Белый лист
Андрей Латыпов
© Андрей Латыпов, 2023
ISBN 978-5-0059-9184-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Утро.
Жена спит.
Ребенок с ней.
Тишина.
…Вторник, среда, четверг, пятница, восход, закат, секунда, минута, пылинка, взмах крыла, стук сердца, связь всех мгновений каждого момента, всех мыслей, направленных на впереди идущее и неумолимо наступающее будущее.
I
Утро, являющее солнечный свет, ознаменовало рождение нового дня, пробудив в людях спящую потребность жить. Все суетливое и лишнее однообразие, которое выдумал человек, ведя спор с природой за право быть наиважнейшей ее частью, временно прекращено…
Свет, лениво заползающий из маленького окна в комнату, лег на лицо, вынудив его обладателя понемногу возвращаться в реальный мир. Еще довольно туманное ощущение нового дня заставляло спящее тело подниматься быстрей, словно трубя тревогу о несогласии с хоть какими-нибудь стрессовыми переменами. Ясность его ума, так сильно и усердно затуманиваемая вчера вечером, приходила, понемногу капая маленькими каплями и превращая пустыню мыслей в оазис.
Через открытую форточку доносился вой рожденного города, его первый вздох, крик, говорящий о том, что он живой и по его жилам течет новая, свежая кровь. Рев мотора бульдозера, дети, проходящие мимо, организованным хором создающие бурлящее обрывистое многоголосье, шум проезжающих рядом и вдалеке машин сливался в общий монолитный фон, иногда нарушаемый разными меломанами, любящими слушать музыку слегка громче.
Евгений смотрел на небо. Оно было наполнено сочными и спелыми белыми облаками, освещаемыми со всех сторон, они были видны во всех деталях и мельчайших подробностях; на мгновение он даже представил и себя, лежащего на облаке, белом, теплом, мягком… Он закрыл глаза.
За окном вдруг раздался шорох. Открыв глаза, Евгений увидел в свете слепящего солнца фигуру парящего человека, спускающегося с самого неба. Предшествующие размышления, созерцание облаков навели на мысль (хотя очень мимолетную, стоило только моргнуть) об ангеле, ниспосланном свыше, дабы уменьшить его страдание.
Фигура опускалась все ниже, пока не показалась полностью, явив его взгляду не только вид земного создания, но и тросы, за которые оно было подвешено. Земное существо явило ему «свыше» еще одно чувство, чувство обоняния, запустив в открытую настежь форточку резкий, отталкивающий своей химией запах монтажной пены, добавив к уже существующему чувству слуха казнящие его звуки молотков, бьющих по стенам, и падающих кусков штукатурки, гремящих барабаном по карнизу и громоподобным эхом отдающихся в его голове. Образ ангела был разрушен, снизойдя до вида злобного демона, рушащего его только еле наладившееся хорошее настроение.
Он с силой, до боли закрыл глаза.
Евгений чувствовал себя избитым, истекающим кровью, брошенным в глухой, еле просветной чаще леса среди могучих высоких деревьев с их огромными зелеными, уходящими в небо кронами, одинокого шума ветра, словно ищущего себе друга, холодной зеленой травы, ковром укрывающей землю, и в вышине маленького кусочка неба, голубого, чистого, манящего – этого бездушия одиноким, где заданные в полном отчаянии истощенной души вопросы, облитые слезами сумасшедшей тоски, не находили просветление ответа, где потерянные мысли и сердце утопали в непонимании своей сути…
Один где? Почему? Когда?
Его настроение унес холодный ветер, темные серые тучи закрыли солнце, дающее что-то большее, чем тепло и свет, оно ушло, нагоняя тень на его расшатанные мысли. Евгений видел великую пустоту, мрачную и вечную. Одиночество окутывало его голое тело холодом и забвением. Мрачность познания была недосягаема для света близости родственной души, и вдалеке снова пробежала ее тень… Предательский шквальный ветер судьбы пронизывал его дрожащую суть, отчаянно испытывая серостью, слякотностью бредового бормотания своих оправданий. Еле пробивающаяся через темные лабиринты души, захламленные всеми ужаснейшими нечистотами человеческой жизни, крохотная, затерянная в великой пустоте, зовущая к себе сквозь сон дрожащая надежда, вздрагивая, тихо шептала: «Последняя, последняя…»
Евгений внезапно с подозрительностью обратил внимание на только что пойманную тишину. Молотки палачей, которые били, нарушая тихое течение его существования, затихли. За окном раздался гром, по карнизу и стеклу окна застучали капли, ветер задул, склоняя мелкие городские деревья к земле, город принимал стихию покорно, с серым безразличием. Стихия, принесшая с собой не только дождь и ветер, но ощущение обновленности, начинание с нового, чистого листа, свободу полета, чистый запах свежести, очищенный от городской затхлой надменности, сказала свое веское, звучное, понятное всем слово, уступив право действия… Ливень смыл грехи, вихрь унес сквернословие, природа протянула человеку руку, которую он не только отказывается замечать, но, всячески ругая, стремился надеть на нее кандалы, заключив в вечное повиновение своей воле.
Ушедшее раскалывающееся бытие дня раскрыло двери долгожданной ночи, мягко одевшей на зевающий город темное сырое успокоение, лень и туманные мысли о цитате великого человека на раздутом от гордости административном здании, пронзающей будущее монументально тяжелым вопросом: «Кто мы, откуда, куда мы идем?» Евгений старался думать абстрактно и разбить его, эту глыбу, на три части.
«Кто мы? – думал он. – Большинство всю жизнь не могут понять, кто они, и лишь избранным „счастливчикам“ удается понять себя, взглянув с высоты прожитых зим, рядом с дышащей в затылок и хлопающей по плечу своей костяной рукой смертью».
Перед обдумыванием следующей части глыбы, осознав ее мощь, он отвлеченно, все еще лежа в кровати, посмотрел за окно и, закрыв глаза, до боли надавил на них пальцами, массируя напряженные сморщенные веки.
«Куда мы идем?» Стиснув растянутые губы, Евгений покачал головой в стороны, но уже через мгновение опустившаяся на лоб ладонь успокоила ее, а пальцы, разгибаясь, медленно погрузились в русые волосы. «Идем? – подумал Евгений, ухмыльнувшись с теплой ладонью на лбу. «Мы вовсе не идем, – думал он, – нас одновременно тащит в разные стороны, меняясь во времени, мы постоянно изменяем сами себе, а потом еще это настроение – сегодня одно, а завтра… И еще интересней, – он тихо сел, закрыв свое лицо сомкнутыми ладонями, – что все это уносит бурным, колоссальным течением поток, своей страшной силой сметающий целые государства, не считаясь с жертвами… Этот вопрос должен задаваться только ему, причем чем чаще, тем лучше». Подняв голову и смотря на потолок, на мгновение замерев в бесконечности сложных размышлений, он глубоко вдохнул и выдохнул, опять лежа в своей теплой кровати.
