– Из моих уст эти предложения покажутся моему светлейшему брату корыстной попыткой развернуть компанию к очередной войне. «Пустой и глупой паранойей», как это назовет Его Светлейшее Величество, – словно с упреком в сторону царственного брата выпрыснул Мьор Роллад. – Но, если это будет прошение от… его покорных слуг, – его черные зрачки перекинулись с анвара на рыцаря и обратно, – быть может, он послушает. Быть может.
– Позвольте, милорд… – облизнул губы сир Джесси в волнении.
– Как вам будет угодно, господин хранитель, – поспешил перебить спутника Эндри. Прием у короля. Кто бы мог подумать? Этой возможности ему никак нельзя было бы упускать, как бы просто нынче он не был одет. – Если тебе, Джесси, вдруг неуютно, я справлюсь и один.
– Да уж, – переминался с ноги на ногу сир Редмаунт. – Но, нет, конечно, увидеть Его Светлейшество вновь – это честь и…
– Да, верно, честь. Но сейчас нам нужна не честь, а честность, – хмыкнул хранитель Мьор. – Вы, сир Каранай, изложите ему все то же, с той же прямотой, и может, даже прямее, чем мне. Пускай он услышит ваши опасения по этому поводу. Не мои.
– Естественно, милорд-хранитель, – поклонился Эндри.
Внутри него, конечно, сейчас начала разыгрываться буря, ничем не меньше той, что нынче бушевала, сокрушая скалы у замка ударами волн. Вот уж матушка удивится, узнав о том, как он наведался сюда. Она не была уверена, что его вовсе примет сам хранитель, уверяя, что скорее всего ему просто предложат передать документ лорду Ролладу. А теперь Каранаю предстояло подняться к самому королю. Удача? Не иначе!
Опираясь на руку сына, кастелян Стонфист явился прежде, чем полагал Эндри. Старик, зашедшись кашлем, согнувшим его в три погибели, сказал, что король согласился принять их. Это вселило в Караная еще большую надежду. Сир Кельвин повел отца обратно вниз, поближе к согреваемому чертогу, чтобы тот не студился на холоде еще больше. Направляясь к лестнице вниз барабанной башни, молодой рыцарь поглядел на Эндри, учтиво поклонившись. Каранай ответил тем же. Молодчик не обманул, даже превзошел ожидания. Поначалу ни он сам, ни сир Джесси, особо не верили в убеждения Кельвина о том, что он устроит им эту встречу.
Королевские покои находились в одной из самых больших и толстостенных башен крепости. Окна ее выходили на море. До этой части замка добираться пришлось, перебираясь вдоль внутреннего двора по крепостной стене. Внутри замка, кроме стражи, никого не было видно. Да и те ежились и ютились под крышами и навесами. Дворик казался бедным, пустоватым и заброшенным. Гром барабаном бил на горизонте, где-то позади сверкнула молния, ярким блеском прокатившись по кавалькаде волн. Плащ не спасал сира Джесси Редмаунта от того, чтобы вновь промокнуть до нитки, не успев было согреться у очага. Холодный, мерзкий дождь пробил до костей и Эндри, но он промолчал, не возмущаясь и следуя за лордом-хранителем. Тому дождь бил прямо в лицо, но Мьор Роллад и не поморщился, шествуя тяжелой походкой вдоль зубцов крепостной стены. Каранай поглядел за каменные ограждения. Где-то вдалеке у берегов виднелись корабельные суденышки, с опущенными парусами. Они покачивались и дрейфовали, невольно заставив Эндри усмехнутся, вспомнив о горячем супе и хлебной корке и пожалеть, что им вновь пришлось выбраться наружу.
Когда Джесси Редмаунт, пересиливая воющий поток ветра, захлопнул за собой дверь башни, Эндри позволил себе вздохнуть свободнее. Спасительное тепло пробежалось по коже. Рыцарь задвинул засов, чтобы штормовой ветер не отворил вход и, оперевшись на стену, тяжело дышал.
– Пресвятое пламя, ну что за погодка… – причмокнул Редмаунт, поглаживая свою промокшую бородку.
– Сегодня море явно недовольно, – кивнул хранитель Роллад.
– Не повезло тем, кто сейчас плывет по нему, – согласился Эндри.
– За мной, – выжав промокший хвост из черных волос и утерев с лица влажные капли, Мьор Роллад направился к лестнице, где стояли двое стражников, – не будем заставлять Его Величество дожидаться.
– Будем надеяться, что это все не зря, – тихо сказал сир Джесси.
– Вам стоит быть откровенно убедительным, сир Каранай, – сказал через плечо лорд-хранитель, не оборачиваясь. – Мой брат, наш светлейший государь, не внемлет, обычно, пустым мольбам.
– Я постараюсь изложить ему все в лучших красках, – поеживаясь от мокрой одежки, кивнул Эндри. – Орудовать словами, почти, что быть художником, если знаешь как!
– Художества оставьте юным дамам и арвейдским мальчишкам в их дворцах, – хмыкнул Мьор Роллад. – Говорите по существу.
– Позвольте, милорд, – ступая мокрыми сапогами по ступенькам, позволил себе вставить Джесси Редмаунт, – а так ли страшен этот левиафан, как его малюют?
– Левиафан? – поджав потрескавшиеся губы, оглянулся Роллад.
– Ваше милордство так опасается наших далеких соседей… – кашлянул сир Джесси, – однако, чем ицхилит хуже прочих врагов, что вам удалось одолеть?
Эндри поглядел на приятеля с недовольством.
– Наше королевство шито белой нитью, что дамское кружево, – процедил с предельной честностью Мьор Роллад. – Не отрицайте.
– Однако, милорд… – возразил Каранай.
