Начиная от Старой рыночной площади и дальше по городу двигалась огромная процессия, похожая на ту, что собиралась во время аутодафе. Впереди всех следовала повозка палача, запряжённая дюжей тягловой лошадью. За повозкой, будучи привязанным к ней верёвками, волочилось чьё-то тело. Это было тело какой-то женщины. Сильно изувеченную и почти полностью обнажённую, её тянули лицом вниз по грязи и всем нечистотам, какие только попадались на улице. Сразу за ней следовала вооружённая до зубов городская стража, в бурых длиннополых кафтанах и с гербом города на кирасах. За стражей со всей подобающей важностью следовало духовенство. А уже за ними тянулась огромная бурлящая толпа горожан, вооружённых вилами, косами и топорами.
Время от времени неразборчивый многоголосый говор толпы прерывался дружным скандированием одного-единственного слова. И словом этим было слово: «brennen"*. «Brennen, brennen, brennen, brennen,» – единогласно, словно заранее сговорившись, повторяли сопровождающие процессию люди. На некоторое время они умолкали, но затем округу снова оглушало то же самое слово. «Brennen, brennen, brennen,» – словно заклинание, повторяла толпа.
Пройдя через весь город и сделав большой круг по его центру, процессия направилась к Петушиным воротам, ведущим в пригород Линденталь. Ясно было, что их целью является пустырь Мелатен.
Поняв в чём дело, Ларс вспомнил, как три дня назад, проходя мимо ратуши, видел висящее на её воротах объявление о предстоящей смертной казни некой Марты Лойе. Согласно объявлению, Марта Лойе обвинялась в колдовстве и связи с нечистой силой, а заодно во вреде, заключающемся в болезни и падении домашнего скота, который она причинила посредством наведения колдовской порчи. Согласно тяжести содеянного, Марта Лойе приговаривалась к «переходу от жизни к смерти посредством огня».
На самом Мелатене всё было готово для финального действа разворачивающихся событий. В центре пустыря соорудили огромной величины кострище, только и ждущее, чтобы на него поместили преступника и поднесли огонь к дровам. Подручные палача, похожие на явивших из-под земли чертей, заканчивали свои последние приготовления.
Добравшись до нужного места, ведьму отвязали от повозки и усадили у сложенных для костра дров. Городской глашатай, забравшись на эту повозку, чтобы его могли видеть все собравшиеся, зачитал текст приговора, практически повторив содержание объявления, висевшего на воротах ратуши. Потом добавил к нему несколько строк так называемого «gnadenzettel» – особого снисхождения, оказанного трибуналом по делам ведьм за искреннее раскаяние осуждённой. В gnadenzettel говорилось: " почтенные судьи ведьм учли искреннее раскаяние осуждённой на смерть от огня Марты Лойе и пожелали оказать ей величайшую милость, чтобы первоначально она была предана от жизни к смерти посредством меча, а уже потом была превращена огнём в пепел и прах».
Дальше наступил черёд палача и его помощников. По молчаливому велению своего мастера последние разожгли огонь. Занявшись от трёх поднесённых факелов, сложенное кострище быстро разбушевалось всепожирающим пламенем. Дождавшись, пока огонь разгорится в полную силу, Ганс Фольтер – палач города Кёльна- поднял огромный тупоносый меч и одним верным движением снёс голову осуждённой, с закрытыми глазами стоявшей перед ним на коленях. Затем, подняв за волосы уже отсечённую голову, бросил её в бушующее пламя костра. Истекающее кровью тело в огонь бросили уже его подмастерья. Присутствовавшие при казни монахи затянули грустную и заунывную песнь. Остальная толпа молча и зло наблюдала, как брошенные в огонь останки превращаются в пепел.
Едва стало темнеть, работы в соборе закончились. Так и не успев дорисовать очередной эскиз, Ларс сложил свои бумаги в толстую папку, и взяв её под мышку, стал спускаться вниз. С высоты Южной башни всё ещё было видно, как на Мелатене догорает костёр.
Трудившиеся в соборе мастера заканчивали свои работы и один за другим направлялись к выходу. Перед тем как уйти, Ларс всегда задерживался у Креста Геро, становясь на колени и читая молитву.
С наступлением темноты резко похолодало, да к тому же ещё начал моросить дождь. Холодный северный ветер выл и стенал в крышах домов и башнях церквей. Погода была ужасной, и каждому хотелось где-нибудь поскорее укрыться. Весь город казался окутанным чёрной мглой, сквозь которую едва пробивались огни свечей, горящие в окнах.
Плотнее подпоясав тёплый зипун, Ларс побрёл по чёрной, как смола, улице. Его тупоносые кюхмаулеры хлюпали по лужам и грязи, а широкополый берет приходилось держать рукой, чтобы его не унесло ветром.
До дома оставалось еще немного, когда сзади послышался чей-то жуткий и отвратительный голос:
«Я взглянул, и вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно, как власяница, и луна сделалась, как кровь. И звёзды упали с неба на землю…»
Это были строки из Апокалипсиса Иоанна Богослова, кои Ларс слышал и читал не один раз. Но произнесённые этим жутким безумным голосом из холодного кромешного мрака, они мгновенно вселили бы страх во всякого, кто мог их услышать. Сердце Ларса заколотилось. На секунду объятый ужасом, он обернулся назад, ожидая увидеть там даже самого дьявола. Но взору его предстал всё тот же холодный и пустой мрак.
Застыв на месте, с бешено колотящимся сердцем, он пытался хоть что-то разглядеть в непроглядной тьме. Но, как он ни старался, темнота не позволила этого сделать.
«И солнце стало мрачно, как власяница, и луна сделалась, как кровь. И звёзды упали с неба на землю,» – снова прозвучал из темноты тот же голос.
На этот раз он стал ещё ближе. Будто бы тот, кто говорил, был совсем рядом. Но всё та же непроглядная тьма не позволяла разглядеть говорящего. Сердце Ларса готово было вырваться из груди, настолько жутким и нестерпимым показался ему этот голос.
Вдруг, в едва уловимом свете соседнего окна, из чёрной темноты проступил почти неразличимый силуэт, похожий на привидение. Едва помня себя, Ларс бросился наутёк, а вслед ему снова понеслись жуткие слова о кровавой луне и упавших на землю звёздах.
В считанные секунды он преодолел расстояние, отделяющее его от дома, и только оказавшись у его двери, остановился и вновь посмотрел назад. Но там по-прежнему был всё тот же холодный и пустой мрак.
Глава 5
День трёх волхвов, а за ним Мелатен.
