Читать «Три желания, или Дневник Варвары Лгуновой» — Регина Рауэр онлайн
Страница 7 из 8
Второй день Мила не отвечала на звонки, не заходила в сообщения, сети. Она не подавала признаков жизни, и на неё это было совсем не похоже. Молчал и телефон Юрки, до которого дозвониться я тоже пыталась.
И поэтому к обеду, расхаживая по дому и роняя всё подряд, я начала волноваться, а к пяти вечера уговорила Дэна остаться с Сенечкой и, в сотый раз безрезультатно набирая номер, поехала к пропавшей со всех радаров подруге.
Открыла она не сразу, а как раз в тот момент, когда я уже была готова звонить Ромке, МЧС и бог знает кому ещё.
– Привет. Чего долбишь? – безжизненным голосом спросила Мила, отступая вглубь прихожей и кутаясь в не по-летнему махровый халат.
А я опустила руку, прекратив давить на дверной замок, и уставилась на неё.
– Милка… – это было единственное, что я смогла выговорить, разглядывая мою лучшую подругу детства и юности.
То, что стояло напротив меня, совсем не было похоже на Милу.
Нет.
Мила не такая.
Она весёлая, жизнерадостная, целеустремленная, немного циничная. Господи, да она любая, но только не поникшая и равнодушная!
У вот этой бледной копии моей Милы даже ярко-рыжие волосы потускнели, перестали виться задорными кудряшками, за которые ещё в детстве её дергал Ромка. Выцвели пронзительно голубые глаза, покраснели красноречиво.
– Мил, что случилось?! – оглядев её и отогнав промелькнувшие за секунду ужасы, едва слышно прошептала я.
Закрыла, наконец, зайдя, за собой дверь.
– Юрка ушёл.
– Куда ушёл? – я моргнула непонимающе.
Подумала заторможено про хлеб и магазин через дорогу, в крайнем случае, за углом. Там ассортимент больше.
Это же Юрка.
Юрец, как называл его, пренебрежительно кривясь, Ромка. Он Милку обожает, сооружает алтарь в её честь и молится ежедневно, как фыркает тот же Ромочка!
Куда он мог уйти?!
Только за хлебом…
– Не знаю, он не сказал, – Мила пожала безразлично плечами, пошаркала тапками в сторону кухни, уточняя раздельно и обстоятельно. – Собрал вещи. В чемодан. Из кожи. И ушёл. Вчера. Утром.
– Как?
– Ногами.
– Мил, я серьёзно!
Я, пойдя следом, взгромоздилась напротив неё за барную стойку, огляделась по сторонам, и такая знакомая кухня мне первый раз почудилась незнакомой.
Заброшенной и неуютной.
– Я тоже, – она отозвалась угасающим эхом.
Опустила, замолкая окончательно, голову на сложенные замком руки.
Тупиковый разговор.
И вздохнула уже я, подумала и встала, чтоб кофе сварить, ибо, когда всё плохо, мы покупаем красное полусладкое и грузинское, но, когда всё хуже некуда и жизнь летит в тартарары, как сегодня, мы варим кофе.
Чтоб зёрна сильной обжарки.
Горький шоколад.
И апельсиновая цедра.
Панацея ото всех проблем и разбитых сердец у каждого своя.
– Он сказал, что я не соответствую его уровню, – Милка заговорила негромко, начала рассказ, когда я, уже обжарив зёрна, в кофемолку их высыпала. – У него впереди карьерный рост и светлое будущее, а у меня… я сижу без образования в захудалом магазине затюханой продавщицей. Это мой потолок. Я же дура тупая.
Язык, чтоб не высказаться, я прикусила.
С-с-су… сумчатый.
Идиот.
Мила умная.
Просто дико упрямая и принципиальная. Либо всё, либо ничего. Ещё в десятом классе она решила быть клиническим психологом, грезила идеей людям помогать. И было бы всё легко и просто, по плану и мечте, поскольку экзамены она сдала хорошо, просто отлично. Ту же биологию лучше неё только Ромка написал, но… имелась одна проблема.
Единственная загвоздка.
Дорогая.
На клинических психологов в нашей областной столице учили только в медицинском и только платно. И цифра там значилась даже за один год такая, какой у Милы и ба никогда не было и быть не могло. И уезжать в другой город, ещё дальше от ба, Милка отказалась сразу и категорично, как и рассматривать другие варианты и институты.
Гордо задрав нос, она пошла зарабатывать на мечту. Мыла полы, сидела с детьми, раздавала листовки, работала в магазине.
И врезать Юрке за «затюханую продавщицу» я хочу сильно и лично.
