«Он всего лишь евнух», подумала Аайя, «лишенный мужского начала, а с ним и своего замысла, как творения. Покуда ему знать.»
Вражда среди детей Ицы была грустной правдой жизни. Унаследовав грехи первейшей из творений, разделенные языками, обычаями, культурами, людской род пребывал в постоянной распре. Саийицава говорила, что рано или поздно все достойные народы соберутся под знаменами Дочери Лун, выступив против греха и зла. Унаследуют свое место в Вечности. И, как и всякая покорнейшая из последователей Ицхиль, Аайя молилась о приближении этого дня. Однако, лишь Вечность в своем бескрайнем взоре знает, когда он наступит. Лишь Вечности открыты прошлое, настоящее и будущее. И лишь ей решать, когда наступит Обещанный день. Для нее время, что эта река, вдоль которой сейчас лошадь несла Аайю. Но в отличие от всемогущей Вечности, девушка не могла остановить эту реку и повернуть ее вспять.
Ей хотелось, чтобы священные воды Ицхиль Хвироа унесли все заботы и потери. Чтобы смыли вражду и зло с этой благодатной земли, раз и навсегда. Но темные воды, отражающие в себе лишь звездное небо, пылающее голубоватым цветом, сегодня текли медленно, тихо и неспешно. Отражение Роиц Ицнай на поверхности реки дрожало от ряби. Звездные очи были едва различимы и Аайя подняла глаза к небу, чтобы не искать правды в размытом отражении, где уловить истину было столь же трудно, как разобрать далекий шепот.
Их лошади пересекли реку по одному из выложенных камнем мостов, нависающих над глубоким течением и поумерили шаг. Теперь они находились на территории отца. Боятся тут было нечего даже их людям. В предрассветной темноте виднелись глинобитные домики простолюдинов, сады и яхчалы. Сейчас среди них почти никого не виднелось. Люди спали или молились.
Чуть поодаль виднелся дом. Поместье рода Шайхани, из глины и желтого резного камня при луне казалось скромнее, чем было на деле. Сложенное в три яруса строение, оно казалось тем больше, чем ближе они подъезжали к нему. Три башенки гордо поднимались над куполом главной залы. Каждая возведена в честь одной из лун. Их маленькие конусы-крыши из цветного стекла казались маячками, сияющими ярче звезд. Твердый гладко сеченый камень, из которого были сложены сужающиеся к верху этажи украшали простые узоры из разноцветных кругов. Зеленые. Синие. Красные. Ночью все они казались похожими, но когда день золотил поместье палящими лучами, оно было невероятно красивым и ярким.
В центре поместья располагался двор с небольшим прудиком, обложенным камнями и глиной, а вокруг того усаженный гранатовыми деревьями цветущий сад. Спелые и красные, они свисали на ветвях, словно горящие даже в ночи фонарики. Тут было свежо от водного источника бьющей холодной воды, которой легко можно было утолить жажду даже в самый жаркий из дней.
Сейчас дворик полнился отцовскими людьми, пришедшими сюда по зову своего господина. Конюшня была явно переполнена их лошадьми, отчего казалось, что в ней не найдется места кобылам, с которых спешивались их попутчики. Гиацинт вновь помог матери спешится, протягивая ей свои длинные тощие руки и госпожа Хашнай, кивнув тому в знак благодарности, сложила руки, поспешив удалиться внутрь.
– Не бойтесь, – протянул свою кисть Аайе евнух, – я не дам вам упасть.
Спешиваться с коней ей всегда было сложнее, чем взбираться на них. Она не была высокой и статной, отчего иногда даже стремена казались ей слишком большими для своего роста. Однако, придерживая книгу рукой у груди, а второй опираясь на кисть Гиацинта, она смогла наконец встать на твердую землю, глубоко вдохнув воздуха.
Опустив взор, она прошла мимо собравшихся во дворе солдат. Скопец, услужливо открыв ей двери в поместье, неслышимо последовал за ней. Мать, оказавшись в доме, сняла покров и чачван, открыв уставшее лицо. Хашнай не была старой, но годы взяли с нее больше, чем с прочих отцовых жен. На остром лице, украшая возрастом лоб, губы и глаза, обосновались морщины. В черные, как ночь, волосы, вплела свою пряжу седина. Матерь казалась разбитой, стоящей, будто в полудреме.
Она обмолвилась парой слов с дядей Саифом. Следом, заметив вошедших внутрь Аайю и Гиацинта, оба обратили взгляды на них.
– Я привел госпожу Хашнай с дочерью столь быстро, сколь мог, – покорно сложив руки у пояса, поклонился дяде евнух.
– Моя душа в скорби, Саиф. Как и твоя, – не поднимая взора в разговоре с дядей, ответила ему мать. – Я помню Нарима еще ребенком.
– Будто бы эта скорбь вернет его к жизни, – голос дяди был ненамеренно гулким и басистым, как гром, эхом раздававшийся среди горных утесов. – Кровью платят за кровь, а не скорбью.
– Могу ли я видеть мужа? – голос матери, по сравнению с ярким тембром дяди казался едва уловимым шелестом листьев.
– Раид сейчас в северном крыле. Он не принимает гостей. Нам предстоит тяжелый разговор, – сказал, словно обрушил топор, дядя Саиф. – А вам следовало бы уделить время сну после столь тяжелой молитвы.
– Вечность еще дарует нам долгий сон, – прошептала Хашнай. – Пока я отправлюсь в свои покои. Помолюсь за Нарима, Саиф. И за тебя, – с этими словами матерь, устало переступая с ноги на ногу, пошагала прочь.
Дядя обратил свой взгляд к Гиацинту, а следом и на Аайю.
– Вы задержались, – сложил свои массивные руки на груди он.
– Ночная дорога не располагает к скачкам, – пожал плечами Гиацинт, ответив спокойно, как и всегда. – Благо, путь нам не преградили никакие опасности, господин Саиф.
– Богослужения – дело угодное, – обратился дядя к Аайе, – но до той поры, пока оно не угрожает вашей жизни.
– Да, дядя, – поклонилась ему Аайя, виновато, но в душе подумала иначе. Нет защитника нашим жизням большего, чем всемогущая Вечность.
– Будь моя воля, я бы не выпускал вас отсюда, пока эти безбожники шастают по дорогам вдоль священных течений, – басисто сказал дядя, почесав свою густую, черную бороду. – Но ваш отец, конечно, человек куда более полагающийся на божественную волю… будто бы она способна спасти вас от анварского кинжала в спину.
«Способна», молча подумала Аайя, но переубеждать дядю не стала. Лишь Вечность стирает людскую упертость в пыль, как стирает она горы и сушит моря. А дядя ее был человеком упертым. Саиф Шайхани, младший брат ее отца, господина Раида, в отличии от ее родителя, был человеком большим и плечистым. Руки его, сильные, с порослью черных волос, были словно стволы молодых деревьев. Грудь колесом, прямая, как древко копья, осанка и суровый взгляд из-под густых бровей. Волосы на голове изрядно поредели и обратились в лысину, окаймленную остатками былой шевелюры.
Дядя, поправив свой шервани из черного бархата, поглядел на Аайю, оценивающе, прежде, чем обратится к ней.
– Твоя сестра просила подменить ее в детской, – обратился к девушке Саиф. Теперь Аайя поняла, что от нее требуется, – младшие не давали ей покоя всю ночь. Джесайя сейчас с твоим отцом, а Тарьям… молится, полагаю. Я надеялся, что ей поможешь ты, но, раз ты не спала…
– Нет, дядя, не переживайте, – спешно ответила Аайя. – Если Нице нужна помощь с детьми, я сейчас же отправлюсь к ней.
– В этом нет нужды, госпожа, – вставил Гиацинт. – Вы еще юны, вашему телу нужен сон и отдых. Мы можем послать к госпоже Ницаях служанок.