– Да, сир, я и мой меч видали немало сражений, – ответил он куда-то в пустоту, не оглянувшись на сира Джесси и Эндри. Рука хранителя легла на ножны у пояса. – Доводилось мне вести войска на войну и на севере, и на юге. Во льдах и в жарком песке. Арвейдские претенденты, эти северные варвары, сефидские черви…
– И все они были сокрушены, не так ли? – с долей лукавости и лести обратился к нему Редмаунт.
– С таким грозным врагом как императорская армия за горами, нам еще встречаться не приходилось. Их чуждые лунные божки, коварные старые ведьмы и фанатичные орды. Вы наверняка слышали эти сказки от тех, кто торговал или путешествовал за Полумесяцем, – грубо бросил хранитель, кивнув стражникам, чтобы те расступились и пропустили их еще выше. – Все это россказни, конечно. Но отрицать нельзя, многие покорились их кривым мечам и суровым воителям. Я не дурак, и не собираюсь выбрасывать этот факт из головы.
– Мне не доводилось бывать за пределами подданств Его Величества, – сказал сир Джесси, – но неужто какие-то чужие безбожники способны сокрушить наши рыцарские силы?.. Никому не дано покорить эти священные просторы! – покачал головой он. – Помните, как в тех стихах?
– «С восточных земель до закатных теней»? – улыбнулся Эндри.
– В давние времена узревших огонь владык и венчаных пламенем королей – быть может никто из чужеземцев и не посмел бы позарится на запад. – Мьор был непреклонен. – Но теперь, взгляните, наши земли держатся на честных словах договоров, вырванных войной. Каждый мнит себя достойным священной короны больше других. Я не слепец и вижу еще, что только сила сдерживает это единство, – хранитель сжал кулак. – И если силы не хватит и королевство вновь разойдется по швам… Вы знали, что ицхам завещано, будто бы, однажды покорить весь мир? Все народы, якобы, склонятся перед их лунными ведьмами.
– И вы в это верите? – почесал затылок Джесси Редмаунт.
– Я верю в то, что им хватит глупости попытаться. Их воины закалены в боях и жаждут крови. Если императору заблагорассудится обратить эти мечи в чью-то сторону? Каков шанс, что это будем не мы?
– Чем же ицхский боец страшнее, чем прочий северный варвар? – Джесси был полон сомнения. Эндри, бывавший на юге и разное слыхавший об их иноземных соседях, не был столь скептичен.
– Они верят, что воскреснут, – пояснил Каранай. – Не боятся смерти.
– Никто не боится. До первой личной встречи с ней, – прошипел Мьор.
Королевские покои охраняло несколько стражников, сразу же расступившихся перед хранителем, сообщившим, что двое ковыляющих за ним мужчин – его спутники. Простая дубовая дверь, крепко подбитая железом ничем бы не выдавала, что за нею сидит властитель с Лучезарной Короной на челе. Эндри, проходи он просто мимо, подумал бы, что тут смотровая с бойницами для солдат, или оружейная. Будь он сам королем, двери его покоев бы подбивали золотом, или серебром. Как минимум, они были бы резными, как в арвейдских дворцах.
Внутри было немногим богаче, чем снаружи. Сидя напротив окон, выходящих на море, Его Величество укутался в массивный плащ, глядя на бушующие валы. «Троном» ему служил обычный, крепко сбитый стул, скрипевший, когда король переваливался на нем. Он, казалось, даже не оглянулся, когда внутрь вошел Мьор Роллад, потревожив брата.
– Ваше Величество, – обратился к нему хранитель.
Мьор Гавейн, сделав глубокий вдох, потер в руках мерцающий изнутри глубоким золотым цветом обруч. Его Светлейшество выглядел уставшим и болезненным. Он был стар, хотя родился немногим раньше хранителя Роллада. Густые волосы короля покрывала седина, проевшая их до основания. Они приобрели цвет морской соли, и пахли, кажется, ею же. На лице короля отражалась томительная усталость. Тяжелые веки на глубоко посаженных, как у брата, глазах, моргали с неохотой. Столь же седая, как шевелюра, борода, была пострижена ровно, но густые ее волосы неуклюже сплетались, выдавая то, что Мьор Гавейн не торопился за ними следить.
– Кто пришел с тобой, брат? – хриплый голос короля скрипнул, как ломающееся дерево. Голос старика.
– Наши верные подданные, рыцари, сир Каранай и сир Редмаунт, – когда их представили, Эндри и Джесси склонили колени, опустив головы. Король даже не оглянулся на своих гостей.
– Ваше Величество, – гордый представившейся встрече, сказал Каранай.
– Ваше Светлейшество! – столь же льстиво выговорил Джесси Редмаунт.
– Рыцари?.. – хмыкнул Мьор Гавейн, скривив губы. Он потер сверкающий обруч в руках, подняв его и водрузив на голову. По покоям раздалось его тяжелое дыхание.
Где-то за стенами раздался грохот ударов волн, разбивающихся об острые скалы Каменных Челюстей. За толстые черные стены из морского камня этот гул почти не проходил, но сейчас краем уха Каранай услышал его довольно отчетливо. Такой громкий, словно под гнетом волн переломился один из каменных «клыков», окружавших твердыню.
– Сир Каранай принес весть от своего брата. Он говорит от имени лорда Ричатта. Простые наследственные дела, – отчеканил хранитель.
– И ради них ты беспокоишь меня, Роллад? – хрипло ответил король.
– Нет, Ваше Величество, – поспешил сказать тот. – Есть дела более важные, касающиеся безопасности короны, – голос хранителя был уж слишком груб и басист для столь невеликого помещения.
– Безопасности? – нахмурил свои тяжелые густые брови король.
– Позвольте сиру Каранаю обратится к вам лично, – спросил Мьор Роллад.
– Раз ты считаешь нужным, брат мой, хранитель, – небрежно пожал плечами король Гавейн. – Ну что-ж… пусть говорит.