– Ещё он в Турцию хотел, в июле, – Мила шмыгнула носом, – билеты уже заказал, а я… я не могу. У меня же ба, я ей обещала приехать. Помочь. Там грядки и картошка. Ба хорохорится, конечно, но ты же знаешь… Я ему сказала. И что он может поехать со мной. Решила позвать в деревню. Дура. У нас с этого всё и началось…
Ну да, в принципе, логично.
Где Турция, а где огород в деревне у ба.
У Анны Николаевны, что Милу и вырастила. Забрала в небольшой районный город из столицы, когда Милкина мать после первого сентября уехала за лучшей, а главное свободной жизнью. Она повязала с утра дочери банты, а после обеда, когда Милка с приехавшей по случаю торжества ба вернулись из школы, её уже не было.
Ни в квартире, ни в городе.
Осталась на память только записка.
И Анне Николаевне пришлось забирать внучку с собой, устраивать в школу, мою и Ромки. Так, в нашем классе во вторую неделю сентября, в общем-то, и появилась рыжая, веснушчатая и улыбчивая Мила Залесская.
Её посадили перед нами.
И за кудрявую прядь в первую же минуту Ромочка её дёрнул. Получил в ответ пеналом по вихрастой голове.
И вендетта была начата именно тогда, да.
Когда же мы закончили школу и уехали покорять столицу малую, то Анна Николаевна как раз вышла на пенсию, решила переселиться в деревню, благо там имелся чуть ли не двухсотлетний дом.
Так сказать, родовое гнездо.
– Просто, Варька, он же полгода ухаживал, – она, заторможенно подняв голову, уставилась на меня беспомощно и растерянно, – а теперь оказалось, что это я за ним бегала.
Чего?!
От изумления я чуть не проворонила кофе, успела с тихим, но прочувственным чертыханьем снять турку в последний момент.
И к столу я привалилась.
Обалдеть.
Я… я никогда не забуду этих в лучших традициях всех романтиков ухаживаний. Надписи на асфальте, милые и огромные пылесборники, признания с рупором во дворе дома, красивые стихи, охапки роз.
Поездка в Питер, когда Юрец, встав у одного из разведенных мостов на колено, кольцо жестом фокусника вынул, позвал чуть дрожащим от волнения голосом замуж.
Милка, расплываясь в счастливой и потому идиотской улыбке, рассказывала подробно.
– Вот же…
Это, пожалуй, было всё, что я не менее растерянно смогла протянуть в ответ.
Она же в который раз вздохнула.
И слёзы по щекам покатились бесшумно, брызнули.
– Ми-и-и-л, – я протянула жалобно, подошла, чтобы к себе её притянуть и по голове, как маленького ребёнка, погладить, предложить. – Хочешь, я Ромке позвоню, а? Он этому козлу мозги прочистит и на место вставит.
– Не хочу, – Милка, всхлипывая и утирая нос, улыбнулась сквозь слёзы. – Этот дурак в прямом смысле слова Ю-Юре мозги прочистит. И кости заодно переломает.
– Подумаешь, – я фыркнула безжалостно, махнула рукой и отошла, чтобы кофе по вытащенным кружкам разлить, поставить их на стойку. – Юрца не жалко.
– Варька, – Мила, шмыгая и моргая слипшимися ресницами, прошептала тихо, – как хорошо, что ты приехала…
– Пей давай, – я, садясь на своё место, вздохнула.
Подумала, что Ромочке всё же пожалуюсь.
Втихую.
И про сломанный нос Милка никогда не узнает. Не первый, в конце концов, нос её поклонника, который окажется сломанным.
– А я решила документы в этом году подать, – она, послушно обхватив кружку обеими руками и посмотрев поверх неё на меня, призналась одним губами. – У меня на год хватит.
– Значит, не всё так плохо в нашей жизни? – я, подмигнув, улыбнулась широко и про собственный институт мысли задавила.
Не сегодня.
Сегодня очередь перетирать кости Юрочке.
11 июня
Телефонный звонок раздался в два часа ночи.
Я ещё не спала, сидела и читала «Ярмарку тщеславия», до которой у меня, наконец, дошли и глаза, и руки. Попутно я изредка отрывала взор от страниц и косилась на Сенечку, что на свободной половине кровати сражался с огромным плюшевым медведем.
Медведя, как и букет алых роз, днём принес курьер.
От Гордеева.
Я с улыбкой приняла и расписалась, Сенечка с заинтересованным фырканьем обнюхал презент, а после обнял его, как родного. Признал, видимо, в нём родственную душу, с которой можно и обниматься, и сражаться.
Пытаться распотрошить.
И кому сделан подарок, наблюдая, как енот целеустремленно пытается дотащить медведя до своей части оккупированной кровати, я поняла. Увидела сразу, как и первый уже вылезший синтепон.
Так вот: я читала, Сенечка терроризировал медведя, а Ромка мне позвонил.