Наступившая зима выдалась на редкость холодной. Рейн замёрз до самого дна, а неустанно падающий снег засыпал дома по самые окна. Горожане сидели по своим домам, кутаясь в одеяла и не желая без особой надобности выходить на улицы, которые были полны замёрзших насмерть. День ото дня мороз крепчал, и казалось, что немногие смогут дожить до конца этой лютой зимы. Застывшие от холода улицы были пусты и ночью, и днём, а валящий хлопьями снег за считанные минуты мог укрыть под собой любого, кому не посчастливилось вовремя попасть домой, особенно тех, у кого этого самого дома попросту не было. Многие горестно шутили что, дескать, в эту зиму фрау Холле решила похоронить всех под пухом от своей перины.
Подходило шестое января – день поклонения мощам трёх волхвов, бывший самым главным праздником Кёльна, после Пасхи и Рождества. В этот день Кёльн собирал у себя паломников не только с окрестных земель, но и со всего рейха. Хотя после того, как две трети империи приняли лютеранство, отвергающее как святых, так и их мощи, поток паломников заметно уменьшился. В эту же студёную зиму ожидали, что паломников и вовсе не будет. Но уже четвёртого января, когда к городу стали подходить первые группы пилигримов, стало ясно, что и в эту морозную пору святые волхвы не останутся без почитания.
Шестого января улицы Кёльна, как и встарь, заполнили толпы паломников, идущих к собору на поклонение святым мощам. Среди паломников в основном были немцы, не принявшие лютеранство и оставшиеся верными старой католической церкви. Так же было много французов из сопредельных с рейхом французских провинций и выходцев из Нидерланских земель, ещё живущих под властью Габсбургов и не успевших принять кальвинизм. Не были исключением и сами кёльнцы. Надев тёплые шаубе и высокие сапоги-ледерсены, они выходили на улицу и присоединялись к другим паломникам.
По городу ходили послушники монастырей и ученики семинарий, держа пред собой Вифлеемские звёзды и размахивая кадилом, распевая песни и собирая подарки от паломников и горожан. В храмах освящались мелки, которыми потом на дверях домов писали первые буквы имён Трёх королей и цифры наступившего года. А от знаменитой арки Трёх королей и до самого собора через весь город совершался большой Крестный ход.
В самом соборе было настоящее столпотворение, народу набилось, как сельди в бочку. Даже при своих исполинских размерах он не мог вместить в себя всех желающих. Лавок в недостроенном соборе ещё не было, и слушать мессу всем предстояло стоя, как в ортодоксальной восточной церкви. Вёл службу сам архиепископ Кёльнский Герман V фон Вид.
Центром же всех событий, происходящих в этот праздничный день, был огромный ларь, в котором и хранились знаменитые мощи.
Созданный в период с 1190 по 1220 год одним из искуснейших ювелиров своего времени Николаусом Верденским, ларь трёх волхвов был гениальнейшим произведением искусства. В одном большом общем ларе были объединены три меньших, причём третий ларь находился на коньке первых двух. Деревянный корпус ларя был обит позолоченными медными и серебряными пластинами с отчеканенными на них фигурами; передняя же его сторона была выполнена из натурального листового золота, фризы украшены множеством позолоченных листовых пластинок. Особенно искусно были сделаны маленькие колонны из позолоченной эмали с постоянно меняющимся узором. Кромки и конёк ларя венчали узоры тончайшей работы в форме вьющихся растений. При его украшении использовали около тысячи драгоценных камней и жемчужин, и установили более трёхсот античных гемм и камей. На продольной стороне ларя были изображены сидящие ветхозаветные цари и пророки, а в его верхней части – апостолы. Этим утверждалось, что Новый Завет зиждется на Ветхом завете. Внизу, на задней стороне ларя, изображались сцены бичевания и распятия Иисуса Христа, а вверху, в окружении святых великомучеников Феликса и Набора, был представлен уже благословенный Христос с тремя христианскими добродетелями – Верой, Надеждой и Любовью. В середине передней стороны ларя была изображена сидящая Дева Мария с младенцем-Иисусом, к которой слева приближались три коленопреклонённых волхва, мощи которых и находились внутри. К ним присоединялся четвёртый волхв – германский король Оттон IV, пожертвовавший собору эту переднюю сторону ларя. Справа от Марии изображалось крещение Иисуса в реке Иордан, а немного выше Христос уже появлялся в образе всевышнего судьи в день Страшного Суда.
Каждый год шестого января, в день чествования трёх волхвов, передняя сторона ларя снималась, и взору прихожан открывались хранящиеся в ларе за решёткой три черепа, увенчанные золотыми коронами, благодаря которым их ещё называют головами Трёх королей.
Во время торжественной мессы святое причастие из рук архиепископа приняло около тысячи человек, после чего расступившиеся гвардейцы позволили прихожанам одним за другим подходить к ларю и прикладываться к святым мощам.
Всё шло своим чередом. Несмотря на ледяной холод, царивший в соборе, всеми владело чувство праздника и великого торжества. Ничто не предвещало чего-то дурного или из ряда вон выходящего, как вдруг произошло то, что весьма часто происходит на церковных службах, но чего совершенно не ожидали именно в этот раз. Уже после мессы, когда люди стали подходить и прикладываться к ларю, архиепископ решил сказать ещё пару назидательных слов своей пастве. Но вдруг откуда-то из плотно сбитой толпы заголосила безумная.
– Врёшь, врёшь, тварь, врёшь… – послышался чей-то жуткий голос.
Прозвучал он столь ясно и столь неожиданно, что начавший говорить архиепископ невольно умолк.
– Заткнись, тварь, и молчи, как тебе велено! – повторил тот же голос уже молчащему архиепископу.
Огромная толпа прихожан, будто оцепенев, замолкла вместе с ним. С минуту в соборе царила могильная тишина, слышались лишь порывы зимнего ветра, стенающие в его сводах.
– Ха-ха-ха… Заткнулся! А теперь пошёл прочь отсюда! – нарушив гробовое молчание, сказал тот же голос.
– Бесноватая! – послышалось из толпы.
– Сумасшедшая!
– Ведьма!
– Ха-ха-ха… Сами вы все бесноватые, твари, – ответил им тот же голос.
Опомнившийся архиепископ дал молчаливую команду своим гвардейцам, чтобы они схватили того, кто посмел его оскорбить. Расталкивая толпу, гвардейцы бросились туда, откуда доносился голос. Возмутительницей спокойствия оказалась безумная старуха, одетая в жуткие полуистлевшие лохмотья. Казалось, что справиться с ней не составит труда. Но едва один из гвардейцев попытался её схватить, она вдруг подпрыгнула, словно крылатый кузнечик, и ухватилась за абсолютно гладкую колонну собора. Онемевший гвардеец застыл как вкопанный, и все, кто стояли рядом и видели это, в ужасе отшатнулись. Сама же старуха, словно сороконожка, вскарабкалась по совершенно гладкой колонне и засела на её резной капители.