Мьор Роллад кивнул Эндри и тот поднялся с колен, отряхивая одежду. Ему пришлось перематывать в голове все уже сказанные мгновениями раньше слова, с которыми он обращался к лорду-хранителю. Рассказал он про земли, что передал брату, про Вены, разделявшие Ишеронские поля, про тамошних речных обитателей, плодородную почву, вкуснейший виноград, дорогие вина, торговые проливы, корабли и золотые монеты. Не забыл Эндри и про чужую веру, и про анварские обычаи и трудолюбие, и про горные перевалы, конечно же, про перевалы.
Король не отводил взгляд от выходивших на море окон. Вал переваливал за вал. Лица старого владыки не было видно, но, судя по тяжелому дыханию и неподвижности, слушал он бесстрастно. Лучезарная Корона, сияющий обруч, неярко мерцал у него на голове. Когда Эндри Каранай закончил, Его Величество не сказал ни слова.
– Господин? – обратился к нему, наконец, брат, прерывая молчание.
– Итак, ты привел ко мне сюда этих бедных, достопочтенных, конечно же, рыцарей, чтобы через их уста заставить меня… что? – наконец, старик на своем деревянном «троне» соизволил оглянутся. Эндри не увидел ничего, кроме дряхлой старческой усталости, в его глазах.
– Как я уже говорил, брат, – одернул себя Мьор Роллад. – Ваше Величество, нам важно держать в железном кулаке наши границы. Предгорья у Полумесяца укреплены. Но перевалы…
– Перевалы! – хрипло воскликнул король. – Перевалы-перевалы… Ишерон, это на юге верно? Кто правит этим наделом? Лорд… Мерлкер?
– Лорд Шепп, Ваше Величество, – уточнил Эндри. – Уальдмар Шепп.
– Итак, вы хотите чтобы я приказал господину… Уальдмару Шеппу… – с прищуром помедлил король. – Передать часть своих земель во владение вашему брату? Или?
– Часть земли у Ишерона делят наши анварские подданные и ицхи, и… – договорить лорд-хранитель не успел.
– А эти «ицхи», по-твоему, не мои поданные? – скрипнул король Гавейн.
– Именно потому было бы разумно передать земли иноверцев для поселенцев и возделывания из… – Мьору Ролладу вновь не дали закончить.
– Взгляни на эту корону, Роллад, – столь же суровые, сколь уставшие, глаза короля, обратились к брату исподлобья. – Ты думаешь, она держится на моем челе по некой святой воле? Кому, как ни тебе, помнить, что этот жгучий обруч держит сила. Но для всякой силы есть предел, брат, и наш не безграничен…
– Но, Ваше Величество, – грубо вздохнул лорд-хранитель, – если слухи о дите – правда, вы же знаете… Для Императора и всех его подданных ицхилитов это будет значить лишь одно! Словно собаки они бросятся на нас, если те мерзкие старухи скажут им «фас!».
– Как давно челядь судачит об этом Дите Луны? Который год, напомни мне, Роллад? Пятый? Шестой? – прищурился король.
– Тем больше правды в этой молве, – не отступил Мьор Роллад. – Если какая-то из этих «лунных дочерей» явилась на свет… Мы же не слепцы, неужто, брат, ты забыл о священной войне, которую они развяжут, едва из-за моря старые ведьмы…
– Уйми свой пыл, брат. Я стар, но у меня прекрасная память. И я все еще твой король, – голос короля Гавейна прозвучал кисло и хрипло. – Даже если эти слухи, о каком-то очередном дитя, рожденном где-то за Полумесяцем – правда, с чего бы этим ведьмам признавать ее? Или это твоя память на историю подводит тебя, Роллад? Ицхилиты ненавидят милонн. И это чувство взаимно. Империя никогда не придёт к такому согласию. Они опять коронуют юную девушку серебряной короной и пошлют ее на смерть. Как оно всегда и бывало, верно? Да и к тому же… клинок… ты ведь помнишь о клинке, Роллад?
– Такие детали не забудешь, мой король, – хмыкнул, опустив взгляд Мьор Роллад. – Да, у нее нет клинка. Но, послушайте, наши люди доносят, что к югу от Сефида видели сарицар. Если они там… если они ищут клинок…
– Если, если, если, – скривил губы король. – Сколь много «если» должно сойтись, чтобы огонь священной войны вспыхнул где-то там, на другом конце мира? Ты сам веришь в это, Роллад? Нас отделяют от них моря, горы, леса, поля и степи. Какая сила должна хранить такое дитя, чтобы она провела легионы сарицар хотя бы через хребты? Такой силы нет, ни среди людей, ни среди богов, чьими бы они ни были.
– И все же, Ваше Величество, разумно было бы…
– Погнать мечом какое-то мелкое приречное племя ицхилитов, чтобы лишний раз привлекать к себе внимание их единоверцев на той стороне гор? – стиснул зубы король. – Ты так страшишься, что наших сил не хватит, чтобы удерживать корону и отражать напасть Империи, если та обратит на нас свой взор… Но что, как ни покушение на их собратьев быстрее прикует к нам взгляд императора?
Кажется, на это Мьор Роллад не нашел, что ответить.
– Эти земли принадлежат лорду Шеппу, вот пускай он и распоряжается ими, как тому заблагорассудится, – взгляд короля вновь ускользнул от них, с тяжелым вздохом он коснулся струящего светом обруча, венчающего поседевшее чело. – Оставьте меня… Не тяготите груза этой короны больше, чем гнетет она сама.
– Но, брат… – осмелился вставить хранитель.
– Иди, Роллад. Угости наших почетных рыцарей мясом и медом. Они наверняка проделали долгий путь, – стиснув зубы прохрипел владыка, осторожно приподнимая с головы Лучезарную Корону.
– Подумай о том, что будет с королевством, с нашей короной и… – хранитель вновь не смог закончить.
– Это не наша корона. Ты знаешь это не хуже меня, Мьор, – голос мужчины казался совсем уж ослабшим, когда он снял с себя обруч дрожащими руками и поглядел на него. – Она обжигает, словно только что выкована в жерле преисподней. Подумать только… Я касаюсь ее и чувствую, как жжет пальцы. А взгляну на них – ни царапины, – прошептал король Гавейн.
