Читать «Три желания, или Дневник Варвары Лгуновой» — Регина Рауэр онлайн
Страница 6 из 8
Конечно, они меня сразу послушали и ушли.
Да-а-а, в моих мечтах.
В жизни эти двое меня нагло проигнорировали.
Продолжили с любопытством наблюдать за страдальческим монологом влюблённого, что обороты и риторические вопросы только набирал. Сенечка же набрал высоту, добрался-таки до банана, устроился с удобством на руках соседа, и… и с Дэном от этого самого банана они теперь откусывали попеременно.
И смотря на это всё, хотелось то ли заорать, то ли захохотать.
Кажется, на Канатчикову дачу первой уеду я.
– Варенька, я говорил с мамой, – Веня, не вставая с колен и выставив перед собой подобно щиту букет, пополз в мою сторону. – И знаю про твои проблемы с деньгами и жильем. Она согласна, чтобы ты переехала к нам. Она приняла мой выбор!
Ну как так-то, Соломония Яковлевна?!
Наша с вами, пускай, и единственная, но незабываемая встреча у дверей института успокоила меня, что вы будете стоять до последнего, умрёте, но золотце своё в мои алчные ручки не отдадите!
Я ведь поверила, а вы…
Вот и верь после этого людям!
– …мама поняла, как сильно я тебя люблю, когда я две недели отказывался кушать её бесподобный тейглах7! – Веня признался с гордостью.
Я не нашлась с ответом.
А Дэн скептически хмыкнул… почему-то над самым моим ухом хмыкнул, защекотал дыханием и едва слышно поинтересовался:
– Помочь или как?
– Или как, – также тихо пробормотала я. – Уйдите лучше.
Пожалуйста.
Но Дэн не ответил и не ушёл.
И пока он, кажется, о чём-то думая, стоял рядом дальше, Веня замер у моих ног и, вскинув вверх руку с букетом, закончил:
– …теперь я жду только твоего ответа, Варенька. Только от него зависит моя погибель или моё счастье, которое можешь даровать мне лишь ты. Ты переедешь к нам с мамой и будешь моей девушкой?
Вопрос повис во враз наступившей тишине.
Потонул в ней, а я неловко покачнулась назад, почти упала на руки Дэна. Он же удержал и за плечи обнял, а потом в сторону решительно отодвинул и, шагнув к Вене, присел около него.
– Слушай, кончай комедию играть, а, – как-то проникновенно и весьма угрожающе проговорил мой сосед, сообщил негромко, но твердо. – Варя никуда не переедет, и девушкой твоей она не будет.
– Почему это? – Веня, вскинув голову и сощурившись, губы обиженно выпятил. – Чем ты лучше меня?
– Ничем, – головой Дэн мотнул, пожал безразлично плечами, и договорил он холодно, но слишком уверенно. – Просто она уже моя девушка, и я тебе её не отдам.
***
Вениамин, откинув назад рыжий чуб, гордо удалился вместе с букетом и… моим хорошим настроением.
А к шести вечера вновь забарабанил по стёклам серый дождь, затянуло свинцовыми тяжёлыми тучами всё небо, что потемнело вдруг, надвинулось на землю, и, закрывая окно, я окончательно впала в тоску и меланхолию.
Не люблю дождь.
И Веню, после которого настроение стабильно в минус.
Ещё сосед удивил.
Можно сказать, защитил, ответил за меня, когда я не могла выдавить из себя и слова. И думается как-то неправильно, что Вадик вот так ни разу не поступил. Он презрительно кривился, издевательски смеялся, но никогда мне не помогал избавиться от Вени.
И надо сказать спасибо Дэну.
Только вот после дневного шоу он скрылся у себя, засел, кажется, дальше за свою биологию, и отвлекать его у меня чуть ли не впервые не хватало духу. Да и отыскать силы на пойти-постучать-поговорить у меня не получалось.
Поэтому спасибо я скажу завтра.
Да.
А сегодня… сегодня у меня была гора подушек, которые я накидала к открытому балкону, стащенный со стола ноутбук и мирно дремлющий Сенечка под боком, что в роли грелки ныне выступал.
Ещё телефон.
Я позвонила Миле, которая, однако, не ответила и из меланхолии меня не вывела, не согласилась с тем, что Веня – полный придурок, а я – не полная дрянь, игнорирующая порывы большой и светлой.
И устав слушать гудки, я отложила телефон.
Придвинула ноутбук.
