– Если и женщины ваши сражаются, что мужчины, нет смысла спрашивать, почему островные люди считают вас грозными соперниками, – слегка тихо, но все же четко, сказала Тамиран.
– Естественно, ведь мои братья и сестры сумели напомнить им, что на любую силу, даже если она смогла отвоевать себе корону, найдется всегда сила поболее, – гордо приподняла подбородок Кира. – Даже грозного кита на море может перекусить пополам левиафан.
– С таким успехом вы и сами могли бы стать королевой, – пустила смешок Тамиран, – раз только воинская удаль решает, на чьей голове будет держаться корона.
Леди Кира странно покосилась на нее, с прищуром глядя на Тамиран.
– Вы, видимо, плохо знакомы с религиозными обычаями наших дражайших почитателей пророчицы Заранны, огня и волшебной короны, – голос ее тоже прозвучал тихо. – У нас на севере нет Часовен Очага и большинство моих братьев сохранили веру предков. Однако даже мне известно, что нельзя просто так… претендовать на Лучезарную-то корону.
– Однако вы, каким-то чудом, сестра принца и племянница короля, – язвительно бросила Шайхани, пожав плечами. – Может я и впрямь воспитана в чуждом для этих земель обычае, но, поверьте, я с Дейвиеном, моим дражайшим сиром, объездила долины и северные побережья вдоволь. Я много что слышала о Лучезарной короне, Мьорах и короле Гавейне в частности, леди Кира, – теперь она говорила уже почти шепотом.
– Вы все же их далеких краев, леди Тамиран и… – замялась она.
– Я выгляжу непривычно для здешних дам, верю в иные истины и молюсь иначе, чем они. Как и вы, леди Кира, верно? – улыбнулась она ей краями губ. – Так чем же мы с вами отличаемся для них, этих арвейдских господ?
– Холодный лед севера и удушливо жаркий юг – две стороны, безусловно, далекие от Арвейдиана, однако, мы с вами не схожи, – с этим Тамиран не могла спорить. Кира из Нёрдвастта была ничем на нее не похожа. Черные локоны Тамиран отличались густым цветом ночи даже не фоне ее темных волос, как и черные ее глаза. Оливковая кожа Шайхани едва ли была схожа с потертым и закаленным ветрами севера лицом леди Киры из Нёрдвастта, но… Тамиран Шайхани знала, что северянка чувствует здесь то же, что и она сама. И как бы она не отрицала, этого не изменить.
– Безусловно, миледи, мы с вами что радужный холодный день против ночи, озаряемой прекрасной луной, – слегка грустно улыбнулась она ей, на этот раз без издевки. – Но в этом краю мы делим одну и ту же долю, что две стороны серебристой монетки.
– Какую же долю? – для приличия спросила Кира у Тамиран, хотя, конечно, и сама прекрасно это понимала.
– Мы всегда будем здесь чужими, – сказала она леди Кире.
Озаренная луной
С правым словом на устахИль в песках, гоним и наг,И с клинком, врага разя,Вечность защитит тебя.Вечность – в ней сияет свет,Путеводных лун завет,Смерти нет, есть только миг,Тот, что грешник не постиг.Холод и забвенье ждет,Кто заветам предпочтет,Грязь и похоть, ложь и тлен,Не склонит пред ней колен.В ваш последний,Смертный час,Вечность лишь согреет вас.Апокрифы, «Наставление», перевод ан-Фахриса, поэтическое переложение на стихи Люпиниона
Только громкие возгласы дяди и брата нарушали скорбное молчание наступающей ночи, в которое погрузилось родовое поместье. Аайя, в безмолвном ожидании, стояла в коридоре, через окошко глядя на собирающуюся во дворе процессию. Ее тонкие пальчики взволнованно перебирали жемчужные четки. На лицах служанок и стражников читалось горе, возмущение, утрата, вина и негодование с ненавистью. Все они сегодня облачены в черный траур, как и сама Аайя. Шелк цвета ночи без украшений, иная одежда показалась девушке неуместной для похорон.
Леди Тарьям, облачившаяся в черный платок, расшитый золотом, пыталась уговорить ее надеть что-то достойное положению ее семьи, но Аайя наотрез отказывалась. Украшения нужны для свадеб и торжеств, а проводы покойного в Вечность неподобающее для побрякушек место. Леди Джесайя тоже удивилась тому, каким простым шелком покрыла голову девочка, но настаивать не стала. Третья жена отца любила платья и серебро под цвет своих глаз, но для такого случая соизволила сменить их на черные шелка и даже правильно повязала платок, убрав под него свои прелестные белесые арвейдские волосы, как у Ницы. Сама же ее сестра с неохотой подвязала прическу под капюшон и вместо черного, облачена была в темно-синий бархат, расшитый золотом. Она держалась в тени, подальше от глаз отца, где этот цвет казался скорее черным, так как не намеревалась облачаться в простые, темные покрывала.
– Надень хотя бы эту красоту, – настойчиво нацепила Аайе на шею подаренный кулончик полумесяца сестра, – провожать человека в последний путь нужно с достоинством.
Аайе не хотелось спорить с Ницаях и она сделала вид, что кулончик из лунного хрусталя устраивает ее, как единственное украшение. Однако, когда Ница удалилась и в комнату к ней вошла мать, Аайя спешно спрятала украшение под воротником, чтобы его не было видно. Поначалу холод хрусталя и цепочки, коснувшийся кожи, был неприятен, но вскоре пропал. Хашнай Шайхани похвалила ее за скромность в одеянии и, прочитав молитву и поцеловав дочь в лоб, осталась в детской с юной Хаям и Хадимом. Матерь чувствовала себя неважно и ноги подкашивались под ней после долгого богослужения и отец добросердечно позволил ей остаться с детьми в поместье, чтобы следить за состоянием Хадима и не идти в процессии к кладбищу мечей и щитов. Аайя же, несмотря на юный возраст, вызвалась сопроводить всех остальных на похороны Нарима. Из всех присутствующих она больше прочих знала молитвы наизусть.
Из-за приоткрытых дверей в коридоре, ведущих к отцовским покоям, доносились мужские возгласы и обсуждения. Все домочадцы итак были облачены трауром, а весть, которую Тайал привез сегодня, когда солнечный диск еще стоял над горизонтом, и без того обратила некоторых ее родичей в ярость. Тай что-то тихо сообщил дяде, но Аайя, даже издали глянув в приоткрытую дверь, не смогла понять, встревожен он или в негодовании.
– Так с чего произошла эта стычка у реки? – через плечо глянул на дядю отец, явно не в восторге от новостей в такой горький час.
– Несколько общинных мудрецов заявили, что видели анваров, разъезжавших рядом с поселеньем ночью. И мужчины пустились разъяснять отношения с ближайшими крестьянами, – тяжелым голосом доложил Саиф Шайхани. – Говорят, они пустили в ход палки с камнями, но окромя ушибов и побоев дело не дошло, стража Шеппа разогнала беспорядок.