– Что ты такое говоришь, брат? – насупился хранитель. Его явно раздражало происходящее и он полнился нетерпимостью.
– Мне жаль моего сына, – положив на колени свой сверкающий венец, опустил взгляд король, – ему придется нести эту ношу следом за мной.
– Ваше Величество… – тихо сказал Эндри.
– Я сказал ступайте! Оставьте меня, – голос его на мгновение наполнился живой силой, но вновь угас. – Это приказ.
Им пришлось повиноваться. Стражник со скрипом затворил дверь королевских покоев. Дыхание Мьора Роллада, спускающегося по высоким ступеням вниз, было сравнимо с фырчаньем разъяренного быка. Он сжал кулаки так сильно, что захрустели костяшки его пальцев.
– Что-ж… это вышло… ох, – причмокивая, ковылял раздосадованный Джесси Редмаунт, осторожно переступая ступени.
– Его Величеству это не понравилось, – покачал головой Эндри.
Мьор Роллад сорвал свой плащ с крючка, нацепляя его на плечи и выходя вновь навстречу холодному, кусающему ветру с дождем. Чихнув, сир Джесси посеменил за ним, а потом и Эндри, вздрогнув от одной мысли об этом мерзком штормовом ветре и ливне. Его, кажется, знобило.
Внезапно остановившись на середине крепостной стены, лорд-хранитель обернулся к бушующему морю. Плащ его рвал и трепал гулкий, воющей ветер. Промокшие подвязанные волосы покачивались, будто конский хвост. Опершись руками на зубцы стены, он всматривался куда-то вдаль. Там, за танцующими с ветром валами скрывалась земля континента.
– Милорд? – обратился, проходя мимо него и поправляя свой реющий, словно знамя на веру, плащ, сир Джесси.
– Сир Каранай, – громким голосом окликнул он Эндри, словно стараясь пересилить ветер, – взгляните, шторм уже разразился!
– Да уж, милорд, это заметно, – стиснув зубы, простонал Каранай, остановившись рядом с Мьором Ролладом. С чего бы вдруг такие замечания?
– Вы слышали моего брата, – его голос тонул в ветре. – Убедите лорда Шеппа распорядиться этой землей, «так, как тому заблагорассудится»!
– Но, король сказал…
– То, что говорит король, не всегда то, в чем нуждается его держава, – положил ему на плечо грубую руку Мьор Роллад и Эндри понял, теперь вся тяжелая ответственность этого дела перелегла с королевских плеч на его.
Третий сын
Кто с Сор’Навира был гоним,В объятьях Вечности храним,Пускай, в сердцах таят ту честь,Дитя – для них благая весть.Апокрифы, «Обещание», перевод ан-Фахриса, поэтическое переложение на стихи Люпиниона
Едва различимое в объятьях беспамятства лицо маячило над ним, серебрясь блестящей, словно лунный свет, шевелюрой. Арвейдские сказки говорили об ангелах, созданиях из света, красоте которых нет равных. Их сияющий лик неразличим в этом чистейшем, девственном сиянии. Неужели все это время сказки не врали?
Мелькающее над ним обличье быстро ускользнуло из сознания, когда все перед взором заплыло и тело вновь пронзила боль, заволакивая все, от плеча до конечностей красным, полыхающим цветом. Он стиснул зубы, не в силах выносить эту боль. Во рту почудился влажный вкус железа, щеки и веки обожгло солью.
– Смотри, как бы он язык себе не откусил, – донесся гулкий странный голос откуда-то из глубин. Ангелы говорят? Глупая мысль вызвала удивление в мотающемся бессознательном Данни.
Что-то встало ему поперек горла, стало трудно взглотнуть. Тяжелый вязкий вкус во рту наполнился горечью. Тьма снова обрушилась на него, увлекая в свою пучину с головой. Кроваво-красный болезненный укол пульсировал в плече, отдаваясь огнем даже в беспамятстве. Словно рану его прямо сейчас осыпали солью, въедающейся в кожу. Его трясло. Он словно бы знал это, но почувствовать не сумел.
Утопая в мутной полудреме, он пытался ворочаться, но конечности не подчинялись ему. Слышался треск, словно вокруг разгоралось пожарище. Хрустело пожираемое огнем дерево. На губах и языке опять почудился железный вкус. Эхо витало над ним, под ним и, будто бы, даже внутри него. Воздух был тяжелый. Сон ли все это? Или он уже мертв? Как долго все это будет продолжаться? Вопросы быстро вылетели из головы Данни, когда тело в третий раз сокрушил удар боли, огненными червями расползавшийся внутри от плеча.
Потом, казалось, все утихло. Ни звуков, ни эха, ни треска огня. Он не ощущал даже себя, хотя, казалось, что он все еще существовал. Любые, даже глухие отзвуки исчезли. Словно его опустили на самое дно глубоких вод, где даже свет не достает своими лучами до речной гальки. Боли не было. Это его обрадовало. Темнота, густая, как черная смоль, сменилась бликами огня на ртути, а затем пропала. Вернулась ноющая боль в плече, дрожью отозвались онемевшие конечности. Он попытался пошевелиться, ощущая, что лежит на чем-то мягком. Холодное прикосновение к предплечью остановило его.
Открывать глаза было тяжелее прочего. В них тут уже ударил яростный свет. Данни простонал, моргая и щурясь. Он жив. Жив, это точно! Пальцы на правой руке сжались с трудом, превозмогая шипящие челюсти грызущего их онемения. Левая же не поддалась, а когда он напрягся, согнув фаланги, это усилие раздалось по всему его телу знакомой болезненной тяготой. Плечо запульсировало, нарочно напоминая о произошедшем. Драка. Рана. Боль.
