя даже в малой степени никого из существующих рядом. Но мы хорошо понимали, что это утопия. Мечты, не имеющие шанса воплотиться в реальность. Эдем, к которому все идут по дороге, ведущей в обратную сторону…
Сейчас я осталась одна. Семь месяцев дела «Феникса» я решала без участия брата. В чем-то мне помогал Байер, но он и так был занят работой «Феникса-1», а дядя Арик все-таки был больше управленцем, его мало занимали люди и их проблемы. Приюты он видел как здания, принадлежащие «Фениксу», и беспокоился лишь о том, чтобы все работало бесперебойно. То, что там жили люди, ради которых все и создавалось, его интересовало лишь в связке с отчетами и подведением итогов в конце месяца. Так что новость, которую обрушила на мою голову бухгалтер Зоя Новикова, привела меня к простой мысли: пора мобилизоваться. Все эти месяцы я делила свое время между «Фениксом» и поисками брата. И я уже приблизилась к тому порогу, за которым мне предстояло вновь сгореть дотла, а после этого вновь возродиться. К порогу, обычно венчавшему мои периоды апатии, плавно переходящей в депрессию. Теперь на это не оставалось времени.
* * *
Байер молча выслушал мой короткий рассказ об утреннем происшествии с газом. Он хмуро смотрел мимо меня, постукивая пальцами по столу.
– Странная ситуация, – наконец сказал он.
Я покачала головой:
– И вы туда же… Эдгар Максимович, это была случайность.
– Возможно, кем-то спланированная случайность.
– Сомневаюсь. Вы же знаете, на двери моей квартиры уникальные замки, специально для отца на нашем заводе делали. А ключей, кроме меня, Акима и Тамары, ни у кого больше нет. Ключи Акима вы забрали. Мои запасные лежат в комоде. Так что, скорее всего, Тамара зашла, собиралась что-то приготовить, потом отвлеклась и ушла, оставив конфорку включенной… И вообще, я не понимаю, почему дядя решил позвонить вам. Вы оба должны заниматься своими делами, а не обстоятельствами моей жизни. Как часто вы меня обсуждаете?
Он вперил в меня свои темные медоедские глазки. Их взгляд ничего не выражал. Так Байер обычно реагировал на все, что ему не нравилось. Но со мной этот номер не проходил, и он это отлично знал. Я спокойно смотрела на него, ожидая ответа.
Через несколько секунд взгляд его смягчился.
– Простите, Анна, это случилось в первый раз. Аристарх Иванович был очень обеспокоен.
– И напрасно.
Я достала из сумки папку с документами Зои и положила ее на стол.
– Вот то, чем действительно важно заняться.
Байер открыл папку, бегло просмотрел бумаги.
– Я скопирую это и отдам независимому бухгалтеру. А как вы сами думаете, Анна, можно доверять этой девушке?
Я пожала плечами:
– Я с ней не знакома. Видела несколько раз в «Фениксе». Она работает у нас первый год.
Байер встал, подошел к металлическому шкафу с ящиками, выдвинул один из них и достал тонкую прозрачную папку. Его массивная фигура почти перекрыла свет из окна.
– Пришла после окончания бухгалтерских курсов, – зачитал он, не вынимая листа из папки. – До этого дважды проваливалась в финансово-экономический, работала кассиром в сетевом продуктовом магазине. Не замужем. Живет с матерью…
– Необязательно было собирать на нее досье.
– Простая формальность. – Он убрал папку в ящик и вернулся на свое место. – Я привык понимать, с кем имею дело.
Я кивнула. Байер всегда был недоверчив и предельно осторожен. Все будущие сотрудники «Феникса-1» проходили тщательную проверку, прежде чем он подписывал с ними трудовой договор.
– Есть еще кое-что, Эдгар Максимович…
Он настороженно и внимательно посмотрел на меня.
– В тот день… когда Аким пропал. За минуту до аварии… Он упомянул о каких-то проблемах.
– Что конкретно он сказал?
– Больше ничего. Я не хотела переводить тему разговора и поэтому не стала спрашивать.