За этим невероятным зрелищем наблюдали все прихожане собора. Толпу охватило смятение, а нескольким особо эмоциональным женщинам стало дурно.
– Ведьма! Будь ты проклята, ведьма! – стали кричать из толпы.
– Это же Дурная Ута, сумасшедшая из Роденкирхена. У нас в Роденкирхене все её знают, – громко сказал кто-то из прихожан, так, чтобы все могли его слышать.
– И что, у вас в Роденкирхене, все безумцы такие? – едва сдерживая гнев, спросил у него другой прихожанин.
– Да ею же владеет нечистая. По-другому и быть не может, – сказал кто-то ещё из толпы.
– Да, да, нечистая! Нечистая! – стали повторять люди.
Сама же Дурная Ута, зацепившись за каменный узор капители, снова принялась за своё.
– Ха-ха-ха… Сами вы все бесноватые. Это всеми вами владеет нечистая, – прокричала она, взирая сверху на гневающийся народ.
– Заткнись, ведьма, заткнись! – кричали ей снизу.
– Я взглянул, и вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно, как власяница, и луна сделалась, как кровь. И звёзды упали с неба на землю. Близится, близится Страшный Суд! Все вы будете погребены заживо… – словно безумная прорицательница, проворчала старуха.
Стоящий в толпе Ларс, услышав строки из Апокалипсиса, тут же вспомнил голос, некогда напугавший его посреди ночной улицы.
Не желая больше терпеть оскорбления, Герман фон Вид развернулся и быстрым шагом покинул собор через подсобный выход. За ним ушла и большая часть присутствовавшего в соборе духовенства. Оставшиеся монахи и служки стали закрывать и убирать прочь ларь с мощами. Людям же сказали, что праздник окончен, и все могут расходиться.
Но возбуждённой толпе уже давно было не до святых мощей. Все взгляды были прикованы к Дурной Уте, сидящей на капители колонны. А та и рада была стараться сыпать на их головы проклятия и угрозы, держась левой рукой за капитель, а правой размахивая во все стороны.
Наконец к колонне, по которой карабкалась сумасшедшая, подоспел бравый солдат с огромной шестиметровой пикой и стал пытаться достать ею сидящую на капители. Но в момент, когда ему это почти удалось, старуха вдруг на мгновение сжалась, как кошка, и тут же, оттолкнувшись от этой же капители, прыгнула в застеклённое витражное окно. Вдребезги разбитый витраж разлетелся на сотни осколков, а дурная старуха, по-кошачьи приземлившись на землю, унеслась восвояси.
Поднятая на ноги городская стража немедленно бросилась на поимку возмутительницы общественного спокойствия. Вслед за ними последовали гвардейцы архиепископа и многие из присутствовавших в соборе прихожан.
Буквально вылетев из собора, и точно кошка, приземлившись на землю, Dumme Uta, как ни в чём ни бывало, направилась домой в Роденкирхен. Там её и схватили проходящей через ворота святого Северина, ведущие в её родной пригород. Пойманную крепко связали, чтобы она не смогла ничего выкинуть, и, усадив в телегу, повезли в городскую темницу, расположенную в башнях Петушиных ворот. В тот же день, в поднятом на уши Роденкирхене, схватили и единственную дочь Дурной Уты, промышлявшую проституцией на постоялом дворе, а заодно и двух её малых детей, коих она прижила от своих случайных клиентов. Их ветхий домишко на самом отшибе опечатали и наглухо заколотили досками.
Слухи о случившемся в соборе на день Трёх королей мигом разлетелись по округе, причём далеко за пределы кёльнского архиепископства. И если в самом Кёльне всё пересказывали примерно так, как и было на самом деле, то уже в соседних Бонне, Дюссельдорфе и Ахене говорили, что некая злая колдунья носилась по святому собору, поражая всех камнями и градом, а его святость архиепископа Кёльнского чуть было не схватила и не унесла с собой, но святые волхвы, чей праздник был в этот день, за него заступились. А в ещё более отдалённых Мюнстере, Касселе и Висбадене говорили уже, что эта колдунья летала по всему городу верхом на дохлом чёрном козле, извергая пламя и молнии, сжигая дома и церкви, и сотнями поражая ни в чём неповинных людей.
Но самым главным из всего этого вышло то, что вся западная Германия, от Ольденбурга до Штутгарта, а заодно и прилегающие к ней Нидерланды, твёрдо и окончательно уверовали в существование ведьм и их дьявольского колдовства, а главное, в необходимости бороться с ними со всей бескомпромиссностью и беспощадностью.
Уже на следующий день после произошедших событий в Кёльне собралась коллегия судей, чтобы определить, каким же судом судить безумную старуху за все её выходки. Ей вменили оскорбление его высочайшей святости, злостную и преднамеренную порчу дорогого церковного имущества и, главное, явную связь с нечистью. Уже за каждый этот пункт в отдельности могла грозить самая суровая кара, а что и говорить о совокупности всех обвинений.
Но сначала специальная коллегия священников должна была определить, действительно ли старуха из Роденкирхена является ведьмой или же она попросту одержима злым духом. Разобраться в этом повелел сам архиепископ Кёльнский Герман фон Вид. Именно от того, каким будет решение коллегии, и зависела дальнейшая судьба Дурной Уты и её семьи.
В течение нескольких дней её подвергали допросам и разного рода испытаниям, пытаясь выяснить её действительное состояние. И подавляющее число людей, сведущих в данном вопросе, почти единодушно сходилось в том, что старуха, устроившая переполох на день Трёх королей, именно одержима и не может в полной мере отвечать за свои преступления. Уже само по себе безумие и постоянно произносимый бред прямо говорили об одержимости. В пользу того, что она всё же является ведьмой, аргументов практически не было. Ведьмы, напротив, почти всегда сохраняют здравый рассудок, открыто не заявляют о себе и идут на все уловки и ухищрения, чтобы выдать себя за достойных и порядочных женщин.
Спустя неделю после случившегося, в аббатстве святого Пантелеймона собралось последнее заседание коллегии священников, должных объявить своё окончательное решение. Коллегия признала Дурную Уту одержимой злым духом, и прямо здесь же, в аббатстве, планировала передать её в руки палача Ганса Фольтера, чтобы тот посредством пытки изгнал из неё злые силы. В помощь ему были назначены двое бенедиктинских монахов из того же аббатства, прекрасно сведущих в экзорцизме. Дальнейшую судьбу старухи и её родных решено было определить потом, после того как её тело и разум будут освобождены от владеющей ими нечисти.