Что-то холодное вновь погладило его по руке. Пальцы. Мягкие, аккуратные. Ласковые. Женские? Где он и что случилось?
– Матушка?.. – прошептал он, не зная, что и предположить.
В ответ ему ничего не последовало. Только вздох и какое-то мягкое кряхтение. Данни покачал головой. Боль потихоньку отступила и он старался не шевелить даже пальцем, чтобы она не вернулась вновь. Собрав в кулак остатки своей воли, он осторожно открыл глаза, заслезившиеся от света.
Вот оно, это лицо. Нет, не ангел. Все те же светлые волосы, цвета бледной луны. Крошечное лицо. Это дитя. Всего лишь дитя. «Все дети и есть ангелы», да-да, так говорила его кормилица. Но это было совсем уж расчудесным. Поглаживая холодными пальцами его не раненую руку, она смотрела на него удивительными глазами. Серебряные монетки, улыбнулся паренек. Он хотел было сказать что-то, но горло было сухим и болело.
Девочка, не больше лет десяти на вид, тут же исчезла, ускользая, также, как почудившийся ему ангел. Данни покачал головой, подняв взгляд вверх. Большой округлый потолок. Купол. Пляшущие языки огня, красные, желтые, оранжевые. Их рисунки украшали массивный свод. Он в Часовне, понял Данни. Все медленно сложилась в его голове. Его ранили. А теперь принесли на врачевание к священникам. Мутные тени в голове уходили прочь.
Удаляющийся шум многих ног, эхом отдающийся неподалеку, говорил пареньку о том, что закончилось рассветное богослужение. Чуть опустив взгляд, он заметил, что был по пояс обнажен, а плечо его, грудь и рука, была осторожно перебинтованы. Пальцы на кисти задрожали от онемения и Данни скривился, стиснув зубы. Во рту, на нёбе, языке и в горле, висел мягкий, сладковатый, но неразборчивый вкус. Его помутило. Попытка пошевелить пальцами мало что дала, кроме нового приступа боли. Значит, напоили каким-то снадобьем, подумал Данни. Пытались заглушить боль, пока работали с раной. Но действие снадобий конечно… и теперь ноющее, мерзотное ощущение в плече возвращалось и он застонал. Казалось, словно в нем все еще застряло чье-то тяжелое лезвие.
– Уже проснулся? – басистый голос с акцентом донесся до него. Данни узнал этот голос. Его трудно было не узнать.
– Митран?.. – прошептал он, оглянувшись на массивную фигуру жреца.
Найржин Митран, грузный мужчина высокого роста, разухабисто пошагал к нему, поддерживая мощными волосатыми пальцами красный пояс, опоясывающий его балахон. Чистейше-белый халат до пят ометал своим подолом пол, прикрывая сандалии найржина. На том же подоле плясали при каждом его шаге, вышитые желтыми и оранжевыми нитями языки пламени, извивающиеся в такт его походке. От них же, вверх, к поясу, взметались короткие завитки белесых ниток – искры. Украшение халата демонстрировало положение жреца-найржина в иерархии. Его густая, чернющая борода, подобная ночи, отчетливо выделялась на смуглом, крайне сефидском, сказал бы Данни, лице. В этой же поросли, подобно белым искрам на халате, танцевали волоски седины. Жрец провел рукой по таким же густым волосам. Большие губы улыбнулись, глянув на парня.
– Тебя даже рассветное богослужение не разбудило. Крепко приложили, – почесал свою мощную бороду, усмехаясь, священник. – Копьем?
– Нет… – вздохнул Данни, аккуратно поднимаясь. Но даже малейшее движение перемотанного плеча и предплечья вызывало жгучую боль.
Шлепая сандалиями, юное чудо подскочило к найржину, потрепав его рукой за подол халата, держа во второй серебряную чашу. Он обратил свои большие глаза к девочке, указывающей ему на чащу.
– Сильно болит? – подошел жрец к Данни, сев рядом с ним.
– Терпимо, – он сжал зубы, попытавшись солгать. Было очень больно.
– Может, выпьешь еще настоя? – кивнул он на снадобье в руках девочки.
– Снова провалиться в сон? – покачал головой парень. – Боюсь, я итак уже пролежал здесь слишком долго. Сколько… времени прошло?
– Соляр взошел лишь единожды, – пожал массивными плечами Митран. – Ты пролежал почти сутки. Впрочем, достаточно, чтобы обработать рану.
– Благодарю, Митран, – попытался сказать он, не выказывая боли, но дернувшееся предплечье разлилось жжением по груди и он застонал.
Девочка, потряся его за колено, протянула Данни чашу. Он взглянул на это среброглазое создание, покачав головой. У него жутко пересохло во рту, живот урчал от недостатка пищи, а по всему телу чувствовалась слабость. Глотни он еще этого отвара, то проснется и вовсе едва живым.
– Ты еще не набрался сил, как я вижу. Тебе стоит прилечь и…
– Так и всю жизнь пролежать недолго, – тряхнул рыжей шевелюрой Данни, оспорив жреца. – Я чувствую себя… приемлемо.
Хмуря белоснежные брови, девочка снова прикоснулась к его колену, почти к губам подталкивая чашу, пахнущую дурманом забвения. Он, на этот раз уже возмущенно, отвел ее руку своей, той, что цела. Это, однако, не спасло его от болезненного приступа. Девочка, взяв чашу обеими руками, то ли хрипнула, то ли фыркнула, и пошагала прочь, оставив ту на столике рядом.
– Негоже лежать в храме в одних портках, – кивнул на его обнаженный, перемотанный торс, Митран и, сняв с ближайшего стула чистую рубаху, навроде той, что носили храмовые послушники-хирики под своими балахонами, протянул ее парню, – на, оденься! – он поднялся, отойдя куда-то в сторону и, выглянув в дверной проем на шум в главном зале Часовни Очага, через приоткрытую дверь.