В два ночи.
Первый раз в жизни.
Поэтому я перепугалась и с кровати, удивляя енота, подскочила.
– Ром, что случилось?!
– Варь, ты не спишь? – приглушенным и страшным голосом поинтересовался мой лучший друг, пугая ещё больше.
– Нет. Ро-о-ом…
– А Дэн спит? – игнорируя и перебивая, спросил он тем же шёпотом.
Я выглянула в коридор, дабы полоску света из-под двери соседа узреть и Роме, невольно переходя тоже на шёпот, ответить:
– Кажется, нет.
– Опа, отлично! – резко изменяя голос на бодро-радостный воскликнул Ромочка и деловито принялся командовать. – Так, Варвар, шуруй быстро к нему и спрашивай, что такое эпигенетика.
– Чего?!
Как стояла, так и села.
От удивления, переходящего в возмущение, которое в свою очередь преобразовалось в бешенство, нервно дергающийся глаз и желание убивать.
Значит, я тут волнуюсь, пугаюсь, не знаю, что и думать, а он… он…
– Варвар, не тупи! – недовольно проворчал он и повторил по слогам. – Э-пи-ге-не-ти-ка! Что сложного?! Нет, оно, конечно, само по себе сложно, но не понятие же! В общем, сходи и спроси у своего ботаника, что это такое, а то я разобраться не могу. Полная дичь, – пожаловался этот… этот друг и тут же взволнованно предупредил. – Только проси, чтоб объяснил тебе, как чайнику. Максимальному чайнику. Поняла?
– Ром, ты там свою биологию переучил? – сдерживая клокочущую ярость, нежно спросила я.
– Нет, скорее недоучил, – протянул он тоскливо.
– Ну так иди и учи, придурок.
***
Спустя полчаса я уже легла, засыпала и не заснула.
Ромочка позвонил снова.
– Варвар, ну будь человеком. Это любимая тема завкафедры и дополнительный вопрос, если дело – труба. Прояви сочувствие и понимание к ближним!
– Ром, иди к чёрту! – я, отказываясь проявлять сочувствие и понимание, зевнула, послала душевно и предложила, сжалившись, разумно. – Спрашивай сам!
– Не могу, – он от столь хорошей идеи взвыл раненым зверем, вопросил отчаянно. – Ты что, не понимаешь?!
– Нет.
Ромка засопел обиженно, подумал, попыхтев в динамик, и недовольно проворчал:
– Что такого, если ты заинтересуешься такой крутой и современной наукой и захочешь расширить кругозор?
– В полтретьего ночи?!
– Да. Иди и спрашивай. Как говорил Паганель, любое время хорошо для пополнения знаний! – невозмутимо и крайне поучительно объявил Ромочка.
И отключился.
– Иди в баню со своим Паганелем и Жюль Верном, – прошипела в погасший телефон я.
Перевернулась на другой бок и уснула.
***
– Варвар, я понял! Короче, слушай. Эпигенетика – это наука о механизме… тьфу, короче, это когда мы меняемся, а ДНК нет! – счастливо проорали мне в трубку в четыре утра.
– Ром? – не открывая даже глаз, ласково позвала я.
– Да?
– Я тебя ненавижу!!!
***
– Слушай, но я всё равно не понял, – заканючил он в пятнадцать минут шестого и озабоченно продолжил рассуждать сам с собой, – а почему так происходит. Получается, эпигенетика тесно связана с модификационной изменчивостью, что ли?
Телефон я отключила молча.
При встрече убью.
12 июня
Нет, Дэн всё же, определенно и бесспорно, псих.
Ну, правда, чего так разоряться на весь дом?!
Подумаешь, его идеально белый халат случайно – да, я настаиваю, что случайно!!! – постирался вместе с моим бордовым постельным бельем!
И вообще, сам виноват.
Не разбрасывал бы свои вещи, не ходил бы сейчас в белом с розовым отливом.
Вот!
– Нет, ты посмотри!
Бледно-розовой тряпкой потрясли у меня перед носом.
– И? Шикарный образец цвета бедра испуганной нимфы, – отложив пилочку и придирчиво оглядев халат, я вынесла вердикт. – Нет, если ты настаиваешь, то прокрутим ещё раз, и получатся либо дети Эдуарда, либо весёлая вдова.
– Ты издеваешься?!
Ну… не то, чтобы издеваюсь, но за эпигенетику с семи утра – взмыленный Ромочка примчался именно во столько – да, немного мщу.
Этот же псих психанул окончательно и, громко хлопнув дверью, удалился к себе.
– Давай в хлорке замочим, – подумав и сжалившись, я крикнула рациональное предложение.