– Понятно…
Он пригладил ладонью поредевший ежик своих светлых, с серебристыми блестками седины волос, задумчиво пожевал губами.
– Так что, – сказала я, – возможно, Зоя Новикова права.
– Если Аким имел в виду финансовые проблемы… Но я в любом случае все проверю. А пока… Анна, пожалуйста, будьте осторожны.
– Не вижу причины.
* * *
«И. Н.
В семнадцать она влюбилась. До окончания школы оставалось два месяца, она ходила на подготовительные курсы в институт и там встретила его. Ему было уже почти двадцать. Он недавно пришел из армии. Ей нравилось в нем все: залихватская манера курить, перекидывая сигарету из одного угла рта в другой, насмешливый взгляд, темные кудри, белозубая улыбка, его руки – длинные, крепкие, с твердыми мышцами. Она тоже была ничего. Русые длинные волосы, хорошая фигура… И она любила пошутить, посмеяться. Так они и начали – с шутки. Так и смеялись потом все часы встреч. Над голубем, ходящим кругами вокруг голубки, надувшись и растопырив перья. Над собой – споткнулись и чуть не упали. Над одногруппником: «А помнишь, как он на лекцию в носках пришел?» Это была та самая любовь, о которой пишут поэты.
Через полгода он женился на другой, а она хотела сделать аборт, но было уже поздно. Родила мальчика и сразу, в роддоме, написала отказ от ребенка.
После окончания института вышла замуж. С мужем жили скучно. Да, это единственное слово, которым можно было обозначить их совместную жизнь, – скука. Даже вспомнить сейчас не о чем. И не смеялись ни разу. Пять лет прожили без смеха, без улыбок. И все эти годы она думала о нем. Не о том, кто вдруг сказал ей: «Слушай, извини, но она мне больше подходит». А о сыне.
И. Н. в то время работала на хорошей должности. Не по специальности, которая ей в жизни так и не пригодилась, а просто устроилась администратором в стоматологическую клинику и там уже доросла до замдиректора. Через знакомых, с огромным трудом, заплатив тем и этим, выяснила: сын до шести лет был в детдоме, а потом его забрали. Кто? Пришлось снова искать, снова платить. Нашла. Хорошая семья. Такие же хохотуны, какими были когда-то она сама и ее любимый. И сын такой же. И почему-то на приемных родителей похож. Но и на нее похож тоже. Красивый мальчик.
Она стала следить за ним. Тайком делала фото, потом распечатывала и развешивала на доске, которую поставила в комнате. Она уже давно к тому времени развелась с мужем и жила одна, так что никто не мешал ей кнопками с разноцветными головками пришпиливать к доске фотографии сына и часами сидеть перед ними, рассматривать его, изучать его улыбку, смех, взгляд, его тонкую фигурку, его темные кудряшки. Когда-нибудь – мечтала она – сын будет идти из школы, а она остановит его, как бы случайно, – например, уронит мобильник, а он поможет ей и поднимет его. Они разговорятся. Начнут дружить. И однажды она признается ему во всем. Покается. Попросит прощения. И он поймет ее. Он умный мальчик. Умный и душевный.
Когда ему было двенадцать, произошел какой-то несчастный случай в летнем детском лагере. И вскоре он умер от заражения крови. Ей больше ничего не удалось узнать об этом, да и не было сил. Все кончилось тогда, после похорон. Все остановилось. Восемь лет прошло, а так и не изменилось ничего с того дня – дня после похорон. Дня, когда она поняла: больше ничего не будет, все потеряла, что было дано судьбой, отмеряно и выдано лично ей. В сухом остатке – боль и непреходящее чувство вины. Появилось оно в тот момент, когда написала отказ от сына. И ни на минуту не исчезало с тех пор. Пустая жизнь – наказание за ошибки и грехи? Или все проще – взяла, что дали, не смогла воспользоваться, оценить не смогла, потеряла, а теперь ничего не осталось…»
* * *
Мы не боги. У нас нет рая для хороших людей и ада для плохих. Мы хотим создать идеальный мир здесь и сейчас, в течение нашей жизни, которая слишком коротка. И даже если она продлится до ста лет, этого все равно очень мало. Глобальные цели требуют времени, которого нет ни у кого из живущих на этой планете. Возможно, поэтому так важна тема потомства – оно продолжит наше дело, оно получит то, что не получили мы, и скажет то, что не успели сказать мы.