Значит-с, Варвара Алексеевна, будем справляться сами и фильмами. Старыми, любимыми, проверенными не одной депрессией.
«Имитатор» с Уивер, «Игра» с Дугласом или «Сердцеедки» снова с Уивер?
Как в детстве, Эники-беники ели вареники…
Вышла «Игра».
***
Десять минут фильма, и в комнату со стуком заглянул Дэн.
– Да?
Сенечка, внаглую перебравшийся мне на живот, лениво открыл один глаз и чуть повернул голову.
Дэн же неожиданно спросил:
– С тобой можно?
Однако…
Я растерянно пожала плечами и спросила не менее растерянно:
– «Игру» с Дугласом смотрел?
– Нет.
Он подошел ближе, хмыкнул уже привычно, глядя на стоящий на импровизированном из подушек столе ноутбук, и рядом, скрестив по-турецки ноги, уселся.
– А как же биология? – я поддела, спросила, когда Николас ван Ортон прощался с женой, и покосилась на Дэна.
Улыбнулась.
Отвернулась, потому что моему соседу совсем не надо знать, что я рада тому, что он тут, пришёл, и тому, что я не одна. Это ведь очень важно, чтобы было с кем разделить тоскливый вечер и паршивое настроение.
– Достала. Там экология одна осталась, – даже в полумраке, при свете одного ноутбука было видно, как он болезненно поморщился, скривился. – Надо отдохнуть.
– Тогда отдыхай, – я согласилась и, потянувшись, перемотала на самое начало. – Смотри, я всё равно сто раз видела и ещё раз мне не надоест. Тут финал классный, ни за что не догадаешься! Но смотреть надо внимательно и с первой же минуты…
***
Оказалось, что с Дэном весело.
Интересно смотреть вдвоем.
Мы спорили о сюжете и героях, постоянно ставили на паузу, чтобы очередное предположение о том, что будет дальше, выдвинуть, заключали пари на щелбаны.
И смущения, что я всё это уже видела и знаю, не пришло.
Мы первый раз за всё наше недельное знакомство общались, смеялись, переругивались без настоящей ругани. Мы впервые говорили о чём-то большем, чем привычное и официальное привет-пока-ужин-обед-в-холодильнике-меня-сегодня-не-будет.
И… я не запомнила, когда заснула окончательно. Продолжал разговаривать голосом Дугласа ноутбук, а голова медленно опустилась на твёрдое, но теплое плечо.
Надежное.
8 июня
– Варя?
– М-м-м?
– Варвара, вы меня слышите?
– Угу, – я, медленно разлепляя ресницы, подтвердила неохотно.
Зажмурилась тут же быстро, и свободной рукой глаза для надежности прикрыла. Солнечный свет, ослепивший враз и до слёз, скорости этому придал неплохо, разбудил куда лучше, чем звонок.
И птички.
Что за окном чирикали мерзопакостно, пели до противного жизнерадостно. Залетал, играя невесомым тюлем, в комнату ветер, приносил запах лета и раннего утра, прохладу. И около уха сопели тихо и умиротворённо, щекотали шею.
Что…
Я попыталась сесть.
Сообразить, что происходит, где я и кто это рядом пыхтит. Впрочем, с последним я разобралась быстрее всего. Признала по влажному носу и жаркому меху вконец обнаглевшего и потолстевшего – диета ждёт тебя, поганец! – Сенечку, что на мне удобно растянулся, вякнул недовольно, когда с себя я его спихнула. Попыталась распутаться в не пойми откуда взявшемся пледе, попутно соотнося знакомый голос с именем, которое тоже вроде знакомое, но… в памяти оно всплывать отказывалось.
И, чувствуя, как трещит голова от всего и сразу, я постаралась поддержать разговор бодро-задорным голосом, ибо как я могу спать в… в…
Да, а, собственно, который сейчас час?!
– Варя, простите, что звоню в столь раннее время…
Я, наконец-то выбравшись из огромного и теплого пледа, села на полу, провела рукой по лицу, пытаясь проснуться окончательно. Поежилась, сразу замёрзнув и потянувшись обратно к пледу, от холода, а в голове от этого же холода щёлкнуло, и знакомый голос таки соединился с именем, точнее сначала из памяти вынырнула фамилия.
Гордеев.
– …надеюсь, что я вас не разбудил…
Ноутбук, по которому было стукнуто почти на ощупь, включился своевременно, загудел тихо, показывая привычную заставку с прозрачными мыльными пузырями, за которыми белые цифры времени я всё одно разглядела.