Белая рубаха была сухой и жесткой. Данни с трудом продел одну конечность в рукав, поглядев, как ткань свисает с него. Попытка натянуть второй, через плечо, на перемотанную руку, заставила его заскулить и согнуться в три погибели. Заслышав это, девочка с серебряными глазами подскочила ближе, подхватывая вторую часть рубахи, осторожно перемещая ту по его спине и одевая, едва касаясь ран, на вторую руку.
– Спасибо, – сказал ей Данни, но та, будто бы, не отреагировала, и принялась, следом, перевязывать шнурки рубашки у него на груди, закрывая ее. – Эй, я мог бы и сам! – возмутился он, но девочка, будто, не услышала. Впрочем, даже попытка связать один узелок у горла свободной от перевязи рукой, закончилась неудачей, и маленькое храмовое дитя само довершило дело.
– Ай-ай, так молод, а рубашку подвязывают, словно дитю! – добро усмехнулся, пошучивая, найржин Митран. – А главное – кто!
– Она сама. Я сказал ей, что не стоит. – Данни хотел, по привычке, пожать плечами, но скорчился от жжения в руке.
– Да уж, странное дитя, верно? – подошел он, нависнув своей грозной тенью над ними. Малютка отклонилась от Данни, закончив завязывать на нем рубаху. – Она не всегда понимает, что ей говорят.
– Кажется, она не настолько мала… – осторожно приподнял целую руку Данни, почесав затылок. – Эй, почему ты не слушаешь? – обратил он взгляд к девочке. Та, оглянувшись на него, смотрела, словно ждала чего-то.
– Ох, боюсь, ответа ты тоже не дождешься, – вздохнул найржин.
– Почему? – встревожился Данни. – Она немая?
– Не совсем, – чуть грустно сказал Митран. – Эй, малютка, – девочка оглянулась, заслышав обращение к ней, – покажи, – он постучал себя пальцем по губам, словно что-то показывая.
Девочка, насупившись, посмотрела на него, потом на Данни. Она вздохнула, хрипнув и открывая рот в сторону парня. Он поморщился, отвернув голову. У серебряного дитя мало что осталось от языка.
– Прости, – сказал он вновь отвернувшийся к найржину девочке, почувствовав себя неловко и вздрогнув.
– Ничего. Иди дитя. Отдохни, ты славно мне помогла, – он кивком, будто бы отпустил девочку, но та, смотря то на Митрана, то на Данни, так и осталась стоять рядом, как вкопанная.
– Она тебя не понимает? – приподнял бровь парень.
– Сам не знаю, – вновь положил массивные руки на пояс жрец. Его голос с заметным акцентом эхом отдавался в высоких потолках храма. – Может, дитя слабо умом. Вот его и выкинули на улицу.
– Ты нашел ее на улице? В городе? – удивился Данни. – Может, стоило сказать лорду? Или сиру Тенсу? Найти ее родителей?
– Ах, нет, – отмахнулся найржин. – Я встретил ее еще… – почесал бороду Митран, – за городскими пределами. Когда направлялся сюда. Теперь уж, дитя сирота, хочешь того или нет.
– И хуже всего, она и сама не скажет, – поглядел на стоящую с мирным видом рядом, девочку, Данни.
– Что-ж, может, судьба была к ней благосклонна, раз я сумел наткнуться на нее. Она могла умереть с голоду, вся грязная, ослабевшая, в каких-то лохмотьях, – улыбался девочке Митран. – Зато теперь может послужить здесь, храму на благо. Никто ее отсюда не попрет.
– Уж в это я охотно поверю, – улыбнулся Данни.
Послушники и жрецы, следуя заветам Заранны, всегда оказывали помощь слабым, больным, неимущим и голодным. В Часовнях Очага всегда горела частица пламени, подаренного Огнедержательницей. Его теплые языки согревали в любые холода каждого забредшего в храм путника. Часто, сирот и беспризорников стража отводила сюда. Некоторые из младших жриц-зардат в Часовне, выросли тут с младенчества, как рассказывала ему кормилица. И, похоже, теперь их ряды пополнились еще одной будущей сереброглазой праведницей.
– Как тебя, сынок, угораздило попасть в такую перепалку? – обратил свои большие глаза на плечо Данни Митран. – Когда тебя приволокли сюда стражники, ты был весь в крови. Послушники, конечно, возмутились, но твою кровь с кафеля утерли, – усмехнулся он. – Зачем же ты полез в драку, а то и обнажил меч?
– Я… был с братом… – покраснев, сказал Данни, осторожно положив ладонь на раненое плечо. По нему прошлось легкое жжение. – Ицхи…
– Ах, да, вы снова устроили кровопролитие с соседями, – нахмурился, возмущенно, Митран. – Горожане молвят, там кого-то убили. Это был не твой меч, сынок?
– Нет… – Данни смутно, но помнил, что произошло. – Это Чадд. Дядькин ублюдок. Он подстрелил ицха, который ранил меня. Дальше… я не помню.
– Грязная кровь, грязные дела, – насупился найржин. – Вечером прихожане поговаривали, что лорд-градовладелец в ярости. Наверняка, сегодня будут разбираться, что же вы там за смертоубийство учинили, – с укором бросил он, отойдя от Данни и, похлопав по плечу девочку, пошагавшую прочь, тяжело вздохнул, набрав воздуха в грудь.
– Верно и меня потребуют, – осторожно поднялся Данни. Ноги вздрогнули, в них начала наливаться кровь, заставляя немоту уходить через скрипучую боль, словно в икрах пересыпали песок. Он скривился.
– Ну, раз ты уже можешь подняться, мне, видимо, придется отпустить тебя на суд лорда Уальдмара, – голос Митрана пролетел по пустому залу. – Я то подумывал оставить тебя здесь, заодно уберегая твою юную душу от правосудия лорда Шеппа.
– Не сейчас, так потом, меня все равно призвали бы, – первые шаги после забвенья дались Данни с трудом и колени подкашивались.