– Я сама помогу ей, – покачала головой Аайя. – Не нужно тревожить слуг.
– Лучше отоспись, девочка, – с долей недовольства сказал дядя.
– Еще успею, – опустив взгляд и прижав тяжелый том Саийицавы к груди, она поспешила удалиться, оставив евнуха и дядю Саифа провожать ее взглядами, полными недоразумения.
Юного Хадима нельзя оставлять со служанками. У них ветер в голове, как любила подмечать госпожа Тарьям. И Ницаях это тоже понимала, как понимает всякая женщина. Ее единокровная сестра тоже когда-нибудь станет матерью. А потом и сама Аайя. Счастье и любовь всем детям – вот что должна дарить достойнейшая из дев вечности. Нет чужого ребенка. Все мы братья и сестры друг другу. А младенец Хадим, кроме прочего, был таким же ее братом, как и Ница.
Неспешно ступая по мягким узорчатым коврам на полу, Аайя направилась в левое крыло поместья, где находилась детская. Над ним возвышалась башенка ИцЛиц, зеленой луны, символа плодородия, щедрости и здоровья. Луна, в которую рождение детей считалось добрым знаком. Им Вечность даровала отрадную судьбу, сильное семя и крепкое здоровье. Хадим, однако, родился под иной, перетекающей луной.
Внутри дома всегда было безопасно и уютно. Пахло благовониями, которые любила разжигать в коридорах госпожа Джесайя. Сегодня они казались особо успокаивающими и дурманящими. Клонили в сон, заставляя Аайю зевать и перебарывать себя.
Пересекая коридор, ведущий к лестнице на второй этаж, где находилась детская, девушка услышала лязг стали, заставивший ее вздрогнуть. Кто же решил обнажить меч в такое позднее, ночное время? Уж не был ли прав дядя, говоря об анварском вероломстве? Пройдя мимо свечи с благовонием и мановением руки рассеяв поднимающийся от нее легкий дым, она приоткрыла дверь, выглядывая наружу, во двор, чтобы осмотреть причину своего беспокойства.
Ею оказался неистовствующий в ночи со своим длинным мечом Тайал, обрушивающий облеченную в сталь ярость на тренировочные чучела, рядком стоящие во дворе. Держась руками за массивный дверной косяк из красного дерева, она завороженно наблюдала, как ее родич крушит металлические нагрудники, в которые были облачены чучела. Горе тому, кто встанет на пути у Тайала и его клинка.
Тай, ее дальний кузен, был немногим похож на свою семью, кроме внешности. Сыграло в этом свою роль его воспитание, как часто подмечала леди Джесайя. По нему было сложно сказать, но Тайал был рыцарем, чем, признаться честно, ему было сложно гордится. После смерти его отца, Тайал рос воспитанником у брата леди Джесайи, сира Линерия, который обучил его владению клинком и взял в свои оруженосцы. Известный боец и фехтовальщик, он гордо носил прозвище «Рыцарь Трех Лун». Любой другой человек на чужбине мечтал бы обучаться у него, как любила говорить госпожа Джесайя. После, когда Тайал вырос, тот посвятил его в рыцари своим прекрасным именитым клинком. Однако, рыцарство и клятвы на венках и мечах были традицией арвейдов, из которых вели свой род сир Линерий и леди Джесайя. И пускай восточные арвейды были такими же воинами Ицхиль, как и речной народ Аайи, она понимала, что среди них Тай чувствовал себя чужим и тем не гордился. Каждый знал, что никому не следовало называть его «сир Тайал».
Размашистый удар длинного меча с треском рассек сталь нагрудника, выбивая из тряпичного чучела под ним сено и песок. Резким движением Тай вырвал свой меч из скривившийся под ударом стали и, описав им в воздухе над собой пируэт, сделал новый замах. Клинок отразил свет Роиц Ицнай и, со свистом разрезая воздух, вонзился острием в сталь другого панциря. Песок потек через рассеченную брешь заместо крови и Тай, тяжело дыша, поднял глаза на наблюдавшую за ним Аайю, которую только заметил.
– Вы вернулись? – сделав глубокий вдох и приводя дыхание в порядок, вырвал меч из чучела Тайал. – Что-ж…
– Да. Дядя Саиф послал за мной и матерью, – кивнула Аайя. – Сказал, что лучше нам пока не покидать дома. Будто там может быть опасно.
– Господин Саиф не соврал, – взяв рукоять меча обеими руками, Тай в гневном замахе нанес очередной удар по чучелу рядом, но в этот раз меч прочертил по стальному панцирю, высекая искры, – уж лучше вам пока молится в родных стенах.
– А ты… – чуть было не спросила лишнего Аайя.
– Что? – Тай все же заметил ее интерес.
– Тебе не дает покоя гибель Нарима? – ее голос был тихим, как шепот.
– В эту ночь я не усну, как в последующую, – горько сказал парень. – Вероломный анварский ублюдок пустил болт ему в живот. Ты слышала крики, Аайя?.. – процедил Тай, зная, что она слышала. – Он умирал долго…
– Зачем же вы с братом отправились туда? – покачала головой Аайя. – Не будь этого кровопролития, Нарим был бы жив. Я слышала, отец…
– Да. Господин Раид в гневе, – стиснув зубы, опустил взгляд Тайал. – Его с нами завтра вызывает этот обрюзглый олух, лорд Шепп. Как и анварских свиней. Будет разбирательство.
Не следовало тревожить этими выходками господина-отца. Раид Шайхани был не силен здоровьем и Аайя боялась, что эти разбирательства с лордом-землевладельцем и анварами лишь скажутся на его самочувствии.
– Но ведь ты лишь недавно вернулся сюда, Тайал, – удрученно сказала Аайя. – Ты только приехал, а уже навлек на себя гнев господина-отца?
– Лучше, чем навлечь на себя высший гнев, – острые тонкие брови Тая скривились грозно на его лице. – Я пытался защитить нас и нашу веру, звездочка.
«Звездочка». Так всегда звал ее Тайал. Он был лишь далеким ее братом. Сыном отцовского кузена. Но, однако Тай был к ней теплее и открытей, нежели ее единокровный брат Яхир, сын госпожи Джесайи. Она не винила того, все же, Яхир был наследником господина-отца и ему не пристало тратить время на пустые вещи. Оттого тот вырос куда более серьезным и грозным, а Аайю любил не больше прочих своих сестер, как обязывали его кровные узы.
– Нет смерти праведнее, чем умереть за Вечность, но… – вздохнула она.
– Ну? – прищурился Тайал. – Не бойся. Что ты хочешь сказать?
Тай никогда не винил ее за слова. Он был одним из немногих, кому Аайя могла открыто сказать что-то, о чем она думала. Это казалось ей странным и неправильным, но она ловила себя на мысли, что доверяла Таю больше чем отцу или матери. А уж тем более дяде или слугам.
– Боюсь, что это смерть не во имя Вечности и Ицхиль. Вы льете кровь с анварами, не поделив землю, а не веру, – говорить подобное она боялась, но знала, что Тайалу приятно слышать правду. Она никогда ему не врала. – Они не покусились на лунарий, не осквернили священных слов…
– Одним своим присутствием они порочат притоки Ицхиль Хвироа. Их женщины стирают свои грязные тряпки в святых водах, а мужчины поят в них коней, – процедил Тайал с отвращением. – Это ли не покушение на все, что мы должны защищать?
Он не врал. Аайя знала, что именно не могут поделить ни крестьянские простолюдины, ни их рода. Анвары со своими свободными нравами пренебрегали всем святым, что чтили ицхилиты. Святые притоки, омовение в которых было редким и очищающим ритуалом они без зазора совести и чести пользовали под свои житейские, человеческие нужды. Никто не пытался им этого запретить, а их чужая вера не чтила этих вод. Даже названный лорд этой земли не пытался им перечить.