Что касается меня и брата, у нас имелся лишь один потомок – сын Акима, мой племянник, десятилетний Николай.
Брат женился на последнем курсе института на студентке педагогического, хорошенькой тоненькой девушке с большими голубыми глазами. Сейчас Светлана – элегантная дама, преподает английский в гимназии, каждый день посещает фитнес-клуб, лихо водит машину и приобрела привычку поджимать губы, если чем-то недовольна. А недовольна она часто. Я не виню ее в этом. И брат никогда не винил. Он винил себя. Именно с ним в душе милой, немного наивной девушки вдруг проклюнулось оно: недовольство. И стало расти, расти, пока не превратилось в основу ее мировоззрения и отношения ко всему окружающему.
Она выходила замуж за наследника одного из самых богатых людей в городе. И, по ее же словам, ожидала, что у нее будет роскошная жизнь – поездки на дорогие курорты, дизайнерская одежда, загородный особняк и прочее. «Любая девушка хочет того же» – в запале крикнула она, когда я пыталась отговорить ее от развода с моим братом. «Лана, но ты же знала, какой он…» – ответила тогда я.
Вместо ожидаемого эксклюзива она получила обычную жизнь. Они жили в трехкомнатной квартире, ездили на старом «Мерседесе», а на курорты Лана летала или с подружками, или с ребенком, потому что Акиму было некогда. «Он даже личные средства постоянно тратит на “Феникс”!.. На всех этих бедных-несчастных… И он всегда, всегда занят! – говорила она мне, и губы ее дрожали. – Он свободен для других, а для меня – занят. Знаешь, когда я в последний раз смогла откровенно поговорить с ним? Когда пришла на его бесплатную юридическую консультацию».
Так и было. Она пришла к нему и заявила, что хочет развода. «Аким Николаевич, – язвительно сказала Лана мужу, – посоветуйте, как мне развестись с вами и получить часть вашего наследства?»
Он отдал ей все, что мог: квартиру. 2015 год. Пять лет, как нет отца. Пять лет, как работает «Феникс», и все средства уходят туда. Вместо алиментов брат отдавал бывшей жене половину ренты, которую получал ежемесячно от сдачи в аренду участка земли в городе. Сумма была немалая: на этом месте ныне стояла шестиэтажная гостиница.
Сам Аким переехал сначала в съемную квартиру, а затем я уговорила его купить себе новую.
Развод, из-за которого переживал он и переживала я, оказался к лучшему. Денег Лане вполне хватало. Она успокоилась, занялась собой, получила второе образование, а в гимназии продолжала работать потому, что ей это нравилось. Никуда не делось одно: недовольство. Оно проросло в ней, пустило корни, и постоянно поджатые губы уже обеспечили ей, красивой тридцатишестилетней женщине, мимические морщины.
Николаю на момент развода родителей было пять лет. Я помню его как печального большеглазого ребенка, уставшего от криков и рыданий матери. Сейчас это был открытый, дружелюбный, добрый мальчик. Несмотря на недовольство Ланы, он постоянно приносил в дом то больного котенка, то придавленного машиной щенка, а однажды принес подыхающую от какой-то болезни крысу, так что потом вместе с мамой ему пришлось ходить по врачам и несколько раз сдавать кровь на анализ. Вылечив животное (кроме крысы, которая все-таки скончалась), Николай начинал активно заниматься его пристройством в добрые руки. Себе он никого оставить не мог – у Ланы была аллергия на животных.
Это был наш мальчик. Николай Д. Будущий продолжатель нашего дела, будущий владелец «Феникса». Пока что ему было всего десять, и брат лишь время от времени, дозированно, рассказывал ему о другом идеальном мире. «Представь себе парус…»
* * *
Я нажала кнопку дверного звонка. Открыла мне Лана. Уже с поджатыми губами.