Прислушалась, ожидая ответа, который, однако, не получила. Вместо него за стенкой что-то звучно свалилось, заругался витиевато Дэн, а я, философски пожав плечами, вернулась к маникюру.
Говорю же, псих…
***
Знаете, то чувство, когда вдруг ясно и так чётко осознаешь, что всё, пипец, а заодно писец, который полный и полярный, и вообще, вот это, кажется, последние минуты твоей такой короткой жизни?
Это чувство, например, испытываешь в детстве, когда разбил мамину любимую вазу династии Мин или фужер из бабушкиного обожаемого богемского сервиза, коему сто лет в обед. Или же процарапал бок у только купленной папиной машины, когда не успел вовремя затормозить на велосипеде.
Это чувство, напоминая лучшие и самые красочные моменты ранних лет, пришло ко мне и сегодня, когда я заметила в тазике Сенечки небольшую такую раскрытую книжечку.
Синенькую.
И на одной из сторон её красовались золотые буковки, что гордо и важно значили «Зачетная книжка».
И мозг мой, к вящему сожалению, сработал оперативно, выстроил логическую цепочку и мысль, что свою зачётку я уже сдала, а значит, вот эта может быть только…
Я додумала, а из коридора раздался своевременный вопль:
– Варь, ты мою зачётку не видела?
Видела-видела.
А вот ты, к своему счастью и моему здоровью, пока нет.
– Сенека, ты – труп, – я, шипя едва слышно, покосилась на енотистого гада.
Что на кровати развалился безмятежно, привалился к поверженному медведю и фундук за обе щеки уплетал с завидным аппетитом.
Сволочь хвостатая.
Я, надеясь, развидеть увиденное, перевела взгляд обратно на таз с водой и, прощаясь с надеждой, закончила обреченно:
– И я тоже.
Ибо убьют нас обоих, утопят подобно главному документу студента. Вот же ж… так, думай, Варвара Алексеевна, думай!
– Ничего я не видела! – первым делом я завопила громко и возмущенно.
Кажется, чуть нервно, но, будем считать, что только кажется.
Выловить зачётку, а после аккуратно положить её на стол – это второй шаг спасательной операции.
Третий шаг – высушить и вернуть нормальный вид. И вот тут уже пошли загвоздки, поскольку во всезнающем гугле нет статей на тему: «Как незаметно высушить важный документ и выжить». Те же советы, что нашлись, имели в конце скромную и сожалеющую приписку о том, что первозданный вид потерян уже окончательно.
Не вернуть.
Сволочь ты, Сенечка, всё же, нашёл, что тырить и стирать! Полоскун несчастный… Лучше бы ты паспорт взял, что ли.
Его восстановить проще.
И… и вот есть у меня большие подозрения, что в «случайно» второй раз за два часа одного дня мой сосед не поверит.
Жаль.
Я же, правда, случайно.
А зачётку так вообще Сенечка решил помыть.
Случайно.
– Как думаешь, за чистосердечное тебе смягчат приговор и способ убийства? – я, переставая разглядывать слипшиеся страницы и потекшие печати и чернила ручек, мрачно посмотрела на енота.
Он же под моим взглядом неожиданно замер, не донес очередной орех до пасти, прислушался к чему-то и неожиданно нырнул за медведя.
Остался торчать один только полосатый хвост.
Не поняла.
Он что, впервые решил проникнуться и усовеститься?
– Варя… – голос Дэна послышался от двери.
И голос этот, прозвучавший весьма угрожающе и проникновенно тихо, мне не понравился, как и взгляд, что был устремлен на стол и зачётку.
– Только не говори, что это…
Хорошо-хорошо, я послушно промолчу.
Сосед перевёл взгляд на меня. И абсолютное недоверие в его глазах сменилось на абсолютную ярость, под которой молчать дальше мне стало страшно.
Опасно для жизни даже.
Пора, кажется, спасать себя и тикать, поэтому пока он в пару мгновений добирался до стола и меня, я с визжащими оправданиями рванула от стола к кровати и на кровать:
– Это Сенечка!!!
– Я прибью тебя! – взвыл не хуже раненого зверя мой добрый сосед и, отшвырнув зачётку, метнулся за мной.
Ну, правильно.
«Мокрая зачётка – вещь уже бесполезная, можно не беречь», – мелькнуло в голове прежде, чем на инстинктах я швырнула в него подушку – сказался опыт подушечных боев с Милой и Ромой – и кинулась прочь.
***
– Давай поговорим как взрослые и умные люди с высшим образованием!
– Открой дверь!
– Пообщаемся в тихой спокойной обстановке. Выкурим так называемую трубку мира…
– Дверь открой!
– Обсудим сложившуюся ситуацию…
– Я её сейчас выломаю!
– …и придем к выводу, что единственный виноватый у нас – это ты! Ой…