– Но сколько же тогда крови должно пролиться, чтобы очистить их прегрешения? – скорбно задумалась вслух Аайя.
– Столько, сколько потребуется, – сжал рукоять оружия Тай.
– Они слепы. И блудят во тьме, как всякие иноверцы, – потерла свои ладони Аайя. – Слепец тоже многого не видит…
– Но слепцу не спустят греха с рук, сколь бы прокаженным он не был.
– Во всех нас, людях, живет грех и порок Ицы. Мы корыстны, мы не оценим чужие добрые дела, помним только злое… грязное… – опустила взгляд Аайя. – Потому делай добро не ради них, но ради Вечности. Ради ее довольствия. За одну лишь твою искреннюю добродетель она отпустит тебе сотню твоих грехов.
– Богоугодные дела – это хорошо, звездочка. Как и все добродетели перед лицом Вечности, – голос Тайала раздался звоном железа. – Но что же за добродетель смоет кровь Нарима?
– Убийцам его Вечность сама воздаст по заслугам, – спокойно ответила Аайя, но все же опустила глаза, чтобы ненароком не смутить родича чем-то схожим на дерзость уверенности. – Так сказано священными словами. Даже Ицхиль, да пребудет она вечно в свете луны, умела прощать своих врагов.
– Умела она и карать повинных в смерти друзей. Как отмщение пришло за ее собственное предательское убийство, – поднял перед собой меч Тайал, глядя, как голубая луна пляшет на его клинке. – Я лучше последовал бы этому примеру, – сказал он.
Ей не нужно было пояснять, что это значило. Старый воин с далеких земель, Цав Рансгар, один из Свидетелей, вписавший свое имя в историю, как «Святой Медведь», не был покорным слугой Вечности, как не был и героем. Однако же в далекие времена он склонился перед обещанным Дитем Луны в своем служении. И он же явился орудием, клинком в руках Вечности, что стал напоминанием милоннам об ошибочности пути, который они избрали. За что многие верующие люди вспоминали его гордым словом, как верного приспешника Ицхиль.
Но он был чужд милосердия, как всякий иноверец с дальних земель. Пускай и прозрел, увидев лик Дочери Луны. В чужих землях поминали Рансгара совсем иными словами. И Аайе не хотелось, чтобы Тайал шел тем же путем, который избрал грозный Медведь.
– Ох, – вздохнул Тай с размаху вогнав меч острием в песок, – не стоило тяготить тебя этими и без того тяжкими мыслями, – завидев скорбную усталость на ее лице, сказал Тайал, подойдя к ней. Коснувшись рукой ее щеки, он приподнял на себя ее взгляд. – Твоя невинность и благосклонность, пожалуй, урок для всех нас, Аайя. Но есть вещи, в которых женщины не смыслят. Позволь нам заниматься ими.
– Конечно, – согласилась девушка. Вечность не просто так разделила своих творений на женщин и мужчин. На каждого по своей роли и, быть может, Аайя зря пытается лезть в дела старших, нарушая порядок, установленный Вечностью. Это может быть путь в мимолетный грех.
– Оставим скорбь для тех времен, когда воздадим этим горным свиньям за все их заслуги, – сказал Тай, подхватив свой клинок и, убирая его в ножны, пошагал к входу в коридоры поместья, кивнув Аайе. Та, смекнув, пошагала за ним. – Пойдем за мной, звездочка. У меня есть для тебя невеликое, но утешение.
– Утешение? – успела только удивиться девушка, но Тайал не услышал ее. Или сделал вид, что не слышал, прошествовав к столику и сундукам, над которыми нависал красивый сефидский ковер, привезенный дядей Саифом из-за Срединного моря. На нем, красными и лазурными нитям и золотой пряжей был изображен рассвет и полыхающий, вместо Соляра, пламенный столп Перста. Золотые нити, ветвясь, поднимались от него вверх, словно лучи и вплетались в морскую гладь лазурных нитей, как их отражения.
Среди вещей, запрятанных в сундуки и мешки, привезенные Таем как дары от дяди Линерия, было много всякого. Шелка из-за Полумесячной Гряды для жен и дочерей их семьи, несколько прекрасно выкованных клинков для мужчин, диковинные украшения из камней, переливающихся радугой и даже несколько мешочков пряностей и специй с благовониями.
Тайал, отодвинув в сторону один из свертков шелка, достал небольшую шкатулку из резного дерева, отделанную серебристой оправой. На ней, примитивным сор’йиром были отпечатаны строки из Апокрифов.
«Тот благороден, кто смирен», пробежалась глазами по извилистым буквам Аайя, знавшая сор’йир настолько, чтобы смочь прочесть.
– Это сир дядя просил передать, как подарок тебе, – слегка неловко приподнял уголки губ парень. Тай улыбался нечасто. – Он наслышан о набожности своей племянницы и посчитал, что лучшего не найти.
– Мне? – смиренно переняла коробочку из его рук Аайя. Она оказалась легче, чем девушка предполагала. – Право, не стоило…
– Не начинай эту песню. Открывай, звездочка, – кивнул он на коробку.
Легким движением руки перекинув выплавленную в виде лунного диска задвижку, девушка приподняла крышку и замерла. Внутри лежала прекраснейшего вида подвеска в виде полумесяца на серебряной цепочке.
– Это?.. – поначалу Аайя не поверила.
– Лунный хрусталь, – кивнул ей Тай. – Теперь она твоя.
– Но… откуда… – поначалу девушка побоялась даже притрагиваться к столь изысканному украшению. Лунный хрусталь. Его не сыскать простым желанием даже за звонкую монету.
– Можешь примерить позже, звездочка. И не забудь попросить господина-отца передать благодарность сиру Линерию, – сказал напоследок Тайал.
– За это не расплатишься простой благодарностью, – оставалось удрученно вздохнуть Аайе.
Держа в руках коробочку, которую Аайя спешно закрыла, она пошагала на второй этаж, заодно придерживая под рукой тяжелый том. Такой дар увидеть она точно не ожидала. Где бы дядя не нашел этого украшения, он явно слишком расщедрился. Она слыхала, что сир Линерий такой же набожный человек, как она или ее отец с матерью, но в отличие от небольшого рода Шайхани, он числился богатым лордом, а не простым землевладельцем. Быть может, в казне его звенело больше вылитых золотыми солнцами монет, чем многие думали. А, быть может, эта вещь и вовсе перешла ему по наследству. Сир Линерий, восточный арвейд, вел свой род с другой стороны континента, из-за Гряды Полумесяц. Говорили, что его семья пускала свои корни еще до образования там Священной Империи.
Осторожно войдя в детскую, чтобы в случае чего не напугать или не разбудить детей, Аайя заглянула внутрь. Осторожность была не зря. Ница покачивала засыпающего Хадима на руках, а Хаям, сидевшая на перинах рядом, пожевывала халву из фиников и орехов, излюбленную детскую сладость.
– Ты пришла, сестра, – подняла на нее глаза Ницаях. Высокая, красивая и длинноногая. Девушки такой красоты, как Ница, было сложно сыскать на всем свете, думалось Аайе. Глаза с серебряно-серыми переливами. Зрачки, две серебряные монетки. Волосы цвета луны. Аайе была чужда зависть, однако в младенчестве она часто задумывалась над тем, как хорошо было бы иметь такие же волосы. Ее густые, слега вьющиеся локоны, черные, как уголь, не могли бы и сравниться с прекрасными волосами Ницы. Вытянутое лицо и глубочайшие зрачки. Ницаях пошла своей арвейдской красотой в мать.
– Мне сказали, что ты всю ночь сидела с детьми, – кивнула Аайя, положив том Саийицавы на стол вместе с подарочной шкатулкой и сняла с руки четки, оставив их рядом.
– А мне сказали, что ты провела всю ночь в молитве. Тебе ли меня подменять? – приподняла острую бровь Ницаях, погладив сопящего малыша Хадима по голове.
– Нет, сестра, не переживай за меня. Я вовсе не хочу спать, – сняла с головы покров Аайя, освобождая себя от покрывающей одежды и, следом, снимая сеточку для волос, придерживающую ее шевелюру. Черные локоны свалились ей на плечи.
– По твоим усталым глазам так не скажешь, – улыбнулась Ница. Ее глаза в отличие от глаз Аайи усталости не выражали. В лунных глазах арвейдов вообще сложно было рассмотреть что-то, кроме бесконечной глубины.
– Ница, не беспокойся. Тебе тоже нужно передохнуть, – подошла к ней Аайя, протягивая руки, чтобы взять Хадима. Увлеченно жующая халву Хаям лишь краем уха следила за разговором сестер.
– Раз ты настаиваешь, – пожала плечами Ницаях, передавая маленького на руки девушке. Сестра была старше ее на много лун, но даже несмотря на это казалась уж слишком по-взрослому красивой.
Аккуратно переняв единокровного брата на руки, Аайя улыбнулась ему, прижимая малютку к груди. Ница, расправив плечи, провела руками по волосам и подошла посмотреть на оставленную сестрой коробочку с даром от дяди. Волосы сестры казались отлитыми из белого золота. Арвейды были куда раскрепощённей, чем следовало бы, потому ни леди Джесайя, ни Ница, не любили утруждать себя покрытием головы. Однако, строгость отца все же была велика и со временем, его третья жена и вторая дочь все-таки начали носить платки. Но полупрозрачные и довольно легко подвязанные. Это было большим камнем преткновения в семье, от чего ни леди Джесайя, ни Ницаях почти никогда не выпускали на люди без особой надобности.
– Дядя прислал? – поглядела она на коробочку с даром.
– Да, – глядя на младенца в руках, ответила Аайя.
– Можно взглянуть? – спросила сестра.
– Конечно. – Аайя не была жадной до вещей. Если сестра попросит ее дать ей украшение поносить, она отдаст его с радостью. Уж много чести держать при себе столь редкой красоты изделие. Граничит с гордыней.
– Вот так прелесть, – взяв коробочку и извлекая из нее подвеску с полумесяцем, Ницаях подняла ее и завороженно устремила взгляд своих лунных глаз на эту красоту. – Это что… лунный хрусталь? – прищурилась она.
– Да. Я тоже была поражена. – Аайя покачивала корпусом, чтобы маленький Хадим не отвлекался ото сна.
– Господин дядюшка расщедрился, – пустила смешок Ница. – Мне Тайал передал от него только серебристые шелка, – она подвинула украшение к своей шее, придерживая его за цепочку и обернулась к Аайе, как бы демонстрируя его на себе. – Мне подходит?
– Очень красиво, – кивнула сестре девушка, хотя Ницаях была бы красива и безо всяких украшений и шелков. – Можешь взять себе.
– Ох, ну уж нет! – тут же отодвинула от себя украшение Ница, положив его рядом с четками Аайи и отставив коробочку в сторону. – Прознай дядя о том, что я присвоила себе его дар для тебя… Пожалуй, меня ждал бы выговор.
– Это все же лишь вещь, – сказала Аайя. Пускай вещь эта и была невероятно редкой и дорогой.
– Ты не знаешь дядю Линерия. Он же сир… Мечи и венки… – легонько улыбнулась ей Ницаях. – Эх, быть может и мой младенец-муж, подарит мне что-нибудь подобное на нашу нескорую свадьбу.
Эта шутка Ницы уже не казалась особо смешной, но Аайя улыбнулась, чтобы угодить сестре. Ницаях была помолвлена по договору отца с неким сыном далекого господина. То ли аншаха, то ли такого же землевладельца. Сестру очень забавляло, что тот только родился, когда на ее счет была записана уже сто двадцатая луна. Однако, свои возражения на этот счет с возрастом Ница научилась держать за зубами. Любила она и, в женской компании, подшучивать, что когда-то могла бы держать своего будущего мужа на руках. При отце, дядьях или каких-либо других мужчинах эту колкость со своего языка Ницаях не спускала.
Ница уже давно отчитывала свои женские лунные циклы. Это значило, что она была уже взрослой, состоявшейся девушкой, готовой к зачатию детей. И это же была одна из причин волнения дяди и отца, особенно после того позора, что успела навлечь на род Тамиран. Учитывая, что ее будущий жених еще не скоро вступит хотя бы в отрочество, старшие мужчины переживали, как бы Ницаях не натворила чего грешного. Это, в совокупности с тем, что она унаследовала от матери арвейдскую раскрепощенность в традициях, было для всех лишним поводом не выпускать ее из дома. Об этом почти никто не говорил прямо, но все это понимали. Включая Ницаях.
Аайя тоже была в том возрасте, когда из ребенка она совершит переход во взрослую женщину. Это часто говорила ей и мать, и госпожа Тарьям с леди Джесайей. Они обхаживали ее этой мыслью так, будто бы она совсем еще младенец, неспособный это понять. Но Аайя прекрасно понимала, что вскоре и ей придётся мерить лунные циклы, а следом отец обещает ее какому-то другому примерному человеку. Ей придётся покинуть дом и стать чей-то женой и матерью. Эта мысль казалась грустной, но Аайя долго не держала ее в голове. Такова судьба и доля каждой примерной дочери Вечности. Все будет так. Никак иначе.
Хаям, отложив объеденный кусочек халвы на тарелку, уселась рядом с Аайей, глядя на сопящего Хадима. Малышка причмокнула, облизнув губы языком и положила ручки на колени.
– Ты наелась? – спросила у сестры Аайя.
Та пожала плечами. Хаям, почти пятидесяти лун от роду, была прелестным ребенком. Ее большие глаза чем-то напоминали глаза Ницы, разве что темнее и смекалистее. Волосы, почти как у Яхира, сероватые, а не арвейдского белого золота. Она еще малютка, но, кто знает, может она перебьет красотой свою старшую сестру, когда станет того же возраста.
– Ты кушала что-нибудь, кроме сластей? – обратила взгляд на ребенка Аайя. Хаям, помявшись, улыбнулась своей чистой детской улыбкой и покачала головой. Значит, как обычно, налопалась всего, кроме того, что покушать стоило.
На столе стоял остывший красный пирог с устрицами. Уложив Хадима на кроватку и погладив его по голове, девушка подхватила Хаям и усадила за стол, чтобы та нормально поела. Ницаях, по всей видимости, спустила своей арвейдской сестричке с рук увлечение одними только сладостями.
Младшая сестренка послушно уплетала ломоть пирога. Аайя не была голодна, потому остановила себя от идеи лишний раз уплести кусочек. Запечённые с огненным перцем устрицы в пироге были дозволенной пищей для детей Ицы, как и любые прочие морепродукты. Мир был сотворен из бескрайнего моря, говорилась в священных текстах, и в море он вернется. Но Аайя помнила и о том, что сдержанность – одна из величайших добродетелей, потому не злоупотребляла даже самой вкусной из дозволенной еды. Обычно эти пироги любила госпожа Тарьям, как и все острое и жгущее язык. Такая пища была популярна в далеких краях, где она родилась. Третья же жена отца, госпожа Джесайя, эти пироги терпеть не могла, так как красный сок перца и устриц, сочившийся с его кусков при укусе, напоминал ей кровь, пущенную из рассеченной раны. Аайю это не смущало, как и не боялась она крови, в отличие от других девушек ее возраста, да и мужчин. Кровь есть дыхание жизни. Вечность наполнила ею их вены, как наполняет водой землю, чтобы та плодоносила. Сотворенные водою в нее и вернутся. Незачем боятся крови, она естественная для дитя Ицы, как вода для земли. А что сотворено Вечностью естественным человек не имеет права порицать.
Подойдя к столу, она погладила по затылку сероватые волосы Хаям, пожелав ей приятного аппетита и, взяв одну из пустых чаш, налила в нее воды со льдом из графина. Ночь не была жаркой, однако она ощущала, что в горле пересохло. Младшая сестренка довольно быстро управилась с острым устричным пирогом. Аайя, придерживая в руках чашу холодной воды, припала к ней губами, глотнув. Когда лето наступало особо жарким, без яхчалов, где хранили лед, чаще всего привозимый с гор, было не обойтись.
Стоило ей только услышать тяжелый младенческий вздох и вздрогнуть, отставив чашу на подоконник, Хаям уже подскочила к ней, дергая ее за подол платья. Ей не нужно было ничего говорить, девушка прекрасно поняла, зачем ее внезапно тревожит сестра.
Свободной рукой схватив лежащую рядом с пирогом на блюде серебряную ложечку, она подскочила к кровати, поднимая второй к груди задыхающегося младенца. Хадим закатил глаза, дергая ручками и ножками и издавал едва заметный писк, не имея возможности вскрикнуть. Сколько бы раз Аайю это не заставало врасплох, она пугалась, как в первый. Но действовала, отнюдь, не менее решительно.
Поровнее устроив брата на руках, она потянула ложечку к его рту, пропихивая ручку в горло. Аккуратно, напоминала она себе, он все-таки младенец. Маленькие пальчики Хадима вцеплялись в ее платье, а ногами малыш отпихивался в растерянности.
– Тише, Хадим, – спокойным голосом обратилась она к брату, хотя в груди ее колокольным звоном молотилось сердце, – тише, милый братец…
Пропихнув тонкую рукоять ложечки ему в горло, она едва ли сильно надавила на нее, открывая ему рот и гортань. Малыш рвано задышал, а его глазки заслезились. Аайя, покачивая его, прислушалась к дыханию брата. Оно ровное, значит воздух проходит в горло. С души девушка отлег камень.
Хаям, молчаливо подойдя к ним рядом, поглядывала на брата, которому Аайя помогала дышать. Забравшись на кровать, девочка села справа от сестры и с грустью смотрела на Хадима, ничего не говоря. Она такая малютка, но уже все понимает. И, наверное, больше Ницаях беспокоится о мальчике, проводя с ним в детской все свое время. Может, она не совсем еще смыслит, что есть смерть и болезнь, но понимает, что без помощи Хадиму никак не обойтись и пристально за ним следит. Придерживая маленького брата на руках и аккуратно держа ложку у его горла, Аайя вздохнула. После греха, что навлекла на себя Тамиран, ее мать клятвенно уверяла отца, что родит ему достойного ребенка, но господин не любил давать ей этого шанса. Однако же, спустя столько лет, она все же понесла от него, обещая, что родится сын, еще один его наследник. Обещала, что он вырастет воином, но малыш родился болезненным и скопец с врачевателями после его жутких приступов, обещал, что дитя не проживет и нескольких месяцев. Однако, стараниями семьи, хлопотавшей над ним и убеждений отца в обратном, малыш уже на год перерос обещанный евнухом возраст. Однако, ужасные приступы не отступали и при ребенке было положено сидеть денно и нощно, чтобы не дать ему задохнуться в припадке, раскрывая бедному мальчику гортань.
Аайя питала к дитю особую заботу.
– Ты будешь воином, – говорила ему она, даже если тот еще не мог ее понять, – все мы, от мала до велика, воины Ицхиль. В тебе Вечность.
Видела девочка в ребенке что-то, напоминавшее ей себя. Когда после тяжелых родов она только подрастала, мать сажала ее читать, заставляя изучать буквы на старых языках, а следом и писать их. Но Аайе не давались письмена на бумаге, почти как и речь. Она говорила мало, рассказывали ей сестрицы. Грозный в своей суровости дядя в гневе, однажды, сказал матери, что даже сейчас та «родила господину скудоумную». Все ее братья и сестры, кузены и дядья, все они уже давно читали священную книгу в ее года. Но маленькой Аайе не давались буквы, она не могла их разобрать. Однако, в одну ночь под синей луной, она смогла сама осилить письмо, оставленное на столе у отцовой жены. Затем принялась за списки скопца, утверждающие закупки для поместья. Матушка обнаружила ее в своей опочивальне, читающей священную книгу. Когда эта новость расползлась по поместью у всей семьи, никто даже и не верил. С тех пор, когда она научилась читать, Аайя сотни раз осиливала священные тексты, затем принялась за книги в отцовой библиотеке, потом принялась читать свитки на чужих языках и даже освоила письмо на них. Отец был столь удивлен, когда Аайя скромно попросила его дать ему прочитать что либо, а на ответ, отправляющий ее в библиотеку, лишь опустила глаза. Там не осталось и пергамента, что бы она не прочитала.
Судьба давно написана для нас Вечностью. Но предугадать ее никто из простых смертных не в силах. Слепец может прозреть, величайший воин пасть глупой смертью, а неплодоносная земля взойти урожаем. Мир, сотворенный Вечностью полон чудес. Но простому дитю Ицы не познать всей глубины этого творения. И ни о чем нельзя сказать наверняка. В этих думах Аайя покачивала Хадима на руках, пока приступ не отступил.
– Ты будешь воином, – прошептала ему она, прижимая младенца к груди. Роиц Ицнай уступала место яркому солнцу и лунный хрусталь полумесяца переливался в его лучах.
Щедрый брат
С восточных земельДо закатных тенейСтелется твоя длань.Высоких камней,Беспокойных морейПринадлежит тебе край.Тьму разгоняяРассветным крыломШествуешь ты над землей.Корона, горя,Украшает челоТвое, Лучезарный король.«Король Светоносный Сокол», зараннийская баллада
Экипаж тряхнуло на пригорке крутого склона и повозку качнуло так, что на мгновение мужчине показалось, что они свалятся и вместе с лошадьми покатятся кубарем по острым утесам прямиком в море. Дурная вышла бы история, зато наелись бы чайки. Если они вообще смогли бы взлететь в такую ненастную погоду. Ветер снаружи их едва ли роскошной кареты завывал так, что казалось, будто экипаж сейчас унесет ураганом, а дождь молотил по крыше и стенкам повозки так, словно осыпал их градом камней.
Погодка на каменных холмах Верхнего Грандстоуна была не сказать, чтобы королевской. Ветра здесь выли так, словно они хотят содрать кожу с твоих костей. Дождь, такой мокрый, что Эндри и его спутники походили на старых, промокших под ливнем дворняг, а не на достойных людей, направлявшихся в знатные покои под каменными стенами с эскортом из королевских людей. Какого было снаружи беднягам на лошадях, мужчине и представить было страшно. Он глянул за небольшие ставни их повозки, наблюдая, как бедный боевой конь, сродни любимого жеребца его племянника, тащится против ветра кое-как переставляя копыта. Всадник цеплялся в поводья так, словно его сейчас снесет, а плащ на его плечах уже почти сорвался, будучи унесенным воздушным вихрем далеко в море.
Колеса кареты считали каждый камень, которым здесь была покрыта вся дорога к вершинам пиков, на которых зиждился замок. Кучер все твердил, что им недалеко, но за дождем и ветром, на темных скалах, крепость из того же черного камня едва ли была различима. Повозка вновь всколыхнулась на крутых камнях под колесам и сердце у Эндри замерло, икнув так, словно в него вонзили клинок, провернув лезвие.
Сир Джесси Редмаунт едва ли был оптимистичней своего попутчика относительно этой дороги. Худой, высокий и бледнолицый, с редеющими волосами и острой козлиной бородкой, Джесси щурился и жался от каждого камня, на который натыкалась повозка, так, слово лично шел по ним, притом босыми ногами. Его дублет и плащ промокли насквозь, небольшая шапочка, которую он прикупил на базаре еще до отплытия вся сжалась и скукожилась, облепляя его вскоре полысеющую голову. Сир Редмаут обхватил свой меч, как будто бы он был для него опорой, столпом, держась за который, он не свалится со своего места в повозке. Вода стекала с его плаща на пол кареты.
Эндри Каранай тоже был не лучше своего попутчика. Промок до нитки и весь чесался от влажной одежды, прилипающей к его массивному телу. Он бы с радостью сорвал ее, лишь бы не мешалась, но едва ли это было бы хорошей идеей, заявляться почитай в королевский замок с разодранным камзолом. Завывающий ветер проникал внутрь и мокрая одежда превращалась следом в холодную одежду. Эндри чуял как он озяб и дрожал. Пожалуй, матушка была права, стоило облачится в меховой плащ.
Их главный проводник, сир Кельвин Стонфист держался куда раскрепощённее, чем гости, которых он вез в крепость. Молодой, с темно-каштановыми волосами, средний рост, узкое лицо и тонкий нос. Гладко выбрит. Подвижный малый происходил из рода кастелянов королевских территорий. Сам он лордом-надзирателем не был, но выполнял поручения старого хворающего лорда-отца. Облаченный в расшитый красными узорами волн дублет, под которым виднелась кольчуга и меховой плащ из шкур горностаев, он казался типичным жителем этой непривлекательной для Эндри земли. Привычный к ухабистым горным подъемам и штормам с дождями, Сир Стонфист даже не поморщил лоб, когда повозку покренило так, словно они сейчас упадут.
– Сколько там еще? – уже без надежды покачал головой Джесси Редмаунт.
– Мы уже достаточно высоко, – глянул за окно сир Кельвин, – еще несколько поворотов и окажемся в придворье замка, – виды этих скал и каменных пик были ему так знакомы, что легким взглядом на них он уже оценил проделанный ими путь.
– Хорошо бы… – с тяжестью в голосе процедил сир Редмаунт, корчась от дрожащей и кренящейся повозки. Эндри тоже покачал головой. Кельвин Стонфист лишь улыбнулся, искоса глядя на них. Фарры, обитающие в этих неприглядных условиях, все как один гордились этим, словно бы было чем. Суровые соленые ветры и холодные скалы стачивали их, что точильный камень стачивает меч. Из-за того многие фарры считались хорошими воинами, и не мудрено, что Его Светлейшество смог удержать свою легендарную корону.
Эндри проводил на этих холодных сырых землях больше времени, чем ему бы хотелось и явно больше времени, чем это нужно было бы их матушке. Зябкий соленый ветер пробирал до костей даже его, что уж говорить о куда более пожилой женщине. Леди Иринэ Каранай, уже отмерившая большой срок своей жизни, давно пережила своего мужа, их лорда-отца. Эндри уверял мать, что ей стоило остаться в землях у Ричатта, куда более гостеприимных, чем эти беспокойные странствия через море и обратно. Замок, доставшийся Ричатту от отца, выходил прямиком на горы, которые так любила вспоминать леди Иринэ, засиживаясь под пледом в кресле. Но мать была непреклонна, а спорить с ней не решался даже его старший брат, что уж говорить о нем самом. Иринэ Каранай четко сказала, что возраст ее уже тяжел и она ощущает, будто скоро подойдет ее последний час. И меньше всего она хотела бы проводить эти часы в холодных предгорьях земель ее мужа. Ни Ричатт, ни Эндри, переубедить ее не смогли.
– Позвольте уже вашей матери погреть свои старые кости и взглянуть на внуков, которых я видела в последний раз… ох, словно коршун в лоб клюнул, уже и не помню… сколько лет назад? – возмутилась леди Иринэ.
– Рано вы себя хороните, матушка, – возразил ей тогда Эндри. Ричатт молчаливо поддержал его слова. Его близняшки и сыновья молчали.
– А ты, сынок, уже и позабыл о своих собственных дитях, не так ли? – мать была не права. Эндри их не забыл, но все же… – Или ты считаешь, что Роддварту будет мало четырех собственных детей и он воспитает твоих за тебя? – Эндри Каранай хотел было воспротивиться, но не стал перечить пожилой женщине, к тому же, собственной матери.
Был бы отец жив, он может, и отговорил бы ее. С Эрвином Каранаем, мужчиной суровым, высоким и плечистым, с голосом, как громовой раскат, мать никогда не спорила, будучи примерной женой. Да и переубедить отца в чем-либо было невозможно, тут никто из его братьев спорить бы не стал. Но отец уже давно упокоился и душа его следом за телом была развеяна по ветру. И матери отныне никто не мог возразить. Старшая из всего рода Каранай, она воспитала своих сыновей в строгости. Идти против слова леди Иринэ было не принято.
Спокойное море было названо так кем-то, видимо, в шутку. Путь через него на архипелаг, где ныне восседал король, всегда было опасным делом. Но мать, будучи женщиной, еще помнящей обычаи анварских предков, не страшилась какого-то моря. Единственное, что удручало леди Иринэ, это перспектива в нем утонуть.
– Все же, оказаться навечно у дна морского в этом групповом деревянном гробу было бы довольно прескверно, – оглядела она корабль, на который заносили ее слуги. Мать вообще была женщиной крайне смелой, сколько он ее знал.
Эндри Каранай такой материной смелости не разделял. Он предпочитал бы отправить мать с эскортом из рыцарей и конных латников пешим ходом на юг, если ей так не терпелось спуститься к трем руслам Крыльев Мотылька и повидать их младшего братца с его семьей. Да, такой путь был бы куда более долгим и скудным, но хотя бы безопасным.
– И тогда к Роддварту привезли бы уже мое хладное тело, – хмыкнула леди Иринэ, – этого ты хочешь, да, Эндри?
Спорить с матушкой было бесполезно, напомнил себе тогда он и согласился взять ее путем через море. Сир Джесси Редмаунт нашел им достойный корабль, как раз проходящий через королевский архипелаг, причем уже на нужный остров. Северный Грандстоун встретил их тогда холодным ливнем и он боялся, что матушка простудится, но ее, кажется, эти проливные дожди только завораживали и она любила сидеть у окна, глядя, как капли полосуют стекла окон.
Лорд Ричатт, его старший брат, послал Эндри сюда, чтобы передать лорду-хранителю какие-то бумаги относительно земельного передела. Один из его младших вассалов умер от пурпурной сыпи и оставил одну только младшую дочь. Теперь ему нужно было королевское подтверждение, что эти прелестные земли с лесом, в котором брат мечтал бы поохотится, принадлежали бы ему самому. Он подготовил большой ворох пергаментов из прошений и родовых древ, чтобы показать, что наследовать эту землю больше некому. Эндри с радостью готов был привезти эти прошения королевским людям. Мать часто упрекала его в безынтересности к собственной семье и даже детям. Но Эндри любил свою семью, племянников, братьев. И дочь, конечно. И ее тоже. Однако, как завещал их лорд-отец, чтобы род возвысился, он должен прилагать старания. Эти старания Эндри и прилагал.
Он часто проводил время на севере при арвейдских дворах, был другом и желанным гостьем многих лордов у предгорья и, конечно, знался с некоторыми приближенными королевского двора, вроде сира Джесси Редмаунта, его хорошего знакомого. Почти друга. Эндри, видя страдания и стенания многих лордов и рыцарей-землевладельцев, их проблемы и недуги, понимал, что из него самого лорд вышел бы таким себе. Он никогда этого не отрицал. Именно потому, когда Ричатт получил письмо от лорда Шеппа о смерти их дядюшки и том, что земля отходит их роду, он сильно не обрадовался. Старший брат уверенно передал ему пергамент, похлопав по плечу и сказав, что дарует эти далекие южные земли ему. Но Эндри это скорее раздосадовало. Получить в свое имение некий клочок земли – это, бесспорно, приятно. Эндри даже посетил его, познакомился с лордом Шеппом и его семьей, оценил местных женщин… к превеликому для себя сожалению. И понял, что этот жаркий край у притоков Крыла Мотылька, совсем не для него. Тогда он отказался от наследства, передав его третьему их брату, младшему из сыновей леди Иринэ. Роддварт был несомненно рад такому повороту. Их братец был тот еще гордец. Он принял наследство от Эндри с честью и с копной латников и обозом собрал все свои вещи, прекрасную леди-жену, тогда еще беременную, и направился на юг, собирать проблемы на свою голову. Соседствовать с чужими речными людьми ему оказалось сложнее, чем он думал. О распрях в землях лорда Шеппа Эндри слышал не раз.
Их он, к слову говоря, тоже надеялся прекратить. Переубедить матушку в том, что собственные братья и семья ему мало интересны, Эндри мог только делами. Он был никудышным воином, в молодости меч еще бывал ему другом, хоть и махать им, средний из братьев Каранай, умел постольку поскольку. Сейчас же жизнь при дворах обратила его в дородного мужчину и дохлый конь с узким камзолом стали маловаты для Эндри. Что уж говорить о фехтовании и мастерстве меча, уделе молодых.
Но не в том всю свою жизнь Эндри Каранай находил свое призвание. Он считал настоящим небесным даром свой золотой язык. Писать стишки и набрасывать на пергаменты поэмы, как племянник, Эндри не умел, зато он умел убеждать людей в том, что ему нужно. Умело он пользовался этим и в детстве, и в юношестве, и сейчас, став взрослым и уважаемым мужчиной с пышной темно-рыжей шевелюрой, густыми усами и ветвящимися бакенбардами. При всей стати Ричатта и удали Роддварта, средний брат находил себя не менее достойным мужем. А достойного мужа должно быть много, и в высь и в ширь.
И как самый щедрый, добродушный и достойнейший из братьев, Эндри, кроме просьбы Ричатта к королевскому брату, лорду-хранителю, о передачи ему наследства от бедной осиротевшей юной леди, он намеревался выпросить для своего младшего брата еще какой из королевских уступков. Дом Каранай еще с тех пор, когда его дед поклялся в верности приютившему их попертый с гор народ, королю, служил Лучезарной Короне верой и правдой. За это они получили и земельные наделы и титулы, пускай и местечковых, но лордов, следом. И он едва ли сомневался, что лорд-хранитель, или сам Его Светлейшество, король, откажут им в этом. Сколько помнил Эндри, проблемы в землях лорда Шеппа возникали потому, что территория между Северным и Средним потоком Мотылька считалась неопределенной, ничейной. Люди господина Шеппа не возделывали ее, а лорд позволял размещаться и обживаться там и крестьянам-анварам и смердам из приречных ицхилитов. Это влекло за собой конфликты между челядью с простолюдинами, а следом эти разборки доходили и до Роддварта и до этого болезненного мужичка, речного господина Шайхани.
Эндри имел отличный план, который хотел предоставить Его Сиятельству. Чтобы земли не простаивали зря и перемешавшийся там люд не устраивал побои, да погромы, он намеревался упросить лорда-хранителя убедить короля отдать эти земли под покровительство анваров и его младшего брата. Аргументы он тоже заготовил железные.
Крепость Северного Грандстоуна, выложенная из черной островной породы тех же скал, что защищали ее острыми иглами каменных пик, была одним из главных укреплений на архипелаге. К ней было не подобраться с моря. Череда каменных зубов, острых от облизывающих их волн, не подпустила бы к замку никакой корабль. Этот залив, где располагалась крепость так и звали Каменными Челюстями. Даже если враги высаживались в городе на том конце острова, попасть к черным воротам крепости из жесткого дерева, обитого металлом, можно было лишь узкой каменной тропой, по которой сейчас их поднимала несчастная упряжка лошадей, таща за собой повозку.
Кельвин Стонфист выглянул в окно кареты, глядя на блестящие от бьющего в них дождя каменные барабаны замка. Он с улыбкой обратился к уже дрожащему от холода сиру Джесси, после того, как приказал кучерам остановить кобыл:
– Ну вот мы и на месте, – его голос, при всей своей молодости, казался соленым, что эти воды, бьющие об острые скалы. – Не навернитесь на мокром камне, сир Редмаунт.
– Уж постараюсь, – восприняв его шутливую издевку слишком всерьез, потер ножны своего меча Джесси, наконец оторвав его от груди.
Огромные массивные стены замка Каменных Челюстей давили своим видом и в безветренную светлую погоду, что уж говорить о ревущем ветре и пробирающем холодом дожде. Каранай поерзал в промокшей одежде.
«Не королевское уж больно это место, – подумалось Эндри – по сравнению с Арвейдианом, то уж точно.» Но озвучивать такие мысли, в таком-то сопровождении, он, естественно, не стал. Итоги суровых престолонаследных войн разрешал не он, да и не его это было дело. Короли пущай сами меряют на свое чело эти великолепные короны. Его дело за малым – собственный род.
Сопровождавшие их латники, следом, тоже спешивались с коней. За массивными вратами послышался гул и шум, следом скрип. Завидев за стенами гостей, им отворили небольшой проход внутрь. Сир Кельвин махнул им рукой, второй прикрываясь от бьющего в лицо дождя и пошагал внутрь. Его спутники посеменили за ним. Мокрый тяжелый плащ сира Джесси рвало и трепало на ветру, сродни висящим над ними знаменам.
Держа двумя когтистыми лапами опоясывающий его сияющий обруч Лучезарной Короны, массивный золотой сокол расправил пернатые крылья на черном фоне. Сейчас, под дождем, этим промокшим стягам было сложно горделиво развиваться по ветру и поникший, измявшийся сокол был бледен, а не сияюще-золотист, а священная Корона, атрибут нареченных королей зараннийцев, изогнулся, будто бы плавящийся медный обруч.
Этому стягу тоже было тут не место, хотел было подумать Эндри, но мысль такую опустил. Свой королевский венок фарры защитили мечом и все прочие претенденты, от Арвейдиана, до Срединного Моря, отступили перед ними. Опустив от стяга глаза, в которые так и норовили пролезть дождевые капли, Эндри прибавил шагу по мокрому, каменистому двору замка в чертоги, куда уже вприпрыжку забегал сир Редмаунт, чтобы спрятаться от холодных ветров и ливня.
Внутри замкового холла еще не было тепло, но скрыться хотя бы от дождя было большой радостью для Эндри Караная и сира Джесси. Стража, стоявшая у дверей, в камзолах и нагрудниках, с суровым видом и утепленными мехом плащами на плечах, провожала их уставшими взглядами. Сир Кельвин, сорвав с себя плащ, отряхнул его и бросил подскочившему пажу. Сняв с пояса грозный и острый одноручный топор, который мог снять голову, думалось, одним ударом, от отложил его, попросив передать в оружейную. Сир Джесси последовал его примеру, отдавая подскочившим пажам свой меч и тоже освобождаясь от холодных оков сырого плаща.
– Я уж думал, тут потеплее, – стянув перчатки, принялся натирать худые, жилистые руки, сир Редмаунт, переступая с ноги на ногу.
– Теплее будет в главном зале с очагом, – сказал Кельвин, тряхнув промокшими волосами. – Не слишком гостеприимен наш край, не так ли, сир Джесси?
– Ах, что же, прелестная погодка… – причмокнул, горько отшучиваясь, Джесси Редмаунт. – Думаю самое-то для плавания. С нею любой левиафан останется на своем дне, лишь скрыться от этого дождичка.
– Так почем же левиафану прятаться от дождя? – обратился к приятелю Эндри Каранай, улыбнувшись. – Он же, это… итак весь в воде?
– От такого штормового дождя с ветрищем любая морская пакость почувствует желание отрастить себе ноги и выбраться на сушу под кров, – бросил ему Джесси.
– Если-б все морские твари отрастили ноги… – усмехнулся Кельвин.
– Тогда в море пришлось бы прятаться, пожалуй, нам самим? – продолжил его мысль Эндри Каранай с легкой улыбкой.
– Пожалуй, пришлось бы эти ноги им поотрубать, – смело заявил Стонфист. Молодая кровь едва ли чего-то боится.
– Жареные китовьи лапки в чесночном соку с баклажанами, – в голосе сира Джесси звучал аппетит. – Думаю, всем пришлось бы по вкусу.
– Вы голодны, сир Редмаунт? – обратился к нему Кельвин.
– Эти соленые ветры изнуряют, будто я не ел уже второй год, – кивнул ему Джесси. – Наверное, я проглотил бы и бычка целиком, живя в этом прекрасном месте подольше.
– Я распоряжусь подать вам кушанье, – понял намек Стонфист. – А вы, лорд Каранай? – обратился он к Эндри.
– Я не лорд, – покачал головой ему в ответ мужчина. – Но если у вас есть в запасе свежий бычок, я, несомненно, разделил бы его с сиром Джесси пополам.
– Уж кто-кто, а тебе бы и целый бык был бы мал, – ткнул его локтем в бок солидного тела Редмаунт, подшутив.
– А в тебя и лапка кроличья не влезет, – шлепнул его тыльной стороной ладони по животу Эндри, – даже годовалый младенец не такой хлипкий как ты, Джесси.
– Везет годовалым младенцам, – оценил его шутку Редмаунт. Они любили подтрунивать друг над другом. – Чтобы добраться до женской титьки им нужно сделать поменее, чем рыцарю.
– Эх, и снова вы правы, сир Редмаунт. Как же правы! – покачал головой Эндри, улыбаясь. Казалось, даже на лице Кельвина Стонфиста мелькнула улыбка.
Чертоги главного зала были обширны и высоки. Эндри почувствовал теплоту очага еще когда они подходили к дверям зала, которые им распахнули слуги. Наконец-то можно согреться. Это доставило сиру Джесси невероятную радость, что можно было заметить по его резко подобревшему лицу. Каранай тоже расстегнул свою промокшую одежку, чтобы поскорее ощутить тепло очага.
Стены чертога украшало несколько чуть небрежно висящих знамен, вроде тех, что виднелись над замком. Огромный каменный очаг, выложенный на иной стороне зала от входа. У него копошились слуги, подкидывая туда дрова, чтобы жар не утихал. В трубе, выводящей наверх черный дым пламени, казалось, было слышно завывание ветра.
Длинный стол посреди зала был уже накрыт небольшим набором яств, а за ним, к удивлению Эндри, сидели и другие гости. Явно прибыли сюда с теми же целями, что и сам Каранай. Встреча с королем или лордом-хранителем. И, судя по их виду, куда более знатному, Эндри не будет числиться среди гостей к Его Светлейшеству в числе первых.
Сир Кельвин, прошествовав в чертог, поглядел на спорящих о чем-то громким басом людей за столом. Джесси Редмаунта они интересовали мало и тот, спешной трусцой, направился поближе к очагу, потирая руки. Эндри же присмотрелся к гостям, сидящим по разные стороны стола, прикидывая и припоминая, знал ли он из них хоть кого-то.
– Это было в том сражении?.. – обратился с прищуром с грозной женщине напротив мужчина огромного роста с сжатыми кулаками. – Где… ледяные скалы? – голос его казался возмущенным, грохоча в чертоге. Густые длинные волосы цвета угля спадали на плечи. Борода была растрепанной и ветвистой, из жесткого, просоленного морскими ветрами, волоса.
– Да. Их посудину переломило пополам, когда стальной таран корабля моего отца, подгоняемый ветрами, ворвался ударом в их борт, – усмехнулась молодая воительница. Вся в мехах. Волосы цвета красного золота. Не рыжие, как у анваров, а отливающие металлом, густые и жесткие. В них виднелся тот же морской закал, что в черной бороде гиганта. Железная кольчуга, натертые кожаные перчатки и плащ всех цветов радуги. Ах, так к королю пожаловали гости с северных марок?
– Быть того не может. Я помню тот корабль, – чуть ли не рявкнув, возразил его гигант. – Древесина была, что твое железо! Ее не переломил бы и морской змей, даже если б захотел!
– Морской змей не железный кулак тарана! – рассмеялась молодая воительница, а следом за ней и вся ее свита. Суровые, бородатые, все в мехах и пестрящих цветах на панцирях и дублетах с плащами. Редко выдавалось видеть Эндри гостей с далеких холодных берегов. – Я слышала, что когда он проломил борт, – с молодецким задором воскликнула девица, подняв одну ладонь и со всей дури врезав в нее вторым кулаком, изображая, видимо, корабельный таран, – щепы в воздух влетело столько, что она сыпалась на палубы, словно дождь, пока шло сражение!
– Брехня! – стукнул кулаком по столу гигант. В его говоре Эндри узнал фарра. Ох, неловкая вышла беседа, догадался Каранай. Многие фарры на островах не забыли войн со своими соседями. Их встречи, по обыкновению, заканчивались мордобоем в попытке смыть обиды за убийство предками друг друга. – Я лично видел это судно. Его не разломить. И команда – настоящие звери. Морские волки!
– Видать, помочил мой отец этих волков в водице, – усмехнулась все тем же звонким голосом девица, тряхнув своими волосами, подвязанными в косу.
– Чушь и вздор, это все ваше хвастовство, да пустословие, – сложив дубовые руки на груди здоровяк. – Я слышал, что сир Баркс погиб иной смертью. Что его корабль напоролся на ледяную глыбу. Только и всего.
– Да, ярл та еще глыба льда! – поддел того один из спутников девицы. Бородатый воин с огромным пузом.
– Вот уж правда! Лучше батеньку не описать! – резво ответила девка.
– Не хочешь ли ты сказать, что Баркс и погиб от его руки? – стиснул зубы здоровяк, оперившись руками о стол.
– Тут уж я не ручаюсь! – развела руками воительница. – Но точно слыхала, что половину доходяг с палубы скормили ледяному морю. А прочих порубали прежде, чем те пошли ко дну!
– Ложь! – грохот кулака гиганта снова раздался по столу. – Я помню сира Баркса, он разделал бы всех, вас, олухов, своим мечом!
– Так позови его, пусть попытается, – девушка закинула ногу на ногу, вызывающе глянув на собеседника, – быть может, он услышит твой громовой рев, Бернан, и подплывет сюда аж с морского дна! В ледяных и студеных водах, говорят, тела так коченеют, что их не трогает смертная гниль! И покойнички так и болтаются под льдом, как новенькие!
– Ах ты глупая девка! – рявкнул здоровяк. – Кто-ж вовсе додумался пускать баб на судно.
– Встреть ты мое «бабово» судно в морском бою, Бернан, твоя жалка кляча тоже разлетелась бы надвое, когда я направила бы в нее свой корабль, – да, они такие, эти суровые женщины с севера. Много ходило о них сказаний. Правдивых, и не очень. Эндри эта вызывающая уверенность женщины казалась привлекательной. Он потер пояс на своем животе.
– Лучше бы тебе не встречаться с моими ребятами в бою. А уж тем более со мной, – гигант взял смачный кусок жареной козлятины с тарелки рядом и одним укусом желтоватых кривых зубов оторвал от него часть, принявшись жевать, – мой меч уже многим отделил башку от шеи. А твои волосы уж больно красивы, что насаживать их на копье. Побереги себя для какого мужика, Ассе.
Кельвин Стонфист, подойдя к ним ближе, подхватил со стола пустую чашу, а следом наполнил ее вином из медного графина. Спорящие тут же обратили взор на него.