– Аня, ты приехала на пять минут раньше, – сказала она, отходя в сторону, чтобы дать мне войти. – Николай еще не готов.
– Я готов, мам, я готов! – крикнул он, выбегая в коридор.
Стройный, подвижный, с копной светлых прямых волос, с ясными голубыми глазами и белозубой улыбкой, он был похож на мальчика из старого американского фильма. В прошлом августе мы с ним на неделю летали в Сочи, он носил там соломенную шляпу и коричневые шорты с большими накладными карманами, огромные темные очки и шлепанцы. Наша соседка по шезлонгам, пожилая москвичка, называла его «Том Сойер», а он, делая серьезное лицо, отвечал ей: «M᾿m?». А потом смеялся.
Это были прекрасные дни, светлые от яркого солнца и нашего смеха, полные воздуха и простора. Помню, как Николай нашел у берега морскую звезду и немедленно начал ее спасать. Он заплыл подальше (я упустила этот момент, и когда увидела его светловолосую голову вдалеке, размером не больше точки, сердце мое провалилось и застряло где-то под желудком) и там ее выпустил. Помню наш поход в горы. Палящее солнце, рюкзаки за плечами, наш молодой загорелый проводник. «Кажется, мы заблудились… (испуганный взгляд). Давайте проверим запасы воды, хватит ли нам на несколько дней…» Николай расхохотался, уловив шутку. Я улыбнулась – сыграно было плохо, но ладно, зачтено.
Жаль, что эмоции нельзя возобновить по желанию. Сейчас я уже не могла дать Николаю тех ощущений – свободы, тепла, жизни. Ныне я была просто его теткой, наполовину утопленной в болотном чувстве тоски и безнадежности. И все же, надеюсь, мы по-прежнему нужны друг другу, мы по-прежнему друзья.
Он швырнул на пол рюкзак, подбежал ко мне и порывисто обнял, уткнувшись подбородком мне в плечо.
– Николай, иди на кухню и съешь суп! – сказала Лана.
На этот раз она сдвинула брови. Хоть какое-то разнообразие…
Николай коротко улыбнулся мне и унесся на кухню. Лана проводила его взглядом. Затем, сложив руки на груди, прислонилась плечом к стене и критически оглядела меня с ног до головы.
– У тебя рыжие волосы, тебе не идет красный цвет.
– Вообще-то каштановые.
– Нет, серьезно, Аня, пора обновить гардероб. Нельзя же каждый день ходить в одной гамме.
Я улыбнулась и не ответила. Лана права. Вот уже несколько лет я одеваюсь одинаково: красный верх и голубые джинсы. В моем шкафу рядком висят на вешалках шесть красных футболок и блузок, а также три пары джинсов. И больше ничего. Джинсы раньше были только одни, но я похудела и пришлось купить новые. Сейчас и третьи – еще на размер меньше предыдущих – стали мне немного велики. Но я не иду в магазин, я просто проделала в ремне очередную дырку, так проще.
– Хочешь, я съезжу с тобой? Пройдемся по магазинам, я помогу тебе подобрать вещи. Вместо этих лоферов купим тебе приличные туфли, а еще…
– Спасибо, Лана. Мне ничего не надо.
Краткое поджатие губ. Затем тяжелый вздох.
– Аня, я все понимаю, но…
Как же я не люблю такое «но», обесценивающее первую часть предложения.
– …тебе не помешает поговорить с психотерапевтом. Аким говорил, у вас в «Фениксе» есть какая-то невероятная мессингша.
– Роза Ковалик. Она умерла в конце марта. Слушай, Лана…
– Умерла? Я не знала. Жаль. Но я могу спросить у одной знакомой, она…
– Лана, ты не будешь против, если Николай сегодня останется у меня?
– Я на это даже рассчитываю. Вечером я иду на свидание.
– Отлично. Я привезу его завтра после обеда.
– Пора что-то поменять в своей жизни, Аня. Ты же красивая. Тебе бы одеться поярче и помоднее, и будешь как кинозвезда. Вот Аким…
И опять она права. Аким любит и умеет хорошо одеваться. Когда-то и я была такой.
Николай выбежал в коридор.
– Мам, Ань, я все!
– Идем.
Он поднял свой рюкзак. Лана подставила ему щеку для поцелуя. Он смачно чмокнул ее, и тут же, закрепляя, еще раз. В этот момент Лана многозначительно смотрела на меня, не обращая внимания на сыновнюю нежность, и взгляд ее ясно говорил: «Купи новую одежду и пойди в ней к психотерапевту».
Я чуть улыбнулась ей, приобняла Николая за плечи, и мы вышли.
* * *
Когда мне было лет семь или восемь, я узнала, что у меня был еще один брат. Первый ребенок родителей, появившийся на свет за четыре года до Акима и проживший всего несколько часов.
Я много думала тогда о нем, представляла, каким бы он был сейчас, и однажды пришла к мысли, что надо дать ему имя. Несправедливо, что он умер безымянным. Ведь он был живой, хотя и совсем недолго; он дышал, двигался и, наверное, хотел жить. Как бы родители назвали его? Артём, Антон, Андрей? Я выбрала имя Антон.
«Почему Антон?» – спросил Аким. Я ответила: «Потому что наши имена тоже начинаются на “А”. – «А-а-а… – сказал брат. – Не думаю, что это так уж принципиально. Я бы назвал его Борис».
Спустя некоторое время в одной из бесед с родителями мы узнали, что мама хотела назвать своего первенца Олегом, а папа – Дмитрием. Я как сейчас помню тот вечер. Желтый тусклый свет лампы, ужин из гречки с ржаным хлебом, жидкий чай. Из приемника доносится «Мне стали сли-ишком малы Твои тёртые джинсы…» Брат сидит, подвернув под себя одну ногу, – привычка, от которой его долго пытались отучить родители. Папа читает газету, качая головой и время от времени вслух зачитывая абзацы текстов с абсолютно непонятной мне тогда терминологией. Мама коротко комментирует. И я, которой стало скучно.
«Я назвала его Антон», – сообщила я своей семье. «Кого?» – одновременно спросили родители. «Его. Вашего первого ребенка».
Они помрачнели. «Да, – сказал папа, – надо было все-таки записать его». Мама вздохнула. «Когда? Мы же просто не успели…»
Вот тут и выяснилось, что каждый из них про себя придумал для него имя.
Несколько дней спустя я сидела за столом и рисовала. Его. Большого красивого старшего брата. Того, кто защитил Акима, когда шестиклассники избили его за то, что он не давал им повесить щенка. Того, кто остановил меня, когда я протянула руку монстру и собралась отправиться в роковое путешествие.
Рисовала я неважно. Красавец брат получился кривобоким, с квадратным лицом и глазами разного размера. Отложив в сторону этот портрет, я взяла другой лист бумаги и сверху написала большими буквами: АНТОН. Подумала и ниже вывела: БОРИС. Затем, ниже, – ДМИТРИЙ. И под ним – ОЛЕГ. Мне показалось несправедливым взять для брата какое-то одно из этих имен. И я взяла все – по одной, первой букве, от каждого. Получилось: АБДО.
Так в моих мыслях поселился брат, друг – А́бдо. Он рос и взрослел вместе со мной. Природная скрытность порой мешала мне поделиться чем-то сокровенным даже с Акимом, но Абдо я могла рассказать все.
До сих пор я иногда мысленно обращаюсь к нему. Советуюсь с ним. Рассказываю, что произошло. Он появляется то в углу комнаты, то на пассажирском сиденье моей машины, рядом со мной, то сидит на широком подоконнике в кухне, то стоит перед зеркалом трюмо, пытаясь в нем отобразиться.
Да, это пресловутый «воображаемый друг». И – нет, я не злоупотребляю общением с ним, я понимаю, что его нет, как нет его отражения в зеркале, как нет вообще ничего оставшегося от него. Разве что горстка праха в земле. Ведь прошло уже более сорока лет со дня его смерти.
* * *