– Кто пропал? – задумчиво нахмурился отец.
– В этот раз молодая девушка, – пояснил Тайал. – Говорят, она отправилась загонять скот в стойла, и не вернулась.
– Скот в стойла? Кто же в семье отпустил ее к ночи ближе? – хмыкнул Яхир. – А уж не блудница ли эта пропащая девка?
– Не спеши с выводами, Яхир, – постарался урезонить его господин Раид.
– Соляр еще светил, когда она ушла, – пояснил Тай. – Поначалу, семья и их односельчане пытались искать ее вдоль рек, но она не вернулась и отец девушки явился к нам с тревожной вестью. Они боятся, что та убита.
– Среди народа поговаривают, что это милоняне, скрывающиеся в городе, крадут детей и женщин, чтобы принести их в кровавую жертву безбожным старухам, – пожал плечами дядя Саиф.
– В народе уже нашли виноватых, верно? – грустно хмыкнул отец.
– Кто знает, так ли они не правы, отец. Милоняне издревле ненавидят нас, как ненавидели они Ицхиль за то, что она несла истину в… – начал было Яхир, однако отец легонько стукнул тростью о пол и он замолчал.
– Нам стоит отправить смелых мужей охранять поселения, – сказал свое слово господин Раид. – Дай им верных коней, Саиф. Пускай ночь через две несколько отрядов сменяют друг друга, патрулируя окрестности житниц и рек. Нельзя допустить, чтобы в праведном гневе они бросались на чужих крестьян, – устало сказал он.
– Дядя, не допускаете ли вы мысль, что наши… соседи… – процедил Тай.
– Вы полагаете, Каранай лишился рассудка? – прищурился отец.
– По его приказу это может быть или нет, за свою чернь рыжий червяк сам в ответе! – бросил господину Раиду его сын.
– Это может быть и чистая случайность… Пару лет назад, какой-то юнец сам упал в реку и утоп. Может и здесь та же беда, – пожал плечами Тайал, раздумывая. – Мы не можем обвинять анваров без доказательств.
– Их ублюдок убил Нарима. Это ли не доказательство?! – грозно прошипел дядя, сжав свои мощные дубовые кулаки.
– Вот-вот, кто знает, а не анварская ли это мразь? – выдавил в привычном гневном тоне Яхир, тряхнув своими белокурыми с серым, будто пепел, волосами. – Их гнилое нутро на все способно!
– Твой дядя уже сообщил лорду Шеппу о пропаже простолюдин. Если он соизволит сдержать свое слово и отправить городскую стражу на поиски, правда вскроется, – тихо сказал отец, потирая в руках трость.
– Если эта жирная туша вовсе сможет встать с кресла, мы должны еще и ждать его соизволения?! – одернул руками Яхир. – Эти горные выродки, Каранаи, наверняка решили пролить кровь наших братьев и…
– Не спеши судить других так рьяно, сын мой, – обратился к нему Раид Шайхани, – всех нас рассудят по делам нашим.
– И долго ли нам ждать этого суда? – стиснул зубы Яхир, но, сделав глубокий вдох, поубавил тон, устыдившись перед отцом.
– У тебя есть вечность, чтобы его обождать, – тихо ответил отец. – Тайал, сообщи, что мы сейчас выедем. Пускай готовят лошадей.
– Как скажете, дядя, – поклонился он Раиду Шайхани, выходя из дверей в коридор, где легонько витал запах благовоний, привезенных им в подарок от дяди Линерия сестре, которые скопец уже разжег по всему дому.
Завидев ожидающую неподалеку Аайю, он тут же обратил к ней взгляд, подойдя ближе и кивнув ей. Она приветственно поклонилась Тайалу.
– Я думал, ты уже внизу. Мы сейчас выезжаем, – сказал он ей.
– Матушка повелела мне сказать отцу, что она согласилась остаться с Хадимом и Хаям, пока мы отбудем, – сообщила ему Аайя, опуская глаза.
– Не беспокойся, твой отец знает, что госпоже Хашнай сегодня нездоровится, – успокоил ее Тайал. – Пойдем на свежий воздух, звездочка, сегодня ночь, кажется, жарче, чем обычно.
Тайал был прав, воздух казался затхлым и удушливым, хотя солнце и не пекло сегодня сильнее обычного. Однако от духоты уже пульсировали виски и в голове отдавало болезненное эхо.
– Что случилось с девушкой у приречья? – кротко обратила вопрос к кузену Аайя. – Леди Джесайя и господа Тарьям тоже беспокоятся. Они боятся, что там может быть небезопасно. Ница сказала, что анвары…
– Ты наслушалась сестры, или специально стояла под дверью отцовского покоя, чтобы будоражить рассудок пугающими вестями? – с неким шутливым порицанием сказал Тайал, однако Аайя все равно покраснела и опустила руки, начав перебирать четки.
– Простите. Я не хотела, – тихо прошептала она.
– Незачем юной девушке слушать эти речи и забивать ими голову, звездочка, – обратился к ней Тайал, перебирая пальцами по эфесу меча. – Позволь мужчинам разобраться в таких темных делах.
Во дворе их ожидали прислуга и стражники, устало опирающиеся на копья. В последнее время они почти не спали. Дядя Саиф боялся, что кто-то из анваров может попытаться проникнуть в поместье ближе к ночи. Тайал приказал им седлать лошадей. Обычно, стража не требовалась на похоронах, священном таинстве провожания человека в Вечность, где воин Ицхиль будет ждать своего воскресения, но в эти смутные времена, когда люди безбожно позволяли себе проливать кровь у священных берегов Ицхиль Хвироа, даже в таком смиренном деле семья боялась отправляться без охраны. Это тяжко тревожило душу Аайи. Когда она была маленькой и мать водила ее за руку в лунарий, обычно с ними отправлялся только отец или дядя, а позже – брат, когда подрос. Теперь же на священной земле нельзя было ступить без охраны и это было дурным знаком для каждого добропорядочного праведника.
Тело Нарима обернули в расшитое серебром похоронное полотно с головы до пят и обвязали тремя лентами в цвет трех лун. Зеленую, синюю и красную. Каждая из лент была украшена цитатами из Саийицавы на красивом древнем языке Сор’Навира. Плавные и ветвящиеся письмена, словно извивающиеся кудряшки пенного прибоя. Древний язык во многом стерся из памяти людей и лишь истинные богословы знали многие его диалекты и написания в точности. Аайя и сама умела читать на сор’йире, хотя и давалось ей это с некоторым трудом. Однако, цитату с ленточек, обвязывающих усопшего, она перевела без особого усердия.
«Вечность во мне, а я в Вечности». Древние и каждому из детей Ицы известные слова. В них таилась бесконечная мудрость, передаваемая из поколения в поколение предками потомкам. Наставление и обещание, что нет страха перед смертью, поскольку смерть – всего лишь песчинка в огромной пустыне Вечности. Капля в реке, зовущейся мирозданием. И в условный час, завещанный древним, как записано в Апокрифах, смерть утратит свою силу и каждый праведник воскреснет, чтобы послужить воинству под началом Дочери Луны еще один раз и навсегда вписать свое имя в незримое смертному течение Вечности.
Стража поприветствовала Тайала и спешно отправилась выполнять его поручение. Кузен ее остановился у полотна, на которое уложили обернутое тело Нарима и с каменным лицом смотрел на теряющиеся под слоями ткани человеческие очертания. Перед погребением по обычаю над телом три дня несут бдение и читают молитвы в лунарии, однако, ужасная солнечная жара иногда достигает человека первее погребения и потому почившего принято смазывать особыми маслами, чтобы запах смерти не коснулся его. Но Соляр в последние дни стоял так настойчиво, что даже запах масел медленно, но верно уступал тлетворному аромату смерти и стоило Аайе выйти во двор, как ее легких тут же коснулся сжимающий нутро покойный запах.
Слуги не подавали этому вида, но по скривившимся губам Тая было видно, что и его воротит от тленных паров, поднимающихся в воздух. Ее родственницы тоже это ощущали и потому держались поодаль. У ворот рядом, где прислуга подводила коней, стояли две прочие супруги господина Раида Шайхани и Ница. Леди Джесайя выбрала те же темно-синие тона, в которые облачилась ее дочь. Заметив вышедшую Аайю и Тайала, женщины устало направились ближе. Они тоже провели ночи в молитве и под глазами Ницаях, и госпожи Тарьям с леди Джесайей зияли мешки от недосыпа.
Госпожа Тарьям, облаченная в черное с золотом, выглядела взволнованно. Она не любила покидать дом, поскольку переживала за Хадима больше прочих членов семьи. Кровные узы связывали их всех, но известно, что самые крепкие узы сковывают мать со своим дитем. И за болезненного сына леди Тарьям, вторая из жен отца, переживала всем сердцем, как переживала бы и каждая мать. Для нее Хадим был особенным дитем, шансом искупить порок, который навлекла на нее перед господином Раидом их первая дочь.
На небе стоял ИцРоан и синие лучи, густым и глубоким морским светом ниспадали на двор поместья. В их сиянии одеяния леди Джесайи и ее дочери действительно казались темнее, чем были на самом деле. Аайя подняла глаза к небу, глядя на силуэт луны среди огоньков-звезд. ИцРоан это хороший знак. Спокойная луна. Умеренная. Уйти в Вечность, ожидая новой жизни под ИцРоаном было достойным концом.
– Я думала, ты останешься с матерью, Аайя, – оглядела ее госпожа Тарьям.
– Нет, я отправлюсь со всеми, – ответила ей девушка.
– Ты еще ребенок, – коснулась пальцами подбородка леди Джесайя. – Вовсе необязательно дитю присутствовать в таком скорбном ритуале.
– В смерти нет скорби, – покачала головой Аайя. – Она мимолетна перед ликом Вечности, – так учили ее тексты Саийицавы. Это явно удивило третью жену отца, но леди Джесайя не стала ей перечить.
– Дети растут, – сказал свое слово Тайал. – Я тоже помню Аайю еще совсем малюткой, но и ей предстоит стать женщиной. Нет смысла ограждать юный ум от реальности жизни. Все мы столкнемся со смертью… так или иначе, – вздохнул Тай, глядя на тело Нарима у их ног.
Отец явился чуть погодя, не задержавшись. Он осторожно переставлял трость по ступеням, пока Гиацинт, беззвучно переступая с ноги на ногу, шагал за ним. Яхир и дядя Саиф шли следом, покашиваясь на евнуха.
– Уверяю, вам стоит отправиться в седле, господин Раид, – мягким голосом с хриплыми нотками, словно кто-то скребется у него в горле, убеждал отца оскопленный прислужник. – Не рискуйте больными ногами, пытаясь следовать пустому пути…
– Замолчи, Гиацинт, – оборвал его отец, ступив во двор.
– Ваш верный слуга не желал вас обидеть, – поклонился скопец, – однако, я беспокоюсь за ваше самочувствие.
– Тебе сказали молчать, – выдавил ему в лицо Яхир, проходя мимо.
Брат нес в руках обернутый в кожу ритуальный клинок для похорон, а дядя, следующий за ним, выносил посеребренный щит, остановившись у арки дверей, выходящих во двор, где журчал водяной источник.
– Кони готовы, дядюшка, – сообщил отцу Тайал, указывая на подведенных слугами кобыл. Он тоже надеялся, что господин Раид поедет верхом, но отец в своей праведности был непреклонен и прошел мимо лошади, остановившись у тела Нарима.
– Кто бы мог подумать, что мы будем его хоронить… – процедил Саиф, глядя на мертвеца и, судя по насупившимся бровям, учуяв его запах.
– Я даю вам слово, дядя, кровь Нарима будет смыта, как подобает обычай, кровью его убийц! – потирая в руках ножны похоронного меча, обратился Яхир к Саифу Шайхани, обеими руками держащему щит.
– Поди ближе, сын мой, – махнул ему рукой господин Раид.
– Отец?.. – чуть опешив сделал к нему шаг брат. Жилистая, худощавая рука главы семейства тут же схватила его за воротник и одернула к себе. Яхир качнулся, но устоял на ногах. Отец принюхался и с прищуром покосился на наследника, отпустив его от себя.
– От тебя несет вином, Яхир, – процедил Раид Шайхани.
– Но, батюшка… я… – замялся старший ее брат.
– Не открывай рта на обычай, коли сам падок на этот яд, – тихо, но грозно, вымолвил отец. – Хмельной язык развязывает дорогу дурному слову, но обратно ты его не воротишь. Попомни мои слова, они пригодятся тебе в те дни, когда вы также проводите навстречу вечной жизни меня самого, – он пошагал вперед, стуча тростью по мраморным дорожкам внутреннего сада поместья и Яхир, тяжело вздохнув, не посмел ему перечить.
– Ницаях, тебе стоило облачиться скромнее, – бросил на сестру грубый взгляд Яхир. Они вдвоем были детьми леди Джесайи, но кроме арвейдских волос, продолговатых лиц и серебряного блеска в глазах мало чем походили друг на друга. Как внешностью, так и характером. – И тебе, матушка, тоже следует преподать ей пример. Ты же замужняя женщина.
Этот укор в свою сторону от сына явно не понравился леди Джесайе.
– Если того потребует мой господин-муж, я сменю платья, Яхир, – довольно строго обратилась к нему женщина. Ее глаза недовольно блеснули.