Но всё в одночасье изменила воля простых жителей Кёльна. Неделю, минувшую с праздника Трёх королей, горожане пристально наблюдали за тем, как повернётся дело и каким образом поступят со старухой из Роденкирхена. Все считали, что осквернив святой праздник, она оскорбила не только самого архиепископа Кёльнского, но и буквально каждого из них, опозорив Кёльн на весь христианский мир. Но самым главным оказалось то, что народ и слышать ничего не хотел об её одержимости, считая злосчастную старуху сущей ведьмой, и требуя суда над ней именно как над ведьмой.
В день, когда коллегия священников готовилась объявить об одержимости Дурной Уты и передать её в руки экзорцистов, к аббатству Святого Пантелеймона подступила огромнейшая толпа народа из нескольких тысяч человек, собравшихся как из самого города, так и из земель архиепископства. Люди были злы, и решительно настроены навязать священникам свою волю. Многие были вооружены вилами и остро отточенными кольями. Все опасались, что после того, как из старухи изгонят нечистого, архиепископ просто помилует её, и та избежит заслуженного наказания. Народ требовал признать её ведьмой и судить самым строгим образом.
Аббатство оказалось буквально осаждено, и находившееся в нём духовенство всерьёз опасалось народного гнева. Телеге Ганса Фольтера даже не дали подъехать к воротам монастыря. Не зная, как поступить, члены коллегии решили послать своих делегатов к самому архиепископу, чтобы тот сам разрешил поставленный перед ними вопрос. Вслед за монахами отправилась и шумная делегация от простонародья. Благо для всех, его святость в это время как раз пребывал в Кёльне, в своей старой резиденции недалеко от собора. Выслушав аргументы обеих сторон, светский и духовный владыка уступил воле народа. И согласно ей, полоумную старуху должен был судить специальный ведьмовской трибунал, занимавшийся разбором дел, связанных с колдовством.
Для ведьмовских процессов назначался особый трибунал со специальным составом судей, так называемых «комиссаров ведьм» – hexen kommissar. Это были самые опытные и уважаемые судьи города, в остальное время ведущие гражданские и уголовные процессы. Но так как в делах, связанных с колдовством, необходимо было экспертное знание многих богословских вопросов, то в составе каждого трибунала по делам ведьм обязательно присутствовали и духовные лица. Именно они давали окончательную оценку связи подсудимого с дьяволом и его силами. Изначально преступления, связанные с колдовством, рассматривались духовными судами, но затем, с началом Реформации и ослаблением духовной власти, эти процессы перешли в ведение особых судов.
Трибунал по делам ведьм города Кёльна состоял из четверых судей. Главой трибунала был Ганс Рихтер – один из наиболее знаменитых и уважаемых светских судей города и всего архиепископства. Помогал ему Герман Присс – такой же опытный и знатный светский судья. Главным от духовенства был священник церкви Святой Марии Капитолийской доминиканец отец Якоб, очень уважаемый в народе, и весьма сведущий во всех богословских делах. Помогал ему отец Вертер, также доминиканец и сведущий богослов.
Одеяние двух мирских судей состояло из тёплых объёмных шаубе чёрного цвета с серым меховым отороком. На головах у них были береты с низким затылочным козырьком и выпуклой передней частью. Берет такого покроя могли носить только судьи, учёные, священники и некоторые весьма почтенные бюргеры. Духовные судьи были облачены в своё обычное доминиканское одеяние из белой рясы и чёрного плаща с капюшоном.
Старуха Ута предстала перед этим особым судом спустя два дня после событий у аббатства Святого Пантелеймона и последовавшего за ним решения архиепископа Кёльнского. Заседания трибунала проходили в одном из залов городской ратуши, при усиленной вооружённой охране и большом скоплении зрителей.
Доставленная в ратушу, подсудимая была руками и ногами закована в кандалы, на голове у неё была «ведьмина сбруя» – специальная стальная конструкция, похожая на намордник. Главной деталью этой «сбруи» был кляп, плотно вставленный в рот и мешающий издавать хоть какие-то звуки. На затылке сбруя запиралась на небольшой, но прочный навесной замок, сбоку к ней была припаяна цепь, обычно находящаяся в руках тюремщика или палача, а в остальное время прикованная к стене камеры. Как и предполагал старинный обычай, в залу суда ведьму вводили спиной вперёд, и точно также ставили спиной к судьям. Возможно, делалось это из-за того, что ведьмы, как предполагалось, могли взглядом воздействовать на членов трибунала. Для того, чтобы та могла отвечать на вопросы, стоящий рядом тюремщик снял с её головы сбрую.
В начале судебного заседания главный судья должен был задать подсудимой несколько предварительных вопросов, а именно: узнать её имя, сословие, к которому та принадлежит, а также её нынешнее место жительства. Но в случае с Дурной Утой всё это оказалось пустой тратой времени. Сколько главный судья ни пытался получить от неё хоть какие-то вразумительные ответы, старуха так и не назвала ни своего имени, ни сословия, ни места жительства. Впрочем, всё это было уже известно судьям заранее, и Ганс Рихтер вполне резонно приступил к дальнейшей части судебного заседания.
Повторив все пункты обвинения, главный судья спросил, признаёт ли подсудимая себя виновной во всём этом.
– Ута Франц, признаёте ли вы себя виновной в том, в чём вас обвиняют? – громким и резким голосом спросил Ганс Рихтер.
– Вон отсюда, горбоносый! Вон отсюда, я говорю! – прохрипела в ответ старуха.
Бросившийся к ней тюремщик хотел было снова заковать её в намордник, но судья подал знак, чтобы он пока этого не делал.
– Ута Франц, признаёте ли вы себя виновной в том, в чём вас обвиняет суд? – также громко и резко повторил судья.
– Пошёл вон отсюда! Будь ты проклят, горбоносый червь! – и не думая отвечать по существу, повторила безумная.
– Оскорбление суда не только усугубляет вину, но и является её прямым доказательством, – спокойно и холодно сказал Ганс Рихтер. И, тут же, повернувшись к писарю-протоколисту, сказал, чтобы тот отметил положительный ответ подсудимой на заданный ей вопрос, по сути означающий её признание.
Далее судья продолжил согласно interrogatorium- особому вопроснику, бывшему у каждого трибунала, судившего за колдовство. Вопросы interrogatorium вырабатывались судами в виде инструкций к руководству допросов и предлагались однообразно всякой привлечённой к суду ведьме.
– Признаёте ли вы, Ута Франц, то, что являетесь ведьмой? – задал он первый стандартный вопрос, прочитав его по вопроснику.
– Да, да, дьявол бы вас всех забрал! – неожиданно ответила старуха, подняв ропот в зале, в котором было много прихожан из собора, своими глазами видевших её подвиги.
Писарь-протоколист, аккуратно макнув перо в чернильницу, поставил «Ja» напротив строки с вопросом.
– Как давно вы занимаетесь колдовством, находясь под властью злых сил? – зачитал второй вопрос главный судья.
– Ха-ха-ха! Твоя поганая матушка была ещё в утробе у твоей бабки, кривоносый ты поганец! – во весь голос, ехидно смеясь, ответила подсудимая.
По залу прокатился сдавленный смех. Но Ганс Рихтер, флегматичный и глубоко уверенный в своей правоте, оставлял все оскорбления Дурной Уты незамеченными, хладнокровно и педантично продолжая допрос. Повернувшись к протоколисту, он приказал ему напротив второго вопроса поставить срок семидесятилетней давности, а именно- 1473 год, бывший годом рождения его матери.
– Что вас побудило к занятию колдовством? – задал судья третий вопрос из вопросника.
Дурная Ута молчала, то ли не понимая вопроса, то ли не зная, что на него ответить, и судье пришлось дважды его повторить.
– Все вы будете погребены заживо, – наконец сдавленным голосом прошептала старуха.
Приняв эти слова за ответ на вопрос, протоколист записал: «Желание приводить людей к смерти».
– В каком образе вам впервые явился дьявол и в какое время – утром, днём, вечером или ночью? – задал очередной вопрос главный судья.
– В образе твоей бабки, в 1473 году, – в очередной раз проявив остроумие, ответила Дурная Ута.
По залу вновь прокатился сдавленный смех, а писарь-протоколист слово в слово записал ответ подсудимой.
– Что он с вами делал? О чём говорил, и о чём договорился? – последовал следующий вопрос из вопросника
– Пообещал, что родит матушку поганого судьи этого поганого города, – в той же манере ответила Дурная Ута, и тут же зашлась жутким ехидным смехом.
На этот раз зал молчал, а по хладнокровному лицу судьи стало видно, что сие хладнокровие даётся ему нелегко. Тем не менее, и этот ответ был занесён в протокол.
– Что он от вас потребовал? Дал ли он что-то вам или, наоборот, взял что-то у вас? – задал судья следующий вопрос из interrogatorium.
Дурная Ута не отвечала. Несколько раз повторённый вопрос так и не побудил её говорить. Убедившись в тщетности своих ожиданий, судья разрешил протоколисту поставить «nichts» напротив шестого вопроса.
Получив достаточно положительных ответов для вынесения приговора, Ганс Рихтер решил прекратить допрос, не желая, к тому же, выслушивать дальнейшие оскорбления. Обратившись к отцу Якобу, он разрешил продолжить допрос ему.
Немного приспустив с головы капюшон, доминиканец начал задавать свои собственные вопросы, не всегда совпадающие с interrogatorium.
– Какую награду обещал тебе дьявол за то, что ты будешь осквернять церкви и портить церковное имущество? – спросил священник.
С минуту Дурная Ута молчала, а потом стала повторять свою любимую выдержку из Апокалипсиса.
– Я взглянул, и вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно, как власяница, и луна сделалась, как кровь. И звёзды упали с неба на землю, – жутким утробным голосом произнесла она.
Слышавшие это судьи сдержанно молчали, злобно взирая на свою подсудимую.
– Была ли ты на Блоксберге, или в каких-нибудь других местах, где ведьмы обычно устраивают свои сборища? – так и не получив ответа на первый, задал следующий вопрос отец Якоб.
– Все вы будете погребены заживо, – повторила старуха свою излюбленную угрозу.
– Случалось ли тебе по указке дьявола выкапывать из могил детей, умерших некрещёными? – продолжил задавать свои вопросы священник.
Но старуха промолчала, лишь что-то шепча под собственный нос.
– Довольно! – громогласно заявил Ганс Рихтер, что есть сил стукнув по столу кулаком. – Довольно, – повторил он. – Суд располагает достаточными основаниями для вынесения приговора. В дальнейшем допросе подсудимой нет никакой необходимости.
Немного посовещавшись с Германом Приссом, Ганс Рихтер велел снова надеть на подсудимую ведьмину сбрую, и сразу же после этого решил объявить приговор.
Приговор гласил: «За осквернение церкви и порчу церковного имущества жительница кёльнского пригорода Роденкирхена Ута Франц приговорена к прижиганию раскалённым железом. Нанесённые ею материальные убытки надлежит компенсировать за счёт продажи конфискованного у неё имущества. За злостное оскорбление, нанесённое его святости герцогу Вестфальскому, архиепископу Кёльна, князю-епископу Падерборна, его высочайшей святости Герману фон Виду, у подсудимой надлежит отнять язык, впредь лишив её возможности говорить. За колдовство и связь с дьявольской силой подсудимая приговорена к приведению от жизни к смерти посредством огня, без каких-либо послаблений.»
Привести приговор в исполнение следовало завтра, в это же время дня.
Едва разобравшись с главной преступницей, чьей казни ожидал весь город, трибунал решил сразу же разобраться и с её дочерью, которая также непременно должна была оказаться ведьмой.
Тридцатилетняя Магда Франц, известная на весь Роденкирхен «жрица Венеры», предстала перед ведьмовским трибуналом, будучи, как и её мать, закованной в кандалы, но без ведьминой сбруи на голове, кою не сочли нужным надевать по причине её спокойного поведения.
В отличие от своей матери, Магда ясно ответила на предварительные вопросы, назвав своё имя, сословие и место жительства.
На заданный ей вопрос: «Является ли она ведьмой?», она ответила, что не знает. На вопрос: «Учила ли её мать колдовству?», она ответила, что матушка в детстве многому её учила и, может быть, научила и колдовству. «Значит, вы признаёте то, что являетесь ведьмой?» – делая железный вывод, спросил Ганс Рихтер. На что Магда ответила, что признаёт. На вопрос: «Случалось ли тебе использовать свои навыки колдовства для вреда людям?», она также ответила, что не знает, но призналась, что когда-то давно от всей души желала смерти одному человеку, который учинил над ней насилие, и он в самом деле скоро скончался от какой-то страшной и непонятной болезни.
Для судей этого было достаточно. Магду Франц приговорили к смерти от огня, но, в качестве особой милости, перед сожжением повелели отсечь ей голову. Двоих детей, оставшихся без матери, приказали отдать в сиротский приют при одном из кёльнских монастырей.
На следующий день, ровно в обозначенное судом время, Дурную Уту вывели на эшафот, стоящий посреди площади на Старом рынке, под сенью Большого Святого Мартина. Несмотря на лютый мороз, собравшаяся толпа была куда более многочисленной, чем обычно. Тысячи обозлённых глаз, словно когтями, впились в жалкую фигурку сумасшедшей старухи.
На краю помоста, поближе к глазеющей толпе, стоял высоченный стул, на который и усадили ведьму, вдобавок пристегнув её к нему железными скобами. Позади этого «трона» горела жаровня, на которой палач накалял стальной брус и щипцы, коими он и должен был исполнить назначенные судом наказания. Его уродливый подмастерье, с грязными от копоти лицом и руками, что есть силы работал ручным мехом, раздувая пламя жаровни. Снедаемая нетерпением толпа начинала роптать, требуя скорейшего начала, любимого ею зрелища. Начатый кем-то одним и тут же подхваченный остальными, клич мигом охватил всю площадь. «Brennen, brennen, brennen,» – неслось с площади и слышалось во всех уголках Кёльна. Даже когда вышедший на помост глашатай зачитывал приговор, громогласный призыв не стихал ни на секунду.
Наконец, удостоверившись, что металл достаточно раскалился, палач решил браться за дело.
Первым из назначенных наказаний было прижигание раскалённым железом, положенное за осквернение церкви и порчу церковного имущества. Огромными клещами, взяв из жаровни нагретый докрасна брус, он в спешке подошёл к наказуемой, торопясь, чтобы на сильном морозе железо раньше времени не остыло. Урод-подмастерье, бросив ручной мех, ножом распорол лохмотья на груди жертвы, обнажив старую истощённую плоть. Приложенный к телу раскалённый металл заставил её содрогнуться, но крики тут же заглушил забитый в рот кляп. Утробный сдавленный хрип заставил толпу ликовать. От резкого запаха жжёной плоти многие стали закрывать лица. Исполнив первую часть наказания, палач забрал уже остывший железный брус от тела наказуемой и бросил его на стоящую рядом с жаровней решётку.
Во время второй части экзекуции у осуждённой полагалось вырвать язык. Это было произведено с помощью острых, раскалённых на огне, клещей. На доски эшафота и на самого палача потоком хлынула кровь, оставшаяся почти незаметной на его красной одежде. Не выдержав сильной и резкой боли, наказуемая лишилась чувств. Голова её сникла, а из разорванной глотки продолжила истекать кровь. Разогретая зрелищем толпа продолжила гудеть от восторга.
Едва исполнив второй пункт наказания, сразу же приступили к исполнению третьего. Поднятую со стула старуху снесли с помоста и стали привязывать к телеге. Но к Мелатену поволокли уже истёкшее кровью мёртвое тело. Лишившись языка, она не вынесла сильной кровопотери, и спустя считанные минуты скончалась. Господь избавил её от страданий раньше, чем это сделало бы пламя костра. Следом за уже умершей матерью к телеге привязали и её дочь, также осуждённую на костёр.
Крепко осаженная плетью лошадь покорно потянулась по уже привычному маршруту от Старого рынка к пустырю Мелатен, волоча за собой пустую телегу и привязанных к ней двух несчастных. За телегой последовал отряд вооружённых стражей, а за ними группа священников и монахов. Замыкала процессию всё та же зрительская толпа, жаждущая увидеть финал представления.
В центре пустыря было собрано огромнейшее кострище, способное испепелить с десяток жертв. Снова потребовав тишины, глашатай зачитал приговор, с тем дополнением, что Магде Франц даровалось милостивое снисхождение в виде предварительного отсечения головы.
Из-за сильного холода пламя костра разгоралось медленно, и начавшая было скучать публика вновь завела свой излюбленный клич. «Brennen, brennen, brennen…» – яростно и злобно неслось из тысячи ртов. Наконец, когда пламя костра как следует разгорелось, в него бросили уже мёртвое тело Дурной Уты, а следом – и только что обезглавленное тело её дочери. Собравшаяся толпа, видя, как пламя пожирает бездыханные тела двух казнённых, перестала кричать «brennen» и зашлась общим радостным ликованием.
Едва пламя костра пошло на убыль, все стали расходиться.
Поздно вечером, когда от огромного кострища осталась лишь груда дымящегося пепла, уборщики нечистот стали расчищать место казни. Собранный пепел вместе с обугленными останками казнённых грузили в телеги и отвозили к Рейну, где и топили всё в проруби.
К ночи на пустыре остался лишь воющий ледяной ветер, словно стенающий над безграничным людским горем.
Глава 6
Здануся и Адская башня.
Одним холодным январским вечером Ларс был приглашён на ужин в дом Ганса Вебера. Главу цеха суконщиков он совершенно случайно встретил в аптеке, куда заходил, чтобы купить мышьяка для приготовления зелёной краски. Мастер был в прекрасном настроении, спросил, над чем он сейчас работает, и пригласил вечером к себе. Вдобавок, хитро прищурясь, намекнул, что хочет кое с кем его познакомить. Мгновенно заинтересованный, Ларс пообещал, что обязательно будет к ужину. Чуть позже он догадался, что этим «кое кем» была красавица Здануся- любимая племянница мастера. И Ларс не ошибся.
Закончив работу ещё засветло, он попросил брата Иоганна отпустить его пораньше, пообещав завтра же закончить то, что не успел сегодня. Покинув собор, Ларс первым делом отправился домой, где переоделся в новый модный камзол и переобулся в совершенно новые сапоги. Предупредив мать, что будет ужинать в гостях, он отправился туда, куда его пригласили.
Приглашение на ужин к Гансу Веберу в Кёльне было равнозначно приглашению на пышный приём ко двору какого-нибудь рейхсфюрста. Роскошный пятиэтажный особняк самого богатого бюргера выходил фасадом на Новый рынок, а задним двором на узкий проулок, упирающийся в самые старые городские стены, построенные ещё во времена Колонии Агриппины*.
Не на шутку волнуясь, Ларс постучал в тяжёлую, обитую кованым железом, дубовую дверь. Открыл ему престарелый эконом, держащий в руках тусклый масляный фонарь. Ненадолго задержавшись в прихожей, чтобы начисто вытереть сапоги, гость направился вслед за стариком-экономом, поведшим его на верхние этажи.
В большой банкетной зале за накрытым скатертью столом, сидел хозяин дома и трое его гостей. В воздухе царили терпкие ароматы вина, жаркого и чеснока.
Завидев Ларса, хозяин дома представил его остальным гостям, после чего предложил присоединиться к ним.
Из троих сидящих за столом гостей Ларс был знаком лишь с одним. Им оказался отец Якоб, священник и монах, а также судья трибунала по делам ведьм. Следующим гостем, сидящим за отцом Якобом, был не кто иной, как судья Ганс Рихтер. С ними обоими Ганс Вебер дружил чуть ли не с самого детства. Третий же гость, мастер Фриц, в сравнении с первыми двумя не отличался особой знатностью и известностью, будучи рядовым мастером суконного цеха, возглавляемого Гансом Вебером.
Хозяин дома был одет в роскошный камзол с золотым шитьём и огромными широкими рукавами. На голове у него был уже начавший выходить из моды чепец-калот, состоявший из проволочной сетки и шёлковой, расшитой золотом, материи. Судья Рихтер и мастер Фриц также были одеты в красивые и дорогие платья, но, конечно, не столь помпезные, как у хозяина. Отец Якоб был облачён в неизменное чёрно-белое доминиканское одеяние.
Все сидящие за столом держали в руке по дорогому серебряному кубку, наполненному красным рейнвейном. На столе стояла аппетитная свиная рулька с перцем и зеленью и отварной говяжий язык. Из закусок был мягкий лимбургский сыр и вестфальская штипгрюце с гарниром из капусты грюнколь, из приправ был чесночный и горчичный соусы. В качестве особого элемента сервировки стола у каждого из сидящих под рукой имелись столовые нефы – роскошные конструкции из золота и серебра, формой напоминающие корабли, украшенные драгоценными камнями. Столь диковинные приборы служили красивой и аккуратной подставкой для ножей, ложек и вилок или же для небольших сосудов со специями и приправами. Даже в Кёльне эту поистине княжескую роскошь мог позволить себе разве что Ганс Вебер.
За столом ужинающим прислуживала племянница хозяина – Здануся, поскольку служанка, обычно делавшая это, три дня назад попалась на воровстве, и хозяину пришлось её выгнать.
Названная Зденкой в честь матери-чешки, умершей при её родах, Здануся была дочерью младшего брата Ганса Вебера, также недавно умершего от болезни. Мастер, можно сказать, попросту удочерил осиротевшую племянницу, став для неё и матерью, и отцом. Сам же он уже пять лет, как был вдов и почти одинок. Единственная его дочь была давно замужем и жила в Мюнстере, других родных у него не осталось.
Будучи немкой по отцу и чешкой по матери, Здануся имела глубокие голубые глаза, светлые, с соломенным оттенком, волосы, очень светлую кожу и розовый румянец на щеках. В свои пятнадцать она была, что называется, девушкой на выданье и, конечно же, имела множество воздыхателей, охочих не только до белокурой красавицы-жены, но и до нехудого приданого, которое давал за ней богатый любящий дядюшка.
Одета Здануся была в приталенное тёмно-красное платье с продольными разрезами на рукавах и пышными буфами на плечах и локтях. На голове у неё был простой белый чепец, с выпадающими из-под него длинными светлыми локонами, кои она могла не прятать, будучи ещё незамужней. Нравом же племянница мастера являла собой завораживающую смесь тихой кротости и игривого девичьего кокетства.
Едва Ларс уселся за стол, Здануся тут же поднесла ему дорогой серебряный кубок, до краёв наполненный рейнским. В этот самый момент он почувствовал приятный и тонкий аромат её парфюма. Сердце Ларса бешено заколотилось. Он не ел целый день, и с сильным аппетитом принялся за еду, но всякий раз, когда в зале появлялась Здануся, он тут же невольно поворачивался в её сторону. Дядя красавицы сразу подметил неловкость своего юного гостя, и то и дело посматривал на него с лукавой улыбкой.
В момент, когда Ларс присоединился к ним, разговор почтенной компании зашёл о весьма интересном и, главное, деликатном вопросе.
– И как эта самая девица Майер объяснила своё интересное положение? – спросил мастер Вебер отца Якоба, ставя на стол кубок с вином и поднося ко рту кусок сыра.
– А проще некуда. Она уверила всех, что забеременела от дьявола, – с ироничной ухмылкой ответил доминиканец.
– А-а, старая история, – отмахнулся мастер, вновь делая смачный глоток из кубка.
– Но как же такое возможно? – спросил мастер Фриц, доселе сидевший молча.
– И правда, как такое возможно? – вслед за своим коллегой спросил Ганс Вебер. – Я слышал о подобном сотни раз и постоянно догадывался, что не может быть этого просто так, как если бы эта девица Майер забеременела от своего жениха.
– Тут вы абсолютно правы, что это не происходит просто так, – ответил священник, прекрасно понимающий суть вопроса.
– Может быть, вы всё же постараетесь просветить нас, невежд, ваше монашеское величество? – попросил мастер Вебер, не желая отходить от обсуждаемой темы.
– Правда, отец Якоб, в чём тут вся хитрость? – потакая главе цеха, спросил мастер Фриц.
Священник немного помолчал, проглатывая очередной кусок штипгрюце, после чего начал говорить:
– А дело тут и впрямь непростое, и заключается оно вот в чём. Как известно, сам дьявол и все его демоны, бесы, черти и еже с ними, а главное, сам демон распутства – Асмодей, чаще всего занимающийся подобными непотребствами, являются лишь бесплотными существами, способными принимать облик всяких земных существ, но не способными производить ничего материального. То есть любой чёрт может прикинуться козой, коровой, лошадью и любой земной тварью, в том числе, и человеком. Но вот получить молока от такой мнимой козы или коровы уже никак не получится. Ровно по той же причине девица Майер, и любая другая подобная ей девица, не может забеременеть ни от Асмодея, ни от самого сатаны, как бы тот ни старался. Будь он трижды неладен…
Но, как известно, злая сила неистощима на всякие выдумки, и готова пойти на любые хитрости и преступления, чтобы погубить нас с вами.
А весь секрет состоит в том, что перед тем, как став инкубом, наведаться к девице Майер, Асмодей становиться суккубом, и с непристойным намерением посещает какого-нибудь мужчину. Представьте себе жалкого одинокого солдата, стоящего на часах, или запоздалого дровосека, поздним вечером возвращающегося в свою хижину. Мысли его скучны и безотрадны, ровно так же, как и вся его жизнь. Но вдруг, откуда ни возьмись, появляется безумной красоты барышня, и прямо, без всякой застенчивости, предлагает ему вступить с ней в теснейшую связь. О таком счастье бедолага ещё минуту назад и мечтать не смел, и конечно, сразу же согласился. А ему и невдомёк, что перед ним не женщина, а лишь суккуб демона Асмодея, прикинувшегося этой самой женщиной, лишь для того, чтобы взять у него известную природную жидкость. Как я уже говорил, злой дух – Асмодей – не может сам произвести эту самую жидкость, но вполне может перенести её от одного человека к другому.