Подавилась, резко просыпаясь, зевком.
Полшестого утра?!
Он надеется, что не разбудил меня в полшестого утра?!
– …хотя, скорее всего, вы ещё спали.
Какой догадливый!
Ответить и ласково, и убийственно: «Ну что вы, Ярослав, я давно встала. Алексей Михайлович – мой кумир!» тянуло сильно, но исторический сарказм вряд ли был бы оценен и понят, поэтому вслух сказала я другое, спросила обеспокоенно:
– Что-то случилось, Ярослав?
Честно, зубами я скрипела только мысленно.
Материлась тоже.
– Я улетаю в Берлин на две недели, – Гордеев проговорил негромко, странным тоном, в котором извинения мне почудились. – Перед вылетом захотелось услышать ваш голос…
Злобный и охрипший со сна?!
Правда, это было бы мило, не будь на часах пять тридцать утра!
Очень злая, но уже далеко не такая сонная, я молча переваривала признания явного романтика и слушала повисшую между нами тишину. Странную тишину, ибо в ней призрачным эхом шумел и гудел далёкий аэропорт.
У которого свой, особенный, голос.
– По работе летите? – я всё же спросила.
Произнесла, когда молчать и слушать этот гул стало больше невозможно, а от обоюдного молчания появилось чувство неловкости.
Собственной дурости.
– Да, – он подхватил, заговорил торопливо и бодро, – планируем подписать контракт с немцами. Полгода шли переговоры и вот…
Контракт.
Ясно и понятно.
Он, смазывая объяснения, заразительно зевнул.
– Извините, – Гордеев, кажется, смутился.
А у меня возникли подозрения, что принцип: «Не спишь сам – не давай другим» люблю и претворяю в жизнь не только я.
Есть у нас что-то общее, да.
– Так и быть, – я, зевая в ответ, согласилась охотно.
– Всё-таки я вас разбудил.
– Да.
– Простите.
– Прощу, – я, снова зевая, головой согласно мотнула, уточнила мстительно, – часам к двенадцати. И даже индульгенцию вышлю. Голубиной почтой. Ждите.
– Варвара, вы всё же очаровательны, – Гордеев рассмеялся.
А я… я улыбнулась.
Сердиться на него долго как-то не получалось. Хотя с очаровательностью я бы и поспорила, не видел он меня по утрам, особенно во время сессии.
– А я эгоистичный дурак, – продолжал он, пожалуй, шутливо. – Готов каяться и извиняться. Просите что угодно, привезу из Берлина то, чего душа желает.
– Мне?! – я уточнила.
И растерялась.
От щедрости невиданного масштаба.
– Да, Варя, вам.
В голосе Гордеева послышалась улыбка.
А у меня перед глазами показался длинненький такой, как в мультиках, свиток, что мысленно раскатился на всю комнату. Привиделись соборы и дворцы, аккуратные улочки и старинные фахверковые дома.
Музейный остров.
И зоопарк со слоновьими воротами.
– Фотокарточку рейхстага, – в итоге буркнула я.
И вакцину от зависти.
Гордеев помолчал, а после скорее утвердил, чем спросил:
– Сердитесь?
Он издевается, да?
Конечно, я сержусь!
Мало того, что разбудили, можно сказать, ночью, так ещё и сообщили, что кто-то сваливает в Берлин со всеми его достопримечательностями и красотами, а кто-то остается в нашем родном и любимом городе, где каждый музей и здание, имеющее хоть какое-то историческое значение, изучено вдоль и поперек.
– Нет, не сержусь, – я, прогоняя остатки зависти, выдохнула и ответила уже серьёзно. – Ярослав, мне ничего не надо.
– Хорошо, – он отозвался после паузы, и его голос обиженным сделался, превратился в лёд. – Я вас понял, Варвара. Объявили посадку…
– Я поняла, – улыбку, что, кажется, вышла грустной, я скривила открывшему глаза еноту и показала язык. – Удачного полёта и мягкой посадки.
– Спасибо… Варя?
Он позвал.
Когда я почти отключилась, скользнула по экрану пальцем, но в последний миг замерла, застыла, чтобы, подумав не больше пары секунд, спросить:
– Да?
– Не исчезай из моей жизни.
***
Уснуть в этот день я больше не смогла, поэтому по-утреннему хмурого и сонного Дэна на завтрак ждала овсянка и сырники. На кашу он брезгливо поморщился и отодвинул, а сырники, всю тарелку, придвинул к себе.