Внутри стоял запах таящих в огне свеч и благовоний. Он был легкий, но настойчивый, и у парня закружилась голова. Хотя, быть может, все дело было в его ране и резком подъеме. Однако, пара пройденных шагов в центр комнаты, привела его в чувство и взор начал проясняться.
Неподалеку от ложа, на котором он очнулся, висел, накинутый на спинку стула, его черный кафтан. Данни подошел ближе, приподняв тот за рукав и глядя на пропитавшую ткань от плеча до пояса, уже засохшую и почерневшую, кровь. Его кровь. Он вздрогнул, глядя на этот красный узор его одежки. Часть рукоятей ножей в кинжальниках, расположенных под раненым плечом, тоже покрылась этой краской. Данни провел рукой по этим ножам, вздохнув. Сталь легонько звякнула, словно пальцы его коснулись струн лютни, а не острых лезвий кинжалов.
Как там брат? Не ранен ли был после кто-нибудь из его спутников. Энхе Заян или Чадд? Данни поморщился. В мыслях всплыла качающаяся, словно на волнах, тень грузного ицха, нависающего над ним, с выросшим из солнечного сплетения болтом самострела. Он, мертв, наверняка мертв. Парень поежился. Еще мгновение и… Наверное, стоило бы поблагодарить Чадда, если с того не снимут голову за убийство. Наверняка их схватили и теперь держат до разбирательства. По лицу Данни пробежалась краска. За это ему придется держать ответ не только перед господином Уальдмаром Шеппом, но и перед отцом и…
– Впустите! – знакомый, громкий голос, раскатом донесся до него из приоткрытых дверей в главный чертог Часовни. Данни оглянулся туда, куснув губу. Найржин Митран, нахмурив брови, обернулся и пошагал к главному залу. Обогнув его массивные телеса, юная девчушка с сияющими белоснежными волосами, проскользнула туда первее через дверной проем.
Топот ног, возмущение старческих голосов, крики, почти переходящие на ругань. Парень покраснел, поняв, что это явились за ним. Невзирая на препятствующих ей послушниц, гордой походкой огибая их или отпихивая плечами, она вошла внутрь, отворяя дверной проем обеими руками. Найржин Митран встал между женщиной и комнатой, как стена, сложив мощные руки на груди. Грозный львиный взгляд впился в жреца.
– Отойдите, найржин, я хочу его увидеть! – звучный, живой голос. Данни покраснел, понимая, какой выговор его ждет.
– Незачем так торопиться, леди Каранай, – найржин Митран говорил сдержанно и спокойно, но гулкий его бас отзывался в сводах Часовни, казавшись громовым раскатом. – Вы могли бы лишь попросить и…
– Это мой сын! – прошипела с яростью леди Кинарин, явно чувствуя себя неуютно в прениях с священником. – Пустите меня!
– Дышите глубже и успокойтесь, госпожа Каранай, – насупился жрец. – Он жив и цел. Мы промыли, зашили и перемотали рану. Юный ваш сын как раз очнулся. Теперь вашему сердцу легче?
– Митран, я… – пыша нетерпением, выпалила мать. Завидев за плечом священника, искоса глядящего на ее сына, взгляд женщины вспыхнул. – Данни! – она готова была отпихнуть жреца, лишь бы пройти внутрь, но найржин Митран первым успел отступить вбок, открывая Кинарин Каранай дорогу в боковые пристройки Часовни.
Леди Кинарин, статная, высокая, большегрудая дама, с мягкими, аккуратными чертами лица, сейчас была непривычно раздраженной и яростной. Редко когда жену лорда Роддварта и мать четверых его детей можно было завидеть в таком расположении духа. Мать была облачена в темное платье с пошивом из красного золота, под цвет своих светло-каштановых волос, вьющихся, как у Данни, и ниспадающих ей на плечи. Следом, держась скромно, шла, покорно сложив руки на поясе, Джина, материна прислужница. Темноволосая, худая, с острым подбородком над тонкой шеей и маленькой грудью, подтянутой корсетом, для обмана глаз.
Быстрым, размашистым шагом своих длинных и стройных ног, леди Кинарин Каранай подошла к сыну, остановившись на секунду и глядя на место его раны, скрытое перевязкой и рубахой. Она закрыла глаза, судорожно взглотнув и сделав облегченный выдох, а следом, распростерла руки и аккуратно обняла сына. Ее прикосновение было легким и нежным, но даже этого хватило, чтобы рука Данни снова зашлась жжением. Он простонал.
– Прости! – тут же отстранилась она, убирая руку с его плеч. Мать легонько коснулась своих глаз, следом положив холодные, от волнения руки, ему на шею. Их морозное прикосновение облегчило жар и боль. Леди Кинарин, нагнувшись к сыну, поцеловала его в лоб. – Ох, Данни… Я так волновалась… так… ты жив, сынок!
– Жив, – чуть смущенно сказал Данни, видя через плечо матери, как за этой сценой наблюдает весь храм, от найржина Митрана с его сереброглазой малюткой и храмовыми послушниками, до невинно переглядывающейся с хозяйки на жрецов Джины.
– Как же ты всех нас напугал! – она постаралась прижать его голову к груди, не задевая раны. – Все поместье стояло на ушах! Твой отец и брат, старый Тонн, кормилица… Видел бы ты какую кутерьму она подняла!
– Что-ж, – хмыкнул он, вздохнув на ее груди, – видимо волнение зазря.
– Зазря? – мать тут же нахмурилась, отстраняя его и обвинительно глядя сыну в глаза. – Зазря?! Они чуть не убили моего сына, эти звери!
– Ну, не убили же, – попытался улыбнуться он, успокаивая мать.
– Тебе весело, Данни? Тебе весело от этого? – она пыхнула гневом теперь уже на него. Это было очень странно и непривычно, видеть такой горящий взгляд матери на себе. – Я чуть не лишилась чувств от таких вестей, а тебе весело? Тебе понравилось тревожить сердце матери, Данни?