– И то верно, коли это будет не нравится моему будущему мужу, я обязательно сменю шелка на черные покрывала. – Ницаях чуть было не позволила себе улыбку. – Как жаль, что мы не можем спросить это дитя по ту сторону Полумесяца, как ему одежды его нареченной супруги, – тряхнула она платьями перед Яхиром, словно бросая ему вызов. Тот лишь оглянулся на отца, ища поддержки в укрощении строптивых дам из восточных арвейдов, чья кровь текла и в нем самом, но не нашел эту проблему привлекающей отцовское внимание и с тяжестью сдержал упреки.
Пока присутствующие выстраивались рядами и седлали коней, отец прошел в начало процессии, остановившись рядом с Аайей и поглядев на нее. Лицо господина Раида омрачала всепоглощающая усталость. Многие говорили, что глава семейства Шайхани выглядит старше своих лет. Но, в памяти Аайи, отец, казалось, всегда был таким. С сединой в волосах, тяжелыми веками над уставшими глазами, бородкой и морщинами.
– Отец, – поклонила ему голову девушка, смиренно опустив взор, как было принято в разговоре со старшим и мужчиной, – надеюсь, вам передали…
– Я знаю, что твоя мать остается в детской, Аайя, не переживай, – положил руку ей на плечо Раид Шайхани. – Ты точно отправишься с нами, или останешься с матерью? Ты долго не спала, дочь моя.
– У всех нас еще будет время для сна, – ответила она, сложив руки у пояса.
– Как скажешь, Аайя… – он погладил ее по покрытой голове. Голос отца казался уставшим и хриплым. Он тоже давно не спал. Оглянувшись на стражу, поднимающую полотно, на котором лежало тело Нарима, господин Раид вновь пригляделся к Аайе. – Не боишься мертвых, дочь моя? – отец вновь нежно опустил руку ей на плечо.
– Какой мне толк пугаться мертвых, коли смерти нет? – ответила Аайя глядя в усталые глаза отца и замечая блеск седины, проедающей его волосы, отчетливей чем обычно, в падающем лунном свете.
– Многим юным девушкам стоило бы взять с тебя пример, – кивнул он.
Они выдвинулись следом за отцом, шагающим впереди, как самым старшим и главным, среди семьи. Позади него шли леди Джесайя и госпожа Тарьям, которым Ница вручила четки из дерева и ракушек. Аайя же почти всегда носила с собой собственные круглые и ровные жемчужинки. Дорогие и прекрасные, их подарил ей отец, зная, как часто она молится. По бокам от них выстроились на конях отцовские стражи с копьями, впереди которых выехал Тайал, не спускавший руки со своего длинного рыцарского меча. Ему предстояло скакать первым и отвечать за их безопасность. Тай облачился в черный камзол, подобающий трауру процессии, но все знали, что под ним кузен ее надел кольчугу. Неспокойные времена, неспокойные думы. Это действительно печалило Аайю. Позади мужчин, несущих тело Нарима, с мечом и щитом, шли Яхир и дядя Саиф. Завершали их шествие еще несколько конных стражей с мечами и пиками. Тай выехал вперед из ворот поместья и оглянувшись, кивнул отцу и следующей за ним семье.
Путь вдоль благодатных вод, текущих по этим рекам им предстоял не самый близкий. Кладбище мечей и щитов находилось поодаль от поместья, жилищ простого люда и уж тем более города. На этом настоял сам владыка земли, лорд Уальдмар. Их безбожные соседи, как и в общем-то, все зараннийцы, сжигали трупы своих мертвых на кострах и, как поговаривал Яхир, плясали вокруг них, пока те горят. Сами мысли о том, чтобы предать тело погибшего огню, вызывали у Аайи дрожь и смятение. Как могут они самостоятельно отдавать пламени своих близких, не давая им и шанса на новую жизнь? Как можно быть столь жестоким, чтобы отправлять трупы в костер? Короткой молитвой девушка отогнала эти черные мысли из головы, подальше от своей души и сердца. Как же далеки бывают люди от истины…
Ниспадающие синие лучи, блеск которых отражался в реке, делали течение Ицхиль Хвироа похожим на струящийся поток света луны, облеченный в плоть. Реки, несущие воду, для почвы и земли сравнимы с жилами, по которым течет кровь. Когда на небе стоит ИцХви, окрашивая воду в красный цвет, это особо впечатляет. Аайя, когда на небе стояла красная луна, вспоминала истории из писания о том, как Ицхиль встретила врагов на реке и в бесстрашном самопожертвовании сражения окропила воду своей кровью, принеся с собой победу. Такого самопожертвования ради веры Вечность ждала от каждого своего творения и каждый достойный из воинов Ицхиль не пожалел бы себя ради бесконечной ее благосклонности.
И пускай Нарим пал в какой-то суматошной уличной перепалке, он все еще был творением Вечности, потомком Ицы и воином Ицхиль. И не Аайе судить его. Скорбные лица людей вокруг нагоняли на нее тяжкое ощущение, но девушка не поддавалась горю и смятению. В обещанный час эта смерть перестанет иметь какое-либо значение. Каждому верному воину Ицхиль обещан этот шанс послужить Вечности еще один раз.
Прохладный ночной ветер казался исцеляющим после палящего солнечного дня, проведенного в молитве. Однако, в голове все еще мутило и ощущалась какая-то свинцовая тяжесть. Девушка старалась не обращать на это внимание, но звон в висках не уступал, а то и становился громче. Благо, тихие молитвы идущих рядом родичей отвлекали ее от этого помутнения.
– Веди нас вечный лунный свет, мы ждем, мы знаем – смерти нет… – каждый шептал молитву тихо, но, сплетаясь в ночи, голоса звучали громче, словно раздающееся под сводами мира эхо.
В голове ее эхо это звучало даже более отчетливо, словно череп был колоколом, а каждый звук, раздававшийся вокруг, отдавал в нем звоном. Это было от недосыпа, говорила ей мать. Леди Хашнай тоже страдала головной болью после тяжелых богослужений ночами. Но это ничего, убеждала мать. Боли не стоит бояться, как и смерти. Боль мимолетна, а жизнь – вечна. Веря матери, девушка сделала глубокий глоток бриза, подувшего со стороны реки. Аайя думала, что свежий ночной воздух, несущий речную прохладу, поубавит головную боль, но та не отступала, а, казалось, стала только сильнее, словно гудела изнутри.
Полыхающий в ночи свет Перста далеко в Срединном море виднелся особенно ярко в ночной мгле на фоне звезд, словно зарево огромного пожара, достающее языком пламени до самых небес. Отсюда он был слишком далеко, чтобы видеть основание Перста воочию, но огненный столп, тонкой ниточкой прорезавший морской горизонт вдалеке, всегда бросался в глаза. Аайя иногда представляла, как выглядят Персты Сотворения вблизи. Наверняка, как на дядином сефидском ковре. Еще одна демонстрация чудес, порожденных миром Вечности.
Заглядываясь в молитве за горизонт, она и не заметила, как их процессия уже подобралась к месту захоронения. И только, когда Аайя обратила на это внимание, она еще сильнее ощутила, как болят от пройденного пути ее ступни и как раскалывается голова от звенящего гула.
Мечи и щиты, возложенные вдаль на могилах умерших, сияли в свете ИцРоан, отливая голубым. Некоторые стражники во главе с Тайалом проехали вперед, оглядывая окрестности, но опасности рядом не было. Аайя была рада, что тревоги близких не оправдались и никто не нарушит обряда. Вечность всегда хранит своих творений, как завещано потомкам Ицы.
Простолюдины, поклоняясь, уступали дорогу процессии. Несколько их глинобитных хибарок стояли поодаль от кладбища мечей и щитов с разных сторон. Обычно неподалеку селились старики или вдовы, которых семьи не удерживали у житниц. Чаще всего некоторые из них надзирали за местами похорон, чтобы гнусные расхитители могил не воровали уложенное над покойными оружие. Несколько лет назад они опять схватились с анварскими крестьянами, когда увидели, что с кладбища пропадают железные мечи и, чуть более редкие, кованные щиты. Их соседей обвиняли в осквернении захоронений, но доказательств, что это были анвары, так и не нашли. Но, на всякий случай, лорд Шепп выставил у кладбища постоянный дозор в пару копейщиков, а отец, переживая за судьбу мертвецов чуть больше, добавил к ним еще несколько своих людей. С тех пор никто не осмеливался воровать с кладбища оружие.
Эта традиция зародилась тогда, когда Ицхиль, Дочь Полных Лун, впервые хоронила своих павших соратников. Она знала, что в назначенный срок ее верным последователям пригодится оружие и каждый, будь то мужчина или женщина, сможет держать щит или клинок во славу Вечности, когда придет час послужить в воинстве Лунной Дочери вновь.
Зажиточные праведники, сродни отцу, знаменовали могилу дорогой сталью и прочным железом для меча и щита. Простолюдины оставляли, обычно простой, выкованный специально для похорон, железный клинок и прочный дубовый, зачастую покрытый сыромятной кожей, щит. Нищие и бедняки довольствовались имитацией оружие из дерева, оборачивая его тряпками, словно в ножны, не имея возможности дать мертвому настоящие клинки. Со временем дерево сохло и гнило, кожа раскладывалась и даже некоторый метал покрывала коррозия. Потому предпочтительным считалось следить за могилами и менять павшему родичу, ожидавшему вечной жизни, его посмертные щит и клинок.
Отец, по дядиной просьбе, выбрал лучшую сталь и железо, обработанную так, чтобы время не имело над ним сильной власти. Но Аайя знала, что мгновения, которыми будут те года и десятки лет, за которые этот металл не возьмет ржавчина, едва ли будут заметны для Вечности. Именно за тем смертным детям Ицы настояло следить за захоронениями. Но, к сожалению, проходя мимо старых и заброшенных могил, девушка видела, что многие мечи проела ржавчина, а от щитов из дерева и кожи оставались лишь окованные железные части да щепки. Некоторые родственники умерших могли и сами уже покоиться в земле, не оставив наследников, готовых следить за могилами. Это печалило. Иногда старосты и мудрецы из поселений собирали медных грошей или серебряников на то, чтобы закупить для некоторых могил новых клинков или сбить щит, но со временем количество мертвых в земле росло, и обслуживать все могилы не выходило. Отец иногда подсоблял простолюдинам, выделяя помощников или монет на это доброе дело, но и их не хватало на столько широкий могильник.
Люди отца поднесли тело покойного к заготовленной для него могиле, которую вызвались вырыть несколько крепких селян, знакомых с Наримом, когда-то помогавшим им. Почва здесь, поодаль от рек, была песчаной и каменистой, однако это не мешало выкопать в ней могилу. Обходя место упокоения с разных сторон, они расступались, освобождая проход для мужчин, опускающих тело Нарима в землю. Молитва присутствующих стала громче, когда покойного стали закапывать.
– …где согрешили – нас прости, утрату с болью отпусти, и время обернувши вспять, дай послужить тебе опять, – синева лучей серебрилась по песку, которым засыпали тело покойного.
Ее родичи тоже принялись помогать и, взявшись за лопаты, дядя Саиф и спешившийся с лошади Тай, довершили со стражниками могилу, утрамбовывая камень, землю и песок в небольшую насыпь на месте, где еще мгновение назад лежал в земле их собрат по вере. Дядя, тяжело вздохнув, взял в руку горсть земли с песком, потирая ее между пальцев.
– Достойный в мимолетной жизни, он будет достойным и в вечной, – тяжело произнес Саиф Шайхани, осыпав землей могилу.
– Вечность запомнит тебя, и мы не забудем, – тихо сказал Тайал.
– И пускай твои убийцы навеки живут в страхе за то, что сотворили, – с горечью выдавил Яхир, обнажая серебрящийся в лучах ИцРоана похоронный клинок и резким движением вогнав его в землю у изголовья могилы, – тебе не придется ждать долго, прежде чем поквитаться с ними лично…
Отец, тяжелым взглядом покосился на старшего своего сына, но ничего не сказал. Подступив ближе, опираясь на свою трость, он встал над могилой Нарима и, сделав глубокий вдох, сказал последнее напутствие.
– Вечность в каждом ее творении и ты навеки пребудешь в Вечности, – хриплый и усталый голос отца был едва слышен, словно его уносит ветер. Дядя Саиф, поклонившись брату, возложил у могилы начищенный до блеска похоронный щит, в котором отражались звезды и синяя луна с небосвода. Аайя на мгновение задержала на нем взгляд, подняв следом глаза на небо. Вечность глядела на них своими иссиня-темными очами.
Путь назад ей позволили проделать верхом, как и отцу с двумя его женами. Раид Шайхани с трудом держался на ногах после такого долгого пути, однако, как истинный праведник, отец ее превозмог мирскую боль и прошел последний земной путь с покойным, провожая его. Она не могла не гордится им. Даже ее, казалось, молодые ноги, дрожали от долгой ходьбы по песку и камню, какого было отцу, она не представляла. И, когда Тайал, подавая ей руку, чтобы взобраться в седло своего коня, помог Аайе усесться, она ощутила мимолетное, но такое страшно сладкое живое наслаждение от того, что путь назад не придется преодолевать болящими ногами.
Голова все равно пульсировала болью от напряжения и каждый цокот копыт лошади по камням отдавался в ней звоном. Девушка старалась не показывать этого, однако, иногда, не могла не скривить лицо в болезненной гримасе, когда виски и затылок вновь раздавались ударами по всему телу. Дома она, кое-как, добралась до кровати в детской, где уже тихо сопели уложенные матерью Хаям и Хадим. Она постаралась лечь, не разбудив их.
Аайя ерзала на перинах, не в силах унять дрожь. Так она устала. Ноги и плечи болели, но более прочего раскалывалась голова. Она читала молитву в просьбе избавления от краткой боли, но звонкий гул не прекращался. Аайя принялась потирать виски и постаралась лечь удобнее, но помогло это не сильно. Луна уже убывала, готовясь уступить место солнечным лучам, взбирающимся из-за горизонта, когда девушке удалось заснуть. Но даже во сне боль ей не уступала и бередила голову. Звон перетекал в холодный и скрипящий звук, преображался в шелест воды ручьев и рек и наконец, разразился хрустом ломающегося дерева и треском полыхающего огня. Аайя в поту проснулась, ощущая, как болят от недосыпа глаза. Занимался рассвет, а она чувствовала себя так, словно не спала целую вечность.
Щедрый брат
По бурным валам шхуна вьется,«Морскою шлюхою» зовется,Команда сплошь на ней одна,Все чья-то дочерь иль жена!Был белоснежный тот причалПоэт белесый нас встречал,Красивым был арвейдский мальчикЖаль что кинжал-то его с пальчик.Видала «Шлюха» все моря,везде бросала якоря,но вот такого мужикани разу не встречала!А рыцарь с каменных холмовУж рваться к бою был готов,Но больно долго меч точил,Меня бедняга утомил.Видала «Шлюха» все моря,везде бросала якоря,но вот такого мужикани разу не встречала!А на восточных берегахОдни лишь луны на стягах,И как снастями не трясла,Их скимитаров так и не увидела.Видала «Шлюха» все моря,везде бросала якоря,но вот такого мужикани разу не встречала!Отрывок известной портовой и моряцкой песни
– Застегни плащ подобрее! – возмущенно бросила Иринэ Каранай. – Ты слышал, как ветер гудел по ночи?! Словно боевой рог!
– Матушка! – возмутился Эндри. – Я знаю, как мне одеться!
– Давай-давай, надень чего потеплее, – погрозила ему пальцем мать. – Ишь чего удумал, еще бы голым пошел в костер!
– Вы преувеличиваете, матушка, – поправил свой камзол он. – Сегодня солнечный, добрый день. Ни чета штормовому безумию, которое бушевало тут, когда мы приплыли.
– А я сказала – одевай что потеплее. И наятни подштанники из козлиной шерсти, чтобы еще чего не отморозить! – насупилась женщина.
– Я… – хотел было возмутить Эндри Каранай, но не стал. Спорить с его матерью, госпожой Иринэ, было гиблым делом и он это помнил.
– Не пререкайся с матерью, Эндри! – прищурилась леди Каранай. – Сколько внуков уже подарил мне Ричатт? А Родди? Вот-вот, и сам подумай, Эндри… Ты еще не старик и вполне себе статен, если не смотреть на твое пузо! Какая-нибудь мудрая анварка, или, на крайний случай, долийская леди, вполне способна будет родить тебе еще детей!
– У меня уже есть дети, – застегнул свой красивый кожаный пояс на камзоле под обвисающим животом Эндри Каранай. Ему приходилось напоминать об этом так, словно мать забыла.
– Бедняжка Тия, которую ты сплавил Родди на воспитание и… этот… – вздохнула мать, с укором поглядев на среднего своего сына. Эндри часто возмущался таким заявлениям. И не любил, когда мать принимала их с братьями за все таких же малых детей. Он уже солидный мужчина, знающийся со многими знатными господами, лордами, рыцарями и, теперь, повидавший самого короля! Незачем поучать его, как жить. – Тебе нужны и наследные сыновья, Эндри. Иначе, кто же протянет ветвь твоего рода в истории?
– Тия прелестное дитя. Юная солнечная лисичка. – Эндри попытался вспомнить лицо дочери яснее этих очертаний, но уже не смог. В последний раз он видел дочь, когда ей не было и десяти лет. Озорное и улыбчивое дитятко. – Чем она хуже прочих твоих внучек? – притворно насупился он.
– И как тебе не стыдно говорить такое собственной матери?! – ворчливо нахмурила седые брови леди Иринэ. – Всех своих внуков я люблю так же ярко, как и сыновей, мне их подаривших! Тия, коль мне не изменяет память, милейшая девочка лет пяти. Была, когда в последний раз ты приводил ее мне. Но девочки, растущие без отца, имеют склонность становится не такими милыми, Эндри! – хмыкнула мать.
– Уверен, Родди не даст ей закиснуть. Там, на юге, тепло, светит Соляр, можно плескаться в этих речушках… Да и письма, которые они отправляли нигде не изливаются жалобами… – Эндри понимал, как жалко все это звучит, однако, все же не остановился. – Тия, несомненно, вырастет достойной девушкой. Она же анварка, в конце концов! Роддварт не соврет!
– Но Роддварт ее дядя. Не отец, – прищурилась леди Иринэ.
– Он тоже твой сын. И тоже, между прочим, отличный человек! Не будешь же ты спорить с этим, матушка?! – развел руками Эндри, подбирая плащ потеплее из тех, что висели в дубовом шкафу.
– Эх, Эндри-Эндри… – покачала головой женщина, поправляя свой мощный меховой плед, которым прикрывала ноги. – Иногда мне кажется, что ты остался тем же ребенком, каким и был.
– Довольно, матушка! Вы бы еще сказали это где-нибудь на замковом приеме! Это был бы стыд и позор! – махнул рукой Каранай.
– Так потому я и говорю тебе это здесь, – приподняла морщинистый палец мать, – а не на каком-то приеме! Один на один. Зачем же мне чихвостить своего сына на людях. Но это не значит, что ты должен не принимать мои слова к сведению, Эндри! Давно пора тебе найти новую жену, остепенится…
– Значит все-таки прелестной внучки тебе недостаточно! – не отступал Эндри, примерив сначала один плащ, а следом другой.
– Послушай меня, сынок, – старческий голос матери наконец стал мягким, таким, когда она говорила что-то действительно важное, – я понимаю, что ты тоскуешь по ее матери… услал дочь прочь, чтобы не вспоминать о ней… но жизнь-то продолжается, и она не вечна.
– Ма… – хотел было сгрубить Эндри Каранай, но прикусил язык. Более всего на свете, он не любил, когда кто-то припоминал ему это. Сделав глубокий вдох, он прогнал из головы образы ее синих глаз и рыжих, как его собственные, вьющихся волос, с щелчком застегнув плащ. – Это жестоко!
– Это правда, Эндри. Ты взрослый мужчина, а не мальчик, я же знаю… – опустила взгляд леди Иринэ, сложив испещренные морщинами и венами пожилые руки на коленях, – нужно научится отпускать и жить дальше…
– А чем я, по-вашему, занимаюсь, матушка? – обернулся Эндри к леди Иринэ, демонстративно взмахнув своим плащом. – Как мне? Идет?