– Сначала каша, – я выдала улыбку великого тирана и назидательным тоном проговорила. – Будущий врач должен знать о пользе правильного питания и овсянки, которую подают на завтрак всех английских аристократов.
Тарелка сырников уехала обратно на середину стола, а каша была водружена ему под нос.
– Кушай и наслаждайся.
– Варвара, ты не Варвара, а жестокий варвар, – печально констатировал мой сосед.
– Знаю, – жестокий варвар в моём лице оскалился безмятежно.
И мило.
И что я могу сделать, если овсянку в отличие от многих любила всегда?
Вообще считаю, что в садике меня недолюбливали именно из-за этого, а не потому что, как утверждает мама, я отбирала куклы у девочек, постоянно дралась с мальчиками и не давала никому спать в тихий час.
Вот.
– Ты… – Дэн, беря ложку, протянул тоскливо.
Не договорил.
Ибо зазвонил неожиданно мой телефон, заставил вздрогнуть, а высветившийся знакомый номер, что когда-то давно и невзаправду был подписан именем Геродота, заставил побледнеть, перестать язвительно улыбаться.
И из-за стола я вышла поспешно, сбежала в свою комнату, не обращая внимания на удивленный взгляд соседа и его неразборчивое восклицание. И дверь я закрыла плотно, посмотрела на вибрирующий телефон, который побелевшими пальцами сжимала.
Геродот.
Отец истории, как известно.
Тот, кто столь настойчиво звонил, для меня тоже отцом истории являлся. А ещё он был профессором археологии и куратором моей группы, что носился с нами уже два года, решал всевозможные проблемы и переживал, как за своих детей.
И я долго медлила прежде, чем ответить, но… за свои поступки ответ держать надо.
– Илья Германович? – я произнесла первой, проговорила непривычно робко.
И внутри что-то ухнуло.
Оборвалось, будто я с разбегу и вышки прыгнула в ледяную воду реки, как было однажды в детстве. Мы тогда искренне считали, что двадцать седьмого мая после трёх дней жары под тридцать вода успела прогреться, можно купаться.
Спас меня в тот день Ромка, вытащил.
– Варвара, здравствуй.
– Здравствуйте.
– Через час у вас начнется экзамен. Средние века, кажется?
– Да.
Я, пусть он и не мог видеть, кивнула осторожно. Почувствовала, как в голове противно и трусливо зазвенело, похолодело всё внутри.
Первый экзамен из пяти.
И если я передумаю, то ещё есть и шанс, и возможность. Только сесть на трамвай и проехать три остановки, перейти дорогу и зайти в корпус, а там пятый этаж и знакомая до боли большая аудитория.
– Варя…
– Илья Германович, я уже всё решила, – я перебила его быстро, решительно, пока эта самая решительность меня не покинула.
– Варя.
– И заявление я уже написала, – вот это я проговорила совсем скороговоркой.
И зажмурившись.
Я боюсь того, что он может сказать?
Да, боюсь.
Потому что я точно знаю, что он может… уговорить. Геродот убедит в своей правоте, разложит по полочкам всю мою глупость, и я… останусь. Ещё на год, а там мудрый отец истории снова найдет правильные слова или их даже не потребуется, потому что я смирюсь, напомню сама себе, что до окончания всего курс.
Поздно рыпаться.
– Заявление не проблема, – он говорит спокойно и вдумчиво.
Как всегда, как на лекциях, которые он нам читал на первом курсе, а мы, завороженно слушая, никогда их не пропускали.
Он же умеет говорить интересно, убедительно.
И я, оттолкнувшись от двери, выхожу на балкон.
Мне нужен свежий воздух.
– Нет.
– Варя… – в его голосе слышится горечь.
И я до боли и онемевших пальцев сжимаю телефон, что кажется обжигающе горячим, невозможно тяжёлым. Отшвырнуть бы его, выкинуть, чтобы не говорить, не травить себе душу и в выборе своём не сомневаться.
– Илья Германович, я не могу.
– Не хочешь, – он возражает проницательно, усмехается.
Да.
Так… честней.
Мочь могу, но больше не хочу.
– Что ж… зайди хоть со стариком попрощаться, Варвара Алексеевна, – Геродот вздыхает тяжело и, кажется, смиряется.
– Зайду, – я, не обращая внимания на слёзы, моргаю и обещаю.
Честно.
Я ведь ещё не забрала академическую справку и аттестат.
***