– Но, я… – не успел сориентироваться он.
– Ах, юная, ветреная головушка, – погладила она его по затылку, покручивая на пальцах струящиеся рыжие волосы, – это в тебе от отца! – она снова прикрыла глаза и вздохнула.
– Я жив и почти даже цел, – попытался пошутить Данни. – Теперь твоему сердцу спокойнее, матушка? – приобнял он ее в ответ одной рукой.
– Если бы они лишили меня сына – уж будь уверен, Данни, малой кровью бы не обошлось, – холодный огонь мелькнул в голосе леди Каранай.
Свист арбалетного болта. Сверкающая в воздухе сталь бердыша. Данни помутило, когда ему представилось, что вместо раненого ребенка, леди Кинарин представили бы его располовиненное тело. Реакцию матери ему было сложно представить. Ужас, гнев и жажда мести, смещавшиеся в котле женского сердца, действительно могут обагрить весь мир вокруг своим ядом. Нет никого страшнее матери, мстящей за своего ребенка, это знал каждый мужчина.
Мать отступила на шаг, и теперь волнение и страх в ее виде сходили на нет. Их заменяло другое, более рациональное чувство – возмущение.
– Ну и кто тебя на это сповадил? – прищурилась леди Кинарин, сложив руки на груди. – Ублюдок, индавирец или мой дражайший сын?
– Это… я сам вызвался помочь брату. А… – он выпалил не подумав.
– Так. Значит это все-таки был Энрик, – ее аккуратные губы сложились в узкую, гневную линию. Леди Каранай набрала воздуха в грудь. – Ему еще придется потрудится мне это объяснить.
– Энрик тут ни при чем. Это же… дело чести, мама! На кону стояла гордость всего нашего народа! – он сказал первое, что пришло в голову.
– И это тоже – слова Энрика, – прищурилась мать. Это была правда.
– Но… – Данни запнулся. Мать хорошо знала своих сыновей.
– Ладно, оставим твоего брата на суд градоначальника, – хмыкнула Каранай, оглядывая сына. – Кто из них тебя так? – мать легонько щелкнула пальцем по его плечу.
– Ай! – вспыхнул Данни, морщась и касаясь плеча.
– Поделом, – нахмурилась леди Кинарин, глядя на него свысока, – незачем лезть на рожон за дурным примером Энрика. Так что, какой из этих зверей посмел коснуться моего сына?
– Тот, которому ублюдок пустил стрелу в живот, – опустил взгляд парень.
– Ему повезло, – скривила губы леди-мать. В ее голосе читалась ярость. Пожалуй, сама бы она за эту рану приказала бы отсечь тому увальню руку. Или две. Умереть от болта наверняка проще, чем жить без рук. – Итак, значит жизнь моего сына в долгу у какого-то порочного ублюдка? Тем краше пример, почему тебе не стоит лезть в драки. Ты еще юн, Данни.
– Для тебя и Рейвин «еще юн», – хмыкнул парень, опустив взгляд.
– Рей, Эна, ты или Энрик. Вы все мои дети. И никогда не станете меня старше, чтобы упрекать свою мать за отношение к вам, как к юнцам, – довольно горделиво ответила Кинарин Каранай.
– Однажды, Рей будет наследовать отцу и станет лордом. И что тогда? – съязвил Данни, глянув на мать.
– Значит этой землей и своей матерью будет править лорд-юнец, – пожала плечами леди Кинарин, улыбнувшись. – Не переводи мой взор с Соляра на его блики, Данни. Сегодня речь пойдет не о Рейвине. Не его призывают в палаты к лорду Шеппу для разбирательств.
– Так ты… пришла, чтобы притащить меня к лорду Уальдмару? – вздохнул Дании, отойдя и коснувшись плеча. Леди сделала шаг за ним.
– Я явилась сюда взглянуть на моего нерадивого сына, которому, как судачит каждая прачка «засадили топором через все плечо», – грозно бросила мать. – Сюда могла бы прийти стража, как приказал сир Тенс. Однако, твой отец уверил его, что ты никуда не сбежишь и направил за тобой меня. Он недоволен, Данни.
– Да, куда уж ему… – нахмурился парень.
– Не дерзи. За твои и братовы поступки отвечать будет он, – нахмурила брови леди Каранай. – Когда пробьют полуденные колокола, вы все должны будете предстать перед Шеппом.
– Значит, и я? – оглянулся на мать Данни, опустив взгляд.
– А ты думал, бездумно махая мечом на улицах его города, легко избежать правосудия? – приподняла бровь она. – Твоя юная кровь кипит, Данни. Я понимаю, как понимает это и твой отец. Ничего, скоро леди Кайвен достигнет возраста, и тебе будет куда деть эту прыть.
– Да гори она огнем, эта «леди» Кайвен! – хмыкнул Данни, махнув рукой в ярости, и вновь зайдясь стоном от боли. Его отец заключил его в эту кабалу не по его воле. Когда юная дочь лорда Кайвена, леди Майя, расцветет и будет готова к деторождению, он должен жениться на ней. Однако, ему не нравился ни лорд Кайвен, ни Майя, ни ее рожа! Они уже встречались, однажды, когда отец гостил в его землях, и Майю с Данни засадили рядом за пиршественным столом. Видимо, надеялись, что они споются. Не вышло, надменная, при всей своей нелепой рожице, леди Майя, совсем не понравилась юному Каранаю. Да и он ей, судя по всему, тоже. Однако, договор есть договор, и даже сейчас она слала письма в их поместье, где постоянно строчила, что «ждет не дождется их страстной, пылающей любовью, женитьбы». Это были не ее слова, наверняка леди Майя писала их под диктовку матери.
– Данни! – Кинарин Каранай наполнила лицо возмущением. – Она – твоя будущая жена. Тебе следовало бы быть аккуратнее в выражениях.