И вот, едва навестив человеческое существо мужеского пола и получив от него то, что ему требуется, злой дух тут же устремляется к человеческому существу женского пола, к такому, как эта самая девица Майер. Едва добравшись до неё, он мгновенно становится инкубом в облике несказанно прекрасного юноши, мгновенно овладевающего её сердцем и телом. Вступив с ней в теснейшую связь, он просто помещает в её нутро украденную заранее мужскую жидкость, и на этом дело его сделано.
Лишь в самом конце их свидания, когда этот таинственный любовник покидает её, пятясь назад, чтобы не показывать свою спину, которой у него попросту нет, и тут же, как птица, выпархивает в окно, соблазнённая девица понимает, что была с дьяволом.
Закончив свой монолог, отец Якоб взял ещё один кусок штипгрюце и, макнув его в горчичный соус, отправил в рот, с удовольствием запив большим глотком рейнского.
– Право же, этот Асмодей не только похотлив, как истинный бес, но ещё и учен, как сам Парацельс*, – с ухмылкой сказал Ганс Вебер, так же сделав смачный глоток вина.
В ответ отец Якоб лишь всплеснул руками.
– Парацельс лишь жалкий и никчёмный чернокнижник, и до Асмодея ему как на дохлом осле до края земли. Знайте, как бы ни были слуги сатаны преданы своему хозяину, он никогда не поделится с ними силой и способностями, которыми сам обладает. Как бы те ни просили, и чтобы ни делали в угоду ему! Но по части выдумки они могут порой превзойти и чёрта.
Помню, как-то попалась мне в руки одна книжица, кою мы с братьями, в итоге, решили- таки бросить в печь. Называлась она, кажется, «Der Naturum», и автором её был этот самый Парацельс.
Так вот, довелось мне там вычитать один способ неестественного зачатия, хитрости которого позавидовал бы и сам распутник Асмодей. Значит, там говорится: «Для приготовления гумункулюса, то есть маленького искусственного человека, необходимо взять известную мужскую жидкость и оставить её гнить в сухой запечатанной тыкве. Потом поместить её в лошадиный желудок на сорок дней, пока в этом желудке не начнёт что-то жить, двигаться и копошиться, что можно будет легко заметить. То, что получится, ещё не будет похоже на человека, оно будет прозрачно и без тела. Но если потом ежедневно, втайне и осторожно, с благоразумием, питать его человеческой кровью и сохранять в продолжение сорока седмиц в постоянной и равномерной теплоте лошадиного желудка, то через оный срок произойдёт настоящий живой ребёнок, такой же, как дитя, родившееся от женщины, но только куда меньшего размера.»
– Ужас! Эти чернокнижники порой оказываются хуже самого духа преисподней, – проворчал Ганс Рихтер.
– А мне это напомнило одну байку, которой дурачила меня матушка, когда я был мал, – с усмешкой сказал Ганс Вебер. – Она говорила: «В пустой открытый кувшин следует набить грязного нижнего белья, а потом насыпать туда сверху пшеницы. И ровно через три недели в этом кувшине родятся мыши.»
Все сидящие за столом рассмеялись.
На пару минут воцарилось молчание, нарушаемое лишь смачными винными глотками и звоном серебряной посуды.
Желая нарушить молчание, хозяин дома решил задать вопрос на новую тему.
– Кстати, святой отец, а почему этими жуткими судами над ведьмами не занимается священная инквизиция? И что это за суд такой, где половина из обычных судей, а половина из духовных? – спросил хозяин дома, протягивая свой кубок Зданусе за новой порцией рейнского.
– Ну, на этот вопрос прямо отвечает сам «Malleus maleficarum"*, – начал рассказывать отец Якоб. – В самом начале его третьей части прямо говорится: «Надо ли ставить процессы против ведьм, их покровителей и защитников под юрисдикцию духовного епархиального и светского суда, и освободить от ведения этих дел инквизиторов еретических заблуждений? На это следует утвердительный ответ, особенно если учесть те или иные отдельные места из канонов. Значит, процессы над ведьмами только тогда относятся к юрисдикции инквизиции, когда ведьмы, кроме самого колдовства, преследуются ещё и за ересь. Но в массе своей преступления ведьм не носят характера ереси; например, топтание хлеба, обращённого в тело Христово, в грязи, что представляет собой ужаснейший грех, может совершить и человек, не исповедующий лжеучений, а лишь полагающий, что с помощью этого дурного деяния он сможет, опираясь на благоволение беса, найти какой-нибудь клад. И подобного рода деяния не могут быть подсудны инквизиторам.»
Также ведьмы, заключившие договор с дьяволом, но сохранившие веру в своём сердце, не могут подлежать суду инквизиции. Даже если все ведьмы отступили от веры, то это ещё не значит, что они впали в ересь. Они лишь стали отступницами, а отступничество инквизиторам не подсудно.
А смешанный состав трибунала происходит оттого, что преступления ведьм должны быть подсудны отчасти светскому, а отчасти церковному праву, так как такие преступления вредят как мирским благам, так и вере.
Закончив говорить, отец Якоб утёр вспотевшую лысину, и как следует приложился к кубку с вином.
В этот момент слово взял Ганс Рихтер:
– Конечно, наш горячо любимый отец Якоб полностью прав, касательно ведьм и суда инквизиции. Но у всех остальных может сложиться впечатление, что ведьмы виновны не более чем уличный мальчишка, стянувший яблоко с рыночного прилавка.
Я скажу больше, как юрист и судья.
По общему правилу судопроизводства преступления делятся на обыкновенные и исключительные – «crimina ordinaria» и «crimina excepta». К исключительным относятся такие преступления, как оскорбление их величества, измена, ересь и прочее подобное; для этих crimina excepta суд имеет особые полномочия и не является связанным обыкновенными формами судопроизводства; даже напротив, он должен, смотря по необходимости, переходить границы установленного законом порядка: in his ordo est, ordinem non servare.
Но колдовство считается исключительным даже среди crimina excepta. Это преступление совершенно особенное: оно совершается тайно, скрывается во тьме, ему покровительствуют тёмные силы, сам дьявол помогает ведьме, научая её отрицать вину и лгать на суд, закаляя её даже против мучений пытки, ослепляя судей, затемняя память свидетелей, утомляя даже палачей. Поэтому судье особого трибунала приходится встречать такие трудности, каких и в помине нет в других судебных делах: ему приходится в течение всего процесса