Неожиданно ему стало легче, потому что он знал откуда. Это он знал точно и считал, что он из детства – интересного, сложного, цветного, пропитанного, как мокрая половая тряпка, запахом перемен, тучи, сгустившиеся над его детством, лили слезы миллионов брошенных на выживание людей.
Люди были будто поставлены бездушной программой на режим выживания, отбрасывающей в своих дьявольских настройках слишком сложное, большое, душевное, размеренное созерцание сочных красок добра. Цветность всех ощущений была сведена на минимум, с еле пробивающимися оттенками нормальной человеческой жизни.
Евгений вспомнил речь соседского деда, внятно, членораздельно произнесшего только первые слова.
– Я свободный человек, и ты, сынок, тоже свободный! И не обращай внимания, что я немного выпил. Я мыслю, значит, что?.. Ааа, – слегка шатаясь, он добродушно пригрозил черствым массивным указательным пальцем, – существую. Понимаешь, в чем подвох? Понимаешь? Мыслить – это только полбеды, нужно правильно это делать! – И он, снова пошатываясь, улыбнулся светлой, растянутой в полном добродушии, пьяной, жующей улыбкой и подмигнул с глубоким отцовским подтекстом. – Мы не умеем обращаться, правильно распоряжаться птичкой… все норовим, понимаешь, влезть… хм, хм. – Он поднес мясистый, сморщенный дедовский кулак ко рту и слегка прокашлялся. – Ну ты попал, сынок, да? – сказал он удовлетворенно. – Свобода, даа… – Он остановился в секундной задумчивости, будто отрезвев и больше не раскачиваясь, затем опустил голову и, ухватившись за нее двумя руками, с негромким зудящим мычанием и легким покачиванием седой головы произнес: – Свобода, мм… – Он стал в спешке хлопать себя по оттопыренным карманам куртки и, нащупав, что-то аккуратно вытащил. Это была небольшая стеклянная фляжка с жидкостью цвета насыщенного чая, пропитанного манящим солнечным светом. Отхлебнув два глотка, дед уверенно продолжил: – Мы не знаем, что это и с чем ее едят… Нас не учат правильности, а, наоборот, задуряют! Эта система гниет, она воняет. Они просто тянут время…
Можно сослаться на достоверные источники, раскрывающие историю в мельчайших подробностях, но нужно было чувствовать, видеть этих потерянных людей, старающихся приспособиться к новому глобальному похолоданию. Ведь лишь тому, кто имел толстую шкуру с дородной прослойкой жира, повезло больше, а тому, кто был сух и не имел достаточно средств, пришлось перебиваться, ища любую работу, чтобы просто накормить свою семью. Порою натянутые до предела нервы лопались, вскрывая желчь злой человеческой натуры с запахом изгнившей плоти.
Казалось, сумасшествие охватило всю землю, которая целиком вошла в гигантскую космическую туманность безумия, сводя с ума, искажая добрый, ясный, живой солнечный свет, который теперь стал другим, и предметы, и люди в его лучах были уже не такими, как прежде. Они увидели в других слабости, мелкие изъяны, другой язык, другие лица, глаза. Злой свет открыл в самих себе невидимую прежде зависть и удивительно какую-то новую, ползающую и извивающуюся, словно пойманная в руке змея, боль с запахом пустого стола, холодной постели и свистом ветра неизбежных перемен.
Несмотря на всю временную серость, в душах людей все же горел огонек надежды на лучшее, и, несмотря на всю обрушившуюся грязь, они с трепетом хранили, держались его пламени, которое вело, словно нить Ариадны, через лабиринт доподлинной лжи, трусливой лести, абстинентного трепета и проснувшегося голодного страха. Время качало людей из стороны в сторону, это было время перемен, то самое время, в которое не хотел жить китайский мудрец. Ветер нового смутного времени сгибал одинокие души-паруса, и, только объединившись, некоторые могли быть…
Евгений всегда с теплотой вспоминал новогодние праздники, они были тем магнитом, что сближал значительную часть его большого семейства, включавшего родных дедушек, бабушек, дядей и тетушек и их многочисленных детей. Новогодняя эйфория на время отодвигала скучную серость повседневности. Яркий огонь, тот что разгорался во время искрящегося брызгами добрых надежд веселья, искреннего добра, которое растекалось по жилам пьющих и вкушающих разнообразные салаты, развлекающих себя увлекательными улыбчивыми забавами людей, отгонял сырость реальности, окутывая теплом сплоченной дружной семьи.
В такой праздничный вечер Евгений прочитал собравшимся родственникам восьмую главу поэмы «Мцыри» Лермонтова. Будет совершенно справедливым заметить то, что она совершенно не новогодняя и читать ее он вовсе не планировал. Попросту его родная тетя принесла небольшие подарки всем присутствующим детям и взамен попросила прочитать стихи, что стало для него разоружающей неожиданностью. Ему ничего не оставалось, как прочитать то, что он недавно выучил в школе. Вся случайность его прочтения в тот вечер окутывает его в одеяло предначертанной исключительности того времени, неотвратимости предсказанности, оно подчеркивало весь окружающий мир, вынося ему приговор.
Ты хочешь знать, что делал я
На воле? Жил – и жизнь моя
Без этих трех блаженных дней
Была б печальней и мрачней
Бессильной старости твоей.
Давным-давно задумал я
Взглянуть на дальние поля,
Узнать, прекрасна ли земля,
Узнать, для воли иль тюрьмы
На этот свет родимся мы.
И в час ночной, ужасный час,
Когда гроза пугала вас,
Когда, столпясь при алтаре,
Вы ниц лежали на земле,
Я убежал. О, я как брат
Обняться с бурей был бы рад!
Глазами тучи я следил,
Рукою молнию ловил…
Скажи мне, что средь этих стен
Могли бы дать вы мне взамен
Той дружбы краткой, но живой,
Меж бурным сердцем и грозой?..
Оно характеризует это хмурое время перемен, когда души метались в стенах храма, смотрели за эти стены, ища себя, свою суть, часто в тщетных попытках вырваться из удушающей тесноты, во время, наполненное грозами, дождем и бескрайним ветром. В этом храме был свет, были надежды, но семя детства, выращенное в месте любви и семьи, разъелось под стихией кислотной мерзости из глубин вечного человеческого голода, того, что всегда прикован стыдом тайных мыслей к его жизни, дающей выбор, но не оставляющей места для отступлений.
Иногда прислушиваясь к себе, Евгений видел перемены своего настроения, с замиранием ощущая, словно исполинская волна, с неминуемой легкостью перекатывая через могучие горы, топила его цветущую долину. И каждый раз он надеялся, что великие горы выстоят, уберегут, но огромная волна всегда оказывалась сильнее, хладнокровно накрывая последнюю надежду, принося свои правила, новую жизнь, вознося на святой престол другого мрачного я.
Он пробовал найти ответ, услышать еле колышущиеся струны своей надломленной души, задеть которые сможет (как он думал) рука Бога, веры, церкви, у которой есть ответы на все сложные времена. Он верил. Верил в высвобождение чувства жизненного тупика, чего-то смутно ощутимого, тихо затаившегося в глубинах своей мысли, там, где рождается действие созидания и разрушения, прежде чем оно, вырвавшись, разорвет его всего на темные мелкие воспоминания.
Переминаясь в расслабленном ожидании на автобусной остановке, он смотрел на мягкий утренний город, мягко освещенный только взошедшим солнцем. Город вяло потягивался, стряхивая с себя ночную теплую сонливость, он дышал спокойствием, наслаждался размеренностью, неспешностью своих мыслей, впускающих только самое хорошее. Редкие машины не спеша проезжали мимо по светлым пустым улицам.
Люди, стоявшие рядом, ждущие свой счастливый номер, неспешно ходили, иногда вглядываясь в даль дороги, или молча сидели, отстранившись от всего, прослушивая любимую музыку в наушниках, пребывая в своих музыкальных фантазиях, «попутчики» стояли компанией из четырех человек, что-то с улыбчивым интересом обсуждая, иногда выходя к центру остановки, громко предлагая свои услуги недорогого быстрого транспорта до соседнего города.
– Я устал без войны, – послышался голос сзади.
Евгений с интересом повернулся, его сильно заинтересовала эта настораживающая своей внезапностью фраза.
Сказавший это сидящий человек был спокоен, лицо загорелым, глаза философски, с интересом смотрели в сторону собеседника. В руках жаждущего войны была алюминиевая банка пива.
– Если полетят ракеты? – продолжил он, с ухмылкой бормоча (себе под нос) полушепотом. – У нас есть подлодки… – Протягивая вперед руку с пивом и отводя в сторону, видимо, пытаясь показать этим жестом все это множество подлодок, проплывающих в его пугающем воображении. Его возрастное лицо было полно удовлетворения. Он чувствовал, что его понимают. Поток его слов, произносимых приглушенно, с бормотанием, с видом внутренней удовлетворенности, даже стоя рядом, разобрать получалось далеко не все.
– Я страшный человек, – с прищуренными от солнца глазами и довольным лицом сказал он, не выдавая на себе ни одной черты злого расположения духа. И наконец, радостно, громко, разводя руками: – Ты представляешь, они приедут! – обращался он к внимательному собеседнику, затем затих и через мгновение снова забубнил полушепотом поток непереводимой, еле понятной информации.
Смотря на «страшного» человека, Евгений чувствовал его внутреннее удовлетворение, сказанное им вознаграждалось полным пониманием, не успев слететь с его губ, банка пенного напитка, которую он иногда держал на коленях двумя руками, словно свечу, защищая ее пламя от ветра, была наполовину полна. Но было еще то, что задело его понимание. Евгений видел глубже за всей этой маской удовлетворенности сломленность его души, искалеченность судьбы, насмешку природы, отрешенность от настоящего времени, уединение в себе самом, отрицание реальности, отшельничество силы. Его собеседник был немногословен, как и полагается утреннему ветру…
Где тот дух, что исцелит его, тот свет, что пробьет его разум, ветром развеяв туман горя?
Солнце озаряло купола светом, но не свет наполнял их, но купола наполняли свет бесконечным прозрением, давая жизнь, ее святое снисхождение на головы страждущих, ищущих ответы на вопросы, порою которые они не могут выразить в словах, изливая в страсть мольбы, в устном желании надеясь на полное понимание языка их надломленной души.
Для него эта церковь была олицетворением правды. В церкви была «рука», которая откроет его книгу жизни и без лишних его объяснений прочтет все его мысли, стремящиеся к добру, его плохие поступки, за которые он, стыдливо извиняясь, просит прощения, борясь с каждым из них, откроет перед ним двери, ведущие из этого лабиринта непонимания абстрактности счастья, злого добра и доброго зла.
Над входом во двор церкви на приходящих смотрел добродетельный лик Христа с оттенком хмурой строгости.
Подходя к нему, Евгений перекрестился, проговаривая в мыслях: «Во имя Отца, Сына и Святого Духа…» Он надеялся, что это был ключ, который он поворачивает в правильном направлении.
Ступив во двор церкви, он почувствовал мелкую дрожь нетерпеливости, как человек, ждущий гостей на свой день рождения. Здесь была атмосфера, пропитанная сонным умиротворением, усаженная кустами, клумбами, дорожками, выложенными гранитной плиткой, запах цветов проникал в мысли, раскрашивая их в насыщенный желтый, ало-красный…
Здесь не было суеты, спешки опаздывающих и задерживающихся. Время здесь не бежало и даже не шло, оно медленно текло по всем дорожкам, протекало мимо каждого цветка, выслушав их истории о начале дня, мимо каждого куста, разговаривающего с ветром, каждого камня, скрывающего свою тайну. Затекшее сюда время забывало свою суть, свою истину, свою цель.
Тени мягко ложились на землю, которая была пропитана чем-то воздушным, легким, мягким, ступая по ней, он ее не чувствовал, не замечал ее твердости, как будто каждый его шаг был предвиден и на месте его будущего следа стелился мягкий эфир.
У главных ворот храма он перекрестился еще раз перед иконой Девы Марии, доброй святой матери, любящей, ждущей, направляющей, прощающей, понимающей, и, самое главное, в ее взгляде читалось, что она видит тебя насквозь, что ты сделал, делаешь и все, что только собираешься, будешь делать. Она его ждала. Евгений зашел, открыв душу, он распростер ее гигантским флагом, молча крича: «Убежища! Убежища! Убежища!» Его взгляд-пружина, сдавленный прошлыми тяжелыми днями, выпрыгнул и теперь метался от стены к стене, от пола к потолку. Он ждал знака. Он с сияющим трепетом медленно зашел в главный зал, наполненный запахом горящих свечей, чувством немого крика и святого ожидания (в этот будний день в церкви было ожидаемо мало людей, лишь только два человека заблудшими телами растворяли полное одиночество). Он здесь. Он пришел раствориться в легком дрожании огня свечей, спрятаться за шагами ищущих, укрыться в одеяло познания. Сев на большую лакированную лавку около окна, Евгений на несколько секунд глубоко вдохнул, после чего контролируемо медленно выдохнул.
Он впитывал пустоту этого места, он дышал ею, ел ее и отчаянно, с наслаждением, до боли бил ее. Какая-то часть его души была спрятана в далеком уголке самой себя, в великом негодовании она требующе звала, словно вулкан, расплевывая раскаленную лаву (сжигающую все на своем пути), но все вопли этой малой частички были словно на неизвестном, бормочущем языке, совершенно непонятном для остальной части. Евгений опьяненно ждал, что-то скомканно чувствуя, но это что-то было далеко в плавающих лабиринтах логической расстановки замоленных свечей, сторон за здравие и упокой, среди вяжущего спокойствия, в этом дребезжании огней заведомого дружелюбия, предвзятой святости, за добродетельной строгостью взглядов прихожан, за запахом безвременья, за ликами святых, в вечности строго прощающих и наказывающих, за распластанным эхом пустоты и молчания. В растерянности оцепенения он не смог найти Рождение, почувствовать, уловить первый вздох частички нового себя. И лишь спустя годы он понял, что это был плач о помощи и тепле, стенания любви и ласки. Рождение…
В мгновения грузного молчания он думал тысячи слов, спрашивал и отвечал. Он пытался быть замеченным, услышанным, спасенным.
Евгений был спокоен, словно не осознавая себя в этом мире, стирая себя и свои мысли, высушивая мечты. Объединяющая усталость склеила его с воздушной легкостью проплывающего духа одиночества.
II
Катерина появилась на свет во время большой светлой весны, живых улыбок и искренних слез. В ее день весенним солнцем бежали чистые резвые ручьи, только для нее, девочки, наполненной безграничной вселенской желанностью. Милое создание, дитя веры, искренности, распахнутой души и беспечной наивности, которая часто сопутствует людям, наполненным свежей серьезностью в тумане ранней влюбленности.
И описание ее глаз будет попросту пропитано неестественностью, неправильностью, отрицанием капризного духа случайной природы, что, не догадываясь, дает ей сполна наивный человек. Потому как они были наполнены чистым, девственным светом, рожденным, летящим сквозь вечный космос только к ней, чтобы стать частью ее живого тепла. В их глубину уже были погружены все моменты того первого объятия с ее матерью, плоть от плоти, клубящиеся потоки тепла, согревающие их солнечную палату, четко вырисовывавшиеся тени пятиэтажных домов на сонных узких улицах, каждая из миллиона торжественно падающих капель со сверкающих сосулек на разжижающуюся весеннюю землю, скрывающийся за поворотом теплый оранжевый автобус и даже случайный взмах руки пятилетнего мальчика, услышавшего строгие слова папиного воспитания, молча свисающие ветки деревьев, окутывающие асфальтовую тропинку в загадочный хмурый тоннель, бегающие по этажам родильного дома люди в белых халатах, кислые мысли дворовой собаки, пристально уставившейся на протянутую ей руку, и длинная, уходящая в загадочную широчайшую даль дорога, образующая бледную выбоину в бесконечно туманном уральском горизонте.
Она есть. Здесь, она медленно дышит. Спит, ее крохотные красные пальчики, укутанные плотными слоями пеленок, дрожат в наплыве частого пульса. Милое игрушечное личико, еле высунутое из белой хлопчатобумажной ткани, уже жило своей новорожденной жизнью, легкий пушок на ее лице незримо шептался с теплотой весеннего света. Ей открывалось легкое качание волн воздуха, щиплющего ее нос неизведанными, таинственными, сказочными запахами жизни.
Так много рук, слов, движений роняли тень на только растрескавшуюся скорлупу сознания, еще бурлящую в котле вкушения жизни. Оно, словно чужеродное и отторгаемое бытием, отделяясь от небытия, с пронзительным воплем превращалось в мыслящее чудо жизни.
Все потоки света ее тела давали этому рождению часть себя.
– Кто ты? – спросил ее первый луч.
И в глубине материнского сердца откликнулось:
– Катерина.
Ее назвали в честь родной бабушки, когда-то работавшей врачом. При каждом удобном случае или в обед она заглядывала к ним домой проведать свою любимую внучку. Она тщательно мыла руки, иногда надевая медицинскую маску. Она учила с внятным усердием, объясняя своей дочери тонкости пеленания и кормления грудью.
– Не бойся, – говорила она, уверенно кладя маленькую Катерину на чистую пеленку, показывая техничными умелыми движениями бывалой матери азы укутывания, не очень-то церемонясь с красным морщинистым комочком. – Вот так… так и так… ручку держи, прижимай плотно…
В глазах дочери это были словно недосягаемые азы виртуозности, при ней разворачивалась необъяснимая, слаженная до мелочей симфония четких движений и итог – аккуратный пакетик, из недр которого высовывалось личико ошарашенного ребенка.
– Ничего, научишься, – уверенно говорила бабушка с чуть покрасневшим лицом. – Я вас раньше вообще свивальником перевязывала.
– Для чего это? – с недоумением интересовалась дочь.
– Ну, раньше так было принято, – растянуто говорила бабушка, – чтобы ручки и ножки прямые росли.
– Ужас, – качая головой, отвечала дочь.
– Ну, это раньше было, – оправдывалась бабушка. – Да ничего, все здоровы, ни одного там… – сказала она, отмахнувшись рукой. – Все нормальные, все молодцы, а нас у моей мамы девять было, попробуй за каждым уследи, перемотает, молоком накормит, и мы спим все, так и выросли.
Татьяна очень нуждалась в помощи матери, в ее поддержке и советах, которые ценила, считая их в высшей степени правильными.
Муж Татьяны иногда любил выпить, а сейчас, когда у него родилась дочь, намеревался продолжать с друзьями торжественно отмечать это знаменующее его наиответственнейшее первое отцовство событие.
– Выпьем с друзьями, – кряхтя, говорил он, собираясь, сидя у порога на мягком бархатном пуфике в согнутом положении и аккуратно завязывая заранее развязанные шнурки. Его легкие белые волоски на тыльной стороне ладоней и ломких покрасневших пальцах слегка дрожали нервной голодной дрожью.
– Дай десятку, – бурляще-выдавленно произнес он, обрушив на нее хорошо ей знакомую и ожидаемую просьбу.
– Сейчас посмотрю, подожди, – тихо ответила Татьяна, развернувшись. – Не шуми только.
По пути Татьяна зашла в маленькую детскую комнату и, взглянув на мило спящую Катерину, слегка поправив одеяло, медленно вышла, плотно закрыв за собой дверь. Зайдя в зал, она взяла из стола простенький тряпичный кошелек, найдя в его недрах разными купюрами двадцать пять рублей.
– Куда так много? – сказала она громким шепотом, выходя из комнаты. – Ты что, улицу спаивать всю собираешься? – и, опять опустив прищуренные глаза и порхающие тоненькие пальчики, наигранно и разочарованно произнесла словно судья, выносящий обвинительный приговор: – Нет, нету у меня. – Продолжая массировать свой кошелек, она издавала заманчиво позвякивающие звуки очень большого состояния. – Вот, – она протянула руку с помятой голубоватой купюрой, – только пять есть, больше не дам, нам еще неделю до зарплаты жить. Берешь? – Она замерла с протянутой к нему рукой, с хмурым в ожидании взглядом.
– Вчера же были, как так? – сказал он, бросив на нее вопросительный взгляд, выпрямив слегка вспотевшую спину, от досады разведя руками.
– Ну да, ну да, – сказал он, вставая и сильным шлепком ударив ладонями по своим обеим ногам. Сделав полшага к ней и встав рядом, он посмотрел сверху вниз, пронизывая ее рентгеновским взглядом.
– Посмотри, может, есть? – сказал он, кивая в сторону чуть приоткрытого в ее руке кошелька.
– Получше посмотри, – говорил он разборчиво четко.
– Да нету, что там смотреть-то, – говорила она, тряся в стороне кошельком и протягивая ему купюру. – Ну ты берешь или нет?
– Ладно, – ответил он разочарованно, аккуратно взяв купюру, – хорошо.
– Во сколько придешь-то? – спросила она, размашисто горько утрамбовывая в себе слезную истерию.
– Ужин хоть греть? – прозвучало угнетающе. Она задала этот вопрос, хорошо зная на него неумолимый ответ.
Наступившее короткое безмолвие на мгновение сковало их руки, губы, мысли. Близкие сигналы машин, вонзающие в уличную пустоту свои восклицательные знаки, уносились куда-то в беззвучную бесконечность.
– Не знаю, – и после мига молчания, – может, у Сереги останусь, – говорил он, делая все, чтобы не смотреть ей в глаза, застегивая молнию куртки, убирая еле заметную нитку с ее рукава, хлопая по своим карманам вспотевшими ладонями.
– Ладно… – и он что-то импульсивно захотел поднять из темноты своего отрицания, но в ту же секунду осекся и только поспешно вышел, громко хлопнув дверью, оставив Татьяну во мраке вдумчивого одиночества. А она резко почувствовала, будто это не он ушел, а будто в нем что-то перевернулось и она сейчас одна там, в беззвучном, бесцветном нигде.
Сразу захотев забыться, отвернувшись от двери и прихожей, она с дрожащими губами посмотрела на домашние цветы, покачивающиеся на теплом сквозняке. Она как могла отталкивала свои ранящие мысли, но их все раздувающийся размер и громоздившийся вес обрушились на нее своей бессмысленной липкой беспощадностью. «Одна», – думала она с красными глазами, «мерцающая книжная полка, серая громоздкая чугунная батарея». «Одна! Нет, нет», – думала она, смотря на кремовые, колышащиеся в пол шторы, простенький узор взволнованных линий.
Сидя в забытьи, она оставила себя и со всплывающими всхлипами заложенного носа бездумно разглаживала мятый край домашнего халата.
– Ничего, ничего, – она с трудом шептала, тихо успокаивая себя и спящую в кроватке Катерину, – все будет хорошо…
Татьяна, будто пьянея от этих слов, почувствовала полнейшую опустошенность сил, безмерную тяжесть туманной головы, раздробленность своей обокраденной души. Закрыв свои каменные веки, она, медленно оставляя последние силы, сползла на пол, тихо улегшись рядом с вдоволь наполненной ангельским посапыванием, бесконечно родной детской кроваткой. Она отдавала себя всю без остатка, она заботливая мать, она дитя своей… Она, конечно же, будет… Ее мысли истекли в мягкий светлый сон, колышущиеся слова – в свободно легкий выдох и в сладкий, цветущий белыми бутонами юных роз вдох.
Ее отец сходил с ума, выпитое меняло его. Он видел угрозу в прямых трезвых лицах, от которых пахло неизвестностью.
– Они думают, я пьяный! – кричал он ей, шатаясь, держась одной рукой за стену, а второй размахивая указательным пальцем невпопад во все стороны. – Нет, нет! Я умный, умнее их всех. – Его глаза, бегающие будто в поисках назойливой мухи, иногда резко замирали в одном месте (точке), наполняясь настороженностью.
– Слышишь? – он резко, дергано поворачивал ухо в сторону входной двери. – Шш, слышишь, они идут. – За дверью было слышно приближающиеся громко топающие по бетонной лестнице шаги. – Идут, иидуут! – И он, шатаясь, опираясь руками, быстрыми шагами залетал на маленькую кухню, уверенно выдвигал полку под кухонным столом и, дергано суетясь, гремя кухонным железом, хватался за небольшой кухонный нож.
– Да ты что! – в страхе подбегала Татьяна, но страх этот был не за свою жизнь. Татьяна уже незаметно для себя выработала в такие моменты крайнего шока иммунитет безразличия, в ветрах его диких стихий ее робкая стройная женственность, словно по щелчку пальцев, слетала с нее бледным платком, оставляя один костяк прочных жил и крепких костей. Алая кровь, гонимая с высот злой отрешенности, становилось тягучей серой массой, служившей теперь только для смазки узлов, шарниров, шестерней, но этот страх был целиком направлен к нему, за него она боялась в эти моменты, мгновения, полные безумия, квартирной духоты с запахом тягучего перегара, опасно и глупо плывущего меж хлипких натуженных дыханий, кухонного ножа, словно взъерошенный флюгер, поймавший ветер, то крутился волчком, затем замирал на пару секунд, снова стараясь поймать непредсказуемость стихии, и после двух-трех резких поворотов по сторонам снова сходил с ума и, словно потерянный, с дрожью смотрел по сторонам, ища себе дорогу в далекое холодное забытье.
В ее глубине вскипал вулкан, перемешивая ее женскую суть.
– Ты что!.. Выбежишь на площадку… Вызовут милицию… – произнесла Татьяна, кряхтя дробным натягом, обвив одной рукой его запястье и впиваясь другой меж пальцев, удерживающих нож. – Ты что, не соображаешь?
В эти мгновения ей было его искренне жаль, в ней из глубины времен вскипал обезумевший, словно загнанный в угол материнский инстинкт, и она полностью выплескивала его на сохранение и оберегание этого, как ей в эти сумасшедшие минуты казалось, маленького мальчика, запутавшегося и ищущего выход, немо зовущего ее на помощь, и в эти порывы высших чувств она ничего не могла с собой поделать. Она бесстрашно преграждала собой его острые порывы на лестничную площадку.
– Заходите! Ну, давай, давай! – громко говорил он, заносчиво дергая подбородком вверх.
Татьяна бетонной хваткой вцеплялась в него, еле разжимая горячие пальцы, на пороге аффекта сжатую ладонь. Она оттесняла его от двери, прижимая ладонь к косяку, и все еще в пылу своего жалостливого вулкана выскребала нож из упрямой руки.
– Нет, нет! Мало не покажется, всех порежу! – говорил он, смотря на входную дверь красными от злости глазами. – Пущу кровь!
– Ты что… ты что, – из глаз Татьяны потекли слезы отчаяния, ее тщетные попытки вытащить нож на секунду стали слабее. – С ума сошел? – Стыдливо отвернувшись, она быстро вытерла тяжелой ладонью бегущие слезы с обеих щек и резко просунула влажные пальцы к ручке ножа.
Шаги за дверью настороженно стихли.
Воздух, пропахший отчаянной бессмысленностью слов, забыто тяжелел душным свинцовым ожиданием, он пронизывался вязкостью, ударами тихого пульса секундной стрелки настенных часов. Его онемевшая рука растворилась в забытьи. Изможденность век легла на медленный выдох. И тишина, тишина, тишина…
В конце концов, ее отец так долго и назойливо уходил от себя, что в итоге ушел не только от себя, но и от терпящей его пьяные сумасбродные выходки жены и шестилетней дочери, смотрящей на мир светлыми карими глазами, которая тянулась к нему маленькими пухленькими ручками, бормоча себе под нос что-то очень важное со скрученными словно в узел чувствами невинного существа.
Ее время лилось, не прячась за обстоятельства, она была, дышала, она была, чувствовала, она плыла вместе с нами и порхающе торопилась на отходящий в светлое будущее завтрашний день, тик-так, тик-так – невозможно остановить.
Семилетним ребенком Евгений видел ее гуляющей со школьной подругой, беззаботно болтающей самыми живыми словами.
– Да, да, – говорила звонко Катерина, не спеша раскачиваясь на качелях вместе с подружкой, – ну подумаешь, забыла учебник, ерунда.
– Ерунда, – отвечала уверенно, беззаботно в легкой задумчивости подруга, качаясь чуть сильнее.
Теплые тени лета мягко закрывали половину детской площадки.
– Э-эх, – кошкой спрыгнула Катерина со своей качели и, точно рассчитав взмахи качели подруги, подбежав с коварной тихой улыбкой, стала раскачивать ее еще сильнее, не выдержав после первого толчка и рассмеявшись вырвавшимся на свободу детским гласным смехом.
– Аа… нет-нет, – оглядываясь в улыбчивой растерянности, загоготала подруга и, неуклюже спрыгнув после третьего толчка, схватила школьный портфель и со словами «Догоняй, догоняй!» рванула в сторону хлебного магазина.
А когда они возвращались, он выдел ее довольную улыбку, прищуренные от пронзительного солнечного луча глаза, легкость детской походки и беспечное выражение светлого лица, обремененное детской безрассудностью хорошего настроения.
Она держала в руке шар (с большое яблоко) воздушной кукурузы, склеенный глянцевой желтоватой карамелью и облитый темной шоколадной глазурью. Чуть откусывая, она улыбалась и протягивала руку с лакомством подруге.
Когда они подошли, этот все еще шар, облитый шоколадом, казался ему неизведанной вершиной вкуса, которая тянула к себе, не отпуская его голодных глаз.
– Дай мне немного попробовать, – сказал Евгений, завороженный красотой близкой сладости.
– Нет, не дам, – категорично-спокойно прогремело изо рта Катерины. – Нам и так мало. – И она кокетливо откусила еще один маленький кусочек.
– Ну, чуть-чуть совсем, – просил он, упоенный покачиванием сладостями в ее цепких паучьих пальцах.
– Нет, – отвечала она, даже не смотря на маленького Евгения. И после секундной задумчивости: – Покупай, – спокойно, сухо сказала Катерина, смотря то на сладость, то на подругу. – Ты знаешь, сколько это стоит?
– Сколько? – с въедливым интересом спросил Евгений, ожидая приемлемой суммы в несколько рублей, естественно, не обладая вообще хоть какими-нибудь деньгами.
– — Ха-ха, – удивленно усмехнулась Катерина. – Хм, хм, шестнадцать, – прогремела она. – У тебя есть шестнадцать рублей?
Евгений понимал, он отчетливо видел, что весь мир уплывает, отдаляясь от него, и он чувствовал, что больше никогда не дотянется до этой и до других, каких бы то ни было сладостей, он видел, как меркнет свет.
Посмотрев на Евгения, Катерина прислушалась к своему мысленному шепоту, снисходительно, жалостливо выпалив в ответ: «Ладно, бери», и, улыбнувшись подруге, протянула ему небольшой кусочек счастья.
Уже скоро и далеко на окраине города, в десяти километрах, и совсем близко, на соседней зеленой улице, вечерний алый закат легко омывал угрюмую облицовку укромных квартир, трудолюбивых горожан, этих свидетелей вездесущей божественной повседневности.
Вечная дева, кто ты? Фиолетовые волосы, укрывающие бледную кожу головы, желтые глаза и бездонно-синие зубы, обрамленные бирюзовыми пухлыми губами, это ты?
И два миллиона лет, одно это мгновение, это ничто без ничего, даже без пустоты. Шаг, шаги, шагов, семь, пять, три и жужжанье запертой пчелы, юное солнце, и я требую, я хочу, мне нужно, прости, я плачу, нужно. Я боюсь признаваться, кричу. Я боюсь сказать. Я боюсь, мама, милая мамочка, ты мир, ты тянущая мне руку, дающая и укрывающая.
Крашеная синяя лампа, вечер…
Поздней вечереющей осенью, когда при уличном выдохе изо рта шел белеющий пар, а на дорогах лежал тонкий панцирь изо льда и снега и подкрадывающуюся тихую поступь зимы можно было назвать прохладной свежестью, Катерина предложила Евгению, сначала, конечно же, спросив разрешения у всех родителей, пойти под ее уже взрослым предводительством в кино. Накануне подруга, с которой она должна была пойти, по неизвестным ему причинам отказалась, остальные, ссылаясь на занятость или странное название фильма, тоже отказались, в итоге по странному стечению обстоятельств выбор пал на него.
Евгений с взволнованной заинтересованностью расспрашивал сестру о сюжете, названии: «Ну что там, интересно?», но на его навязчивую назойливость Катерина отвечала заманчиво.
– Да, – говорила она, смакуя его нетерпеливость, – про войну. Тебе понравится, я уже один раз смотрела.
И Евгений, надевая куртку, уже с порога начал представлять огромные баталии. Сражение набегающих друг на друга огромных волн солдат, танков и всадников под высокой, устрашающей тенью сотен самолетов, сбрасывающих свои толстые бомбы. И взрывы с взметающимися в воздух клочьями земли. И бесстрашие, и доблесть.
И где с первых секунд начала его трепещущие чувства постепенно начинали стекать в русло непонятного и странного удивления от бодрой веселой музыки и бодро поющих марширующих солдат, поющих за чудаковатым занавесом, смешного солдата с приклеенной, замершей и сияющей практически во все лицо улыбкой полного кретина. И искренне негодуя, он ворчливо буркнул сестре:
– Что за ерунда?
Он совмещал и сравнивал. Его еще не растоптанное ожидание, ища компромисс, то разбивалось о стены непримиримости, то, словно феникс, сгорая, рождалось, цепляясь за невидимую нить интриги.
– Ну где, ну где?
– Сейчас, сейчас, – всплывало в его голове.
Евгений все еще надеялся и ждал сражений, пламени, атаки и подвигов. Он сидел тихо, послушно вслушиваясь и всматриваясь в глядящие по сторонам тени из своего кресла в уступчивой тишине полного зала, иногда вцепляясь, словно когтями, в свой левый подлокотник. Евгения мучительно сильно томило ожидание начала, которое лукаво играло свою роль, незримо готовя его к апофеозу наивного безрассудства. И как будто незаметно из темноты кто-то залез в его распахнутые мысли и поднес к его заряженному сердцу горящую спичку. И Евгения словно прорвало, он засмеялся, наверное, первый раз в жизни, искренне выбрасывая в атмосферу все накопленное, сжатое, спрессованное в его душе, что даже было нельзя назвать отрицательным, а просто все то желаемое, то несбывшееся, мечтаемое, но не осуществившееся. Он смеялся девственно-чисто в том моменте, когда главный герой, выдавая себя за главного злодея, пытался спеться с полненькой фройляйн Гретхен фон Шмехермен. В безрассудном экстазе Евгений ухохатывался, заливая горловым смехом ближайшие ряды, и колотил по спинке переднего кресла невпопад дергающимися ногами.
– Перестань пинать, – сконфуженно, шепотом бросала ему сестра, – успокойся, – и искренне говорила: – Извините, пожалуйста, – взволнованным соседям, недовольно бурчащим вполоборота. – Может быть, хватит?
Евгений, признавая свою провинность, тут же успокоившись и взяв себя в руки, искренне просил прощения, но, снова взглянув на экран, веселую физиономию и веселые подвиги Питкина, через минуту забывшись, бил снова и еще задорнее быстрой хохотливой дробью по двум спинкам сразу. И сестра, снова невидимо краснея, с шутливой пристыженной улыбкой театрально строго повторяла: «Хватит… успокойся… Извините…», на что измотанные соседи уже не отзывались вовсе, они просто отслонили свои измятые спины и сведуще ждали скорой развязки. Он смело смеялся, когда герой спасся от расстрела. И к окончанию был тихо, взволнованно горд его заслуженным триумфальным повышением. О, гений! О, смех!
Когда они вышли из кинотеатра, на опустевшие улицы уже опустились поздние холодные сумерки. На простуженной земле лежал тонкий слой белого снега, и, не спеша возвращаясь по асфальту тротуара домой, они оставляли вслед за собой четкие темные следы.
– Понравилось? – с заинтересованным взглядом спросила Катерина.
– Мне очень понравилось, – воодушевленно отвечал Евгений, осматриваясь по сторонам на медленно падающие в сказочном свете уличных фонарей пушистые снежинки.
Идя с ней рядом, Евгений чувствовал необъяснимую радость. Он был истощен и наполнен новыми образами.
– А помнишь, как он ее облил? – спросил он, снова рассмеявшись.
– Конечно, помню, – с легкой укоризной ответила она. – Ты полфильма проколотил ногами передние кресла. – И на ее лице проступила маленькая, но светлая улыбка.
– Я знаю, извини, – произнес он, кивая и набрав полные легкие, замерев на одном месте. – Я старался, честно, но было так смешно, – сказал он, снова ступая по мягкому снежному одеялу и всматриваясь в отпечатки своих подошв. Евгений заметил теплый прощающий взгляд сестры, смотрящей на него, и грустно задумчивый, направленный вдаль улицы, в глубь времени, вовнутрь себя.
Она была на семь лет старше Евгения, она была его любимой двоюродной сестрой, она была девушкой, она была одинока.
Как-то раз нескольким детям в классе, в числе которых была Катерина, дали задание на одну очень странную, но интересную и загадочную тему – написать пару статей на плакате, желательно дополненных красочными рисунками. Тема этой работы была до жути интригующей и звучала вроде «О неопознанных летающих объектах и пришельцах, посещающих Землю».
Евгений стал чутким свидетелем запомнившегося ему на всю жизнь действа и с упоением лицезрел мудрую дискуссию и сдержанную полемику над еще чистым листом белого ватмана.
– Вот, – говорила Татьяна знающе, держа подборку из нескольких мистических журналов, полностью посвященных теме всего загадочного, более того, на обложке одного из них Евгений увидел кричащую надпись, что где-то рядом, не то в соседнем районе, не то в городе или около него, в лесу упала та самая загадочная тарелка с очень зелененькими человечками и что даже были те люди, вступившие с ними в контакт. – Надо выбрать самое интересное.
Открыв один из них, Евгений сразу попал в мир, пробегающий холодными мурашками по его побледневшей коже. Автор незаурядного текста был категорически уверен, что пришельцы, посещающие Землю, разные. Вот, например, эти лесные, с чуть вытянутым черепом и небольшими, чуть больше человеческих, тремя глазами, где третий вычурно располагался на лбу, покрытые шерстью, открывающие рот в голодном зевке, невпопад напичканный акульими зубами, передвигающиеся на двух ногах (когда не в тарелке) и чуть согнувшись, медленно размахивая крепкими руками с четырьмя пальцами на каждой.
– Они самые опасные, – тихо сказала ему Катерина, показывая на фотографический рисунок, слегка постучав по нему пару раз своим указательным пальцем. – У них гипноз, осторожно!
И эти слова сразу пробрали Евгения до глубины сознания, его прорвал легкий дрожащий озноб.
Взглянув еще раз и сглотнув с пересохшим горлом, он стал листать дальше, Евгений искал тех, кто добрее, тех, кто хотя бы обладал спокойной внешностью, без торчащих зубов и, насколько это вообще возможно, добрым взглядом. Из всего перечня этого журнала, приблизительно семи сортов пришельцев Евгений нашел лишь одного, который относился к землянам нейтрально.
Угрюмый гуманоид, слегка пухлый, с коротковатыми ногами, невысоким ростом чуть больше метра, живет на альфе Центавра и прилетает ради изучения здешних форм жизни.
Белый ватман понемногу заполнялся аккуратными рукописными островками пугающего характера. В голове Евгения лопались игристые пузырьки приторно зыбкой реальности, наполненные холодом сладкого страха.
– О, смотри, давай и это вставим, – с горящими глазами указывая на интригующий заголовок. – Они ближе, чем ты думаешь, – сказала Катерина. – Мне нравится, вроде бы интересно, на, посмотри, мам, – протянула она выгнутый в нужном месте маленький журнал.
Нахмуренная Татьяна, пробежавшись глазами по замудренному тексту, с неодобрительным удивлением произнесла:
– Это? Да нет, доченька, что тут вообще… Вот я нашла, смотри. – Татьяна подала ей свой журнал, мягко указывая открытой ладонью на стройные столбцы мелкого шрифта, разбросанные на двух глянцевых страницах.
– Мама, – с легким возмущением произнесла Катерина. – Так много, нет, – и, осознав масштаб, качая головой с выпученными глазами, посмотрела на Татьяну. – У меня же все не влезет.
– Ну, зачем же… – начала было возражать Татьяна, но ее слова неожиданно пересек щебечущий звонок входной двери.
– Я открою, – сказал Евгений, энергично направившись к входной двери.
– Это, наверное, Вика, – громко, вдогонку произнесла Катерина. – Пусть заходит.
Открыв дверь, Евгений увидел худенькую, невысокого роста девочку, удивленно глядящую в ответ.
– Здравствуйте, – быстро произнесла Вика. – А Катя дома?
– Да, – тихо отрикошетил Евгений, пряча в быстроте свою застенчивость.
В мимолетной вопросительной тишине он, скрывая, касался ее расспрашивающими взглядами, а когда их глаза сливались, Евгений чувствовал себя раскрытым и прочитанным.
– Заходи, Вика, – послышался голос Катерины из глубины.
И она молча, не глядя, проскользнула мимо Евгения.
– Здравствуйте, – сказала Вика, увидев сидящую Катерину, ватман и журналы, и расцвела солнечной улыбкой.
– Нашли что-нибудь? – сказала Вика, заходя в комнату.
– Да, смотри, – ответила Катерина, – как много у нас тут журналов!
– Здравствуй, Вика, – дружелюбно сказала Татьяна, слегка подергивая головой, – проходи, помогай давай, – и снова бросила беглый взгляд на предложенный ею текст.
– Подожди, а зачем же тебе все переписывать? – мягко настаивала Татьяна, – возьми немного вначале, вот, – она указала раскрытой ладонью, – в середине и в конце. – Татьяна, взглянув на Вику, протянула ей раскрытый журнал. – Прочитай вот, скажи, интересно же, да?
– Мм, – тихо произнесла Вика, по ходу чтения синхронно покачивая головой. – Да-да, мне нравится, очень интересно, – ответила Вика.
– А мой? – сказала Катерина, протянув свой журнал. – Посмотри у меня.
И в той же манере, быстро прочитав, она поджала губы, задумчиво глядя в сторону.
– Это тоже интересно, – одобрительно ответила Вика Катерине, – но у вас, – она посмотрела на Татьяну, – мне нравится больше, там подробнее.
– Вот, смотри, – победоносно сказала Татьяна, – пиши это вначале, – и указала на свою статью, – а свое после напишешь.
Нахмурившись, Катерина с недоверием оглянула сплюснутые строчки, – Ну… – и, недовольно, но покорно буркнув: – Ладно, – положила перед собой журнал.
И в вечерней затаенности комнат, окружившей Евгения своим гулким монолитом одиноких пещер, ему открылась пугающая, до дрожи голая космическая тайна, он был словно заперт в этой громадной клетке глобуса. Он чувствовал себя раскрытым, обнаруженным донага и положенным на мягкое зеленое блюдо земли. Он ощущал свою плоскую человеческую беспомощность и незащищенность всех близких ему людей, и ужасная роковая встреча тогда казалась ему лишь вопросом скорого времени.
– Мама, иди сюда! – громко позвала Катерина ушедшую на кухню Татьяну.
– Что случилось? – растерянно улыбаясь, пришла Татьяна, держа скомканное белое вафельное полотенце и вытирая им свои покрасневшие мокрые руки.
– Неправда, смотри, – сказала Катерина и возмущенно показала пальцем предпоследний абзац. – Читай.
Татьяна прищуренно, за несколько секунд пробежалась над строго указанным пальцем по уже хорошо знакомому ей тексту.
– И что тут? – удивленно спросила Татьяна. – Все ведь нормально?
– Как нормально, мам? – Катерина постепенно стала читать с уничижительной тональностью недоверия. – «И по опросам очевидцев события, в основном все склонны считать это аварией вертолета…» Вертолет, мам, – сказала Катерина, возмущенно отойдя от текста и подчеркнув дерганой жестикуляцией руки. – «Ошиблись ли местные жители деревни Кукуево… Поспешно ли приняли шлемы пилотов за головы пришельцев…» – Закрыв глаза и подняв брови, она обессиленно покачала головой.
– Подожди, – возмущенно улыбаясь, сказала Татьяна, – так его же сразу увезли.
– Кого? – поинтересовалась Вика.