– Главное, чтобы ты не промерз до костей, сынок, – вздохнула леди Каранай, поерзав в своем кресле. – Твой отец всегда мечтал, что его род, удостоенный чести стать знатным и лордским, разрастётся, как древесный корень в погожий день. Братья твои уже пустили ростки, а ты…
– Вы ко мне несправедливы, матушка, – поправляя свою одежку и проведя рукой по рыжей шевелюре, ответил Эндри Каранай, – я тружусь во славу отцовского рода, как могу. Иначе, послал бы меня Ричатт сюда, по столь важному поручению? – он не стал распространяться, что так и не уговорил лорда-хранителя Роллада пожаловать оспариваемые земли его старшему брату задаром. – Ни одно родовое древо, о котором мечтал наш покойный благороднейший отец милорд Эрвин, не вырастет, коль для него не будет достойной земли. Наследные вопросы, которые одарят наш род щедрыми земельными наделами, брат доверил мне. Это ли не труд на благо рода?
– Какой подвешенный у тебя язык, Эндри, – сварливо покачала головой леди Иринэ. – Пожалуй, хоть этим, наверняка гордился бы Эрвин.
– Отец наверняка будет благодарен моему труду, – сказал он матери. – И прелестный горный орел, герб нашего деда, будет почтенно реять на ветру!
– В такие моменты, ты звучишь, точь в точь, как отец. Сколько мечтательной надменности в твоих словах… – мать вновь откинулась на спинку кресла, глядя на него. Леди Иринэ была грузной, седой, уже сильно пожилой женщиной, однако, рассудок при всех годах не подводил ее. – Каждый из вас чем-то так походит на него…
– Иначе были бы мы его сыновьями? – улыбнулся Эндри. – Анварская кровь горяча и сильна. Семя рода Каранай будет жить долго.
– Да-да… – причмокнула морщинистыми сухими губами леди Иринэ. – И это тоже его слова. Как многое вы переняли у него, – голос ее вновь стал мягким. Леди Иринэ, вспоминая о муже, часто переходила на сантименты, даже тогда, когда в шутку поминала его ворчливость, вспыльчивость и горную анварскую горячую голову. – Ваш отец был человеком суровым, но одаренным. Ричатт взял от него умение махать клинком, тебе достались его сладкие речи, а Роддварту, пожалуй, его гордость и страсть. Словно бы вместо одного Эрвина Караная я подарила миру еще троих.
– И мы с братьями намерены не посрамить его имени, – горделиво поднял голову Эрвин, вспоминая отца. В памяти, каким Эндри его помнил, отец больше всего походил на Ричатта. Суровый, высокий, широкоплечий, с мощной темно-рыжей бородой в молодости и почтенной сединой, сменившей ее в преклонные годы. Грозный взгляд исподлобья и излюбленная им папаха козлиной шерсти, белая, в цвет старческой бороды.
– Уж постарайтесь, – покачала головой почтенного возраста леди Каранай.
– Так… – подхватил он мешочек с серебром, убирая его во внутренний карман за пазуху, – мне нужно спешить, матушка. В порт.
– Я помню, – кротко ответила леди Иринэ. – Не промерзни!
– Не предоставлю ветру случая, – улыбнулся ей мужчина, – не скучайте, матушка. Надеюсь, я не задержусь надолго и добуду нам корабль.
– Добудешь, как же иначе, – улыбнулась мать, потянувшись за пяльцем, иглой и красной пряжей, принявшись коротать время за вышивкой, в которой леди Иринэ знала толк поболее многих других дам.
Эндри надеялся, что не запоздает, так долго подбирая себе наряд. Сир Кельвин Стонфист пообещал им с Редмаунтом встретиться неподалеку от постоялого двора, в котором они остановились и, который, он же, посоветовал своим гостям. Каранай подозревал, что не просто так. Сир Кельвин был явно знаком с хозяином и его женой, отчего те сделали им с Редмаунтом уступок в цене комнаты за ночь. Вышло и правда выгодно, что, безусловно, не могло не радовать. Хорошо иметь знакомых, родственников, друзей и побратимов, которые могут подсобить в нужный момент. А Кельвин Стонфист, будучи сыном королевского кастеляна, знал многих здешних.
Больше всего Эндри волновало, какую цену запросят у него северные мореходы за то, что они могли бы занять место на их корабле. Он редко имел дело с северянами. А тем паче, с северянками. Их женщины были мореходами вровень с мужчинами и Каранай даже не представлял, что из всех тех слухов, ходивших о них, было правдой или хотя бы не ложью.
Закрыв за собой, мужчина набрал воздуха в грудь, собираясь с мыслями и нервно проверив, точно ли он не забыл серебро. Нет, оно было за пазухой. Постоялый двор, где они ночевали, был действительно убранным и дорогим. Сир Стонфист честно сказал, что за такую цену, которую тут у него потребуют, все будет стоить того. И Эндри был согласен. Это было лучше, чем заночевать в каком-то вшивом кабаке, полном челяди.
У дверей, переминаясь и о чем-то судача, стояли охраной Том и Тим Тонны, два бугая, которых приставил к ним охраной брат его Ричатт. Они были мощные молодцы, широкие, как шкафы, сильные, как быки, но тугие, что скорлупа заморских орехов. Завидев Эндри, Тонны тут же выпрямились.
– Господин Эндри! – выпятил грудь вперед Том.
– Милорд Каранай! – притопнул ногой Тим.
Оба они были на одно лицо и средний из сыновей леди Иринэ никогда не мог точно их отличить. Даже по характеру и сообразительности Тим и Том были примерно на одном и том же ослином уровне. Но им было не занимать верности, силы и твердости духа. Этим их ценил Ричатт и потому доверил охрану матери и брата именно им. Эндри не спорил в этим выбором.
– Я оставляю мать на вашу заботу, – с легкой серьезностью пригляделся к ним Эндри. – Вернусь, когда добуду корабль. Никого не пускайте.
– Дык кто-б еще сюда сунулся, завидев нас-то! – усмехнулся Тим.
– Любого отпугнем, как прикажете, господин Эндри! – поддакнул Том.
Покачав головой, Эндри поправил капюшон и, оставив двух этих боевых буйволов на страже, пошагал вниз по скрипучим ступенькам, исхоженным гостями постоялого двора. На нижнем этаже почти никого не было, только пьяный забулдыга дрыхнул за столом у окна и хозяйка сонно потирала кружки для эля за стойкой. Каранай не обратил на них внимания.
Скалы, на которых громоздилась королевская крепость, были видны даже отсюда. Портовый город на Грандстоуне, куда они причалили и где остановились, носил довольно звучное название Каменистый. И это ясно, почему. Берег и земля тут были сплошь из гальки да мелкого камня. На улицах никто не удосуживался положить плитку или засыпать ее чем-то. Потому ходить пешком, ездить на лошади и трястись на повозке из-за здешних дорог не доставляло никого удовольствия. Камни и есть камни.
Каменистый, вопреки тому, что являлся городом да еще и во владениях короля Мьора, был не чета не то, что Арвейдиану, а даже портовым городкам поменьше, Ишерону или Южному Арвиру. Серый, мрачный, мокрый, с чаще деревянными, нежели каменными домиками. Древесины на королевских островах было не меньше камня. Здешние леса славились крепкими дубами, березами и каштанами. Из них строили дома, но еще чаще – сбивали корабли.
На каждом острове архипелага бывала своя верфь, но на Грандстоуне, как подобает королевской земле, находились самые большие. Фарры гордились своим умением строить прочные и громоздкие корабли. В то время, как северяне чаще путешествовали и воевали на более легких, стремительных ладьях, коггах и реже на каракках. Именно в поисках последних им предстояло найти прекрасную госпожу Иду, а Эндри оставалось полагаться на то, что та еще не отплыла, как грозилась.
Ночью стояли Луны Морехода и сегодня, вероятно, их остаточный свет на ночном небе проводит их в путь. Отправляться с такой луной в плавание – значит получить высшее благословение. Моряки верили в удачу этих перетекающих лун. Верил в нее и Эндри, надеясь, что она принесет им легкий и свободный путь до Ишерона. Но луны на небе уже не виднелось, а солнце на островах фарров всегда было тусклым и словно бы не грело, но сегодня смуглые тучи дали Соляру пробиться лучами к земле и Эндри даже ощутил некоторое тепло, столь редкое на Фарровых островах.
– Погожий денек для наших скверных мест, да? – усмехнулся сир Кельвин, подтверждая его слова, когда Каранай добрался до конюшни.
– И то верно. Хорошая луна достойна доброго солнца, – кивнул ему Эндри, расправляя свой плащ и, вдохнув соленого морского воздуха, поднял глаза на Соляр, щурясь и радуясь тому, как солнечные лучи пощипывают его щеки.
– Апчхи! – разразился Джесси Редмаунт, укутавшийся в теплый шерстяной кафтан под камзолом. Он очень быстро простудился после их путешествий под ливнем и холодным островным ветром. И теперь ни солнце, ни даже добрая путеводная луна, сулящая им счастливое отплытие, его не радовали.
– Сочтем это за ваше согласие, сир Редмаунт. – Кельвин Стонфист, как и обещал, привел им пару добрых коней, чтобы его гостям не пришлось на своих двоих расхаживать по пристаням, ища корабль леди Иды под скромным и емким для северян названием «Радужный».
Несмотря на скромность города, в гавани Каменистого стояло немало кораблей. Седлав коней, они ехали вдоль пристани, где воняло рыбой и илом. Корабля, который принес их сюда, Эндри уже и не видел. Впрочем, Джесси Редмаунт сказал, что тот уже уплыл, оттого нет смысла даже пытаться его найти. Его знакомый рыцарь снова раскашлялся и зашелся чихом. Да уж, не лучшее время для того, чтобы простудиться.
– Вы знаете, где нам искать леди Иду? – обратился Редмаунт к Кельвину.
– Подозреваю, не у торговой пристани, – пожал плечами сир Стонфист и пришпорил своего коня. Эндри и Джесси поспешили за ним. Обогнув часть берега, они вышли к куда менее заполненному моряками, зато охраняемому людьми Мьора, причалу. Тут стояли на цепях боевые суда и гости его величества, понял Каранай. Оттого и стража. Леди Ида из Ассе считалась почетной гостьей короля, значит и «Радужного» нужно искать тут.
И сир Стонфист не ошибся. По гулу одетых в меха бородатых моряков, они легко увидели не слишком великий корабль госпожи Иды с поднятыми парусами, украшенными в цвет радуги, как и его борта. Северяне верили, что радуга – мост между миром смертных и миром загробным. И что по ней суровые крылатые воительницы валькиры уносят павших воинов туда.
– Я уж думала, вы забыли о моем предложении! – усмехнулась леди Ида, упершись руками в бока, когда увидела подъезжающих за Кельвином гостей.
– Мы искали вас в другой части берега, – пожал плечами Каранай.
– Что-ж, значит вам повезло, что я проспала рассветное отплытие после пары лишних чашек доброго эля, – спрыгнув с невысокого борта на причал, Ида из Ассе пошагала к ним широкими шагами. – Море сегодня поднялось, как видите. Голубая луна – добрый знак.
– Видимо, лишь по ее воле, мы с вами и не разминулись, – ответил Эндри.
– Так, ребята, что вы уши поразвесили?! – крикнула она своим морякам, остановившимся и глядящим на ее собеседников. – А ну-ка, принялись за работу! – не смея перечить женщине, моряки продолжили готовить корабль к отплытию.
Свежим утром леди Ида, и без того молодая, казалась еще более свежей и энергичной. Эндри любил таких женщин, в которых пылал жизненный огонек. Они способны были разжечь пожар в душе любого, даже самого унылого мужчины на свете. Поправляя свой плащ, изукрашенный в ту же священную для северян радугу, северянка укуталась от ветерка. Ее волосы, цвета рыжего металла, на таком, даже нежарком, солнце, приобретали оттенок меда и казались сладкими, развеваясь на ветру.
– Не думаю, что мой корабль было сложно найти, – улыбнувшись, ответила им Ида из Ассе, – но тетку мою, Ронду, будет сыскать еще проще.
– Надеюсь, вы сможете упросить вашу милую тетушку не сдирать с нас три шкуры по цене за каюту в серебре… – начал было сир Джесси, но тут же разразился кашлем и чихом. – Апчхи!
– Ох, милейший сир, море, вижу, не для вас, – усмехнулась Ида из Ассе, осматривая причальный берег. Сир Стонфист спешился, и Эндри с Редмаунтом последовали его примеру. Негоже идти за пешей женщиной верхом. – Не хворайте!
– Было-б это так легко в такую то погод… Апчхи! – утер нос рукавом тот.
Северянка, поправив свои волосы, сплетенные в тугую косу позади, спадающую на спину, пошагала вдоль пристани, рассматривая причалившие тут корабли. Торговые и военные, большинство с материка, но на приколе присутствовали и корабли из более далеких стран. Эндри видел тут пару торговых суденышек из южных полисов за Срединным морем, и даже массивный, словно огромный бочонок, корабль из Индавира-в-Лоне-Гор.
Здесь же стоял огромный двухъярусный «Гнев Владычицы Фарры». Самый большой и грозный корабль здешнего флота. Морская дева поглядела на него со смесью уважения и недоверия. Корабль был назван в честь Фарры Квиллонской, девы-воительницы, якобы отвоевавшей для своего народа эти берега в войне с колдунами, призывателями грозовых штормов. В честь своей прародительницы, ее народ и называл себя фаррами. И сказки о ней до сих пор рассказывали здесь детям на ночь больше, чем баллады о пророчице Заранне или Светоносном Соколе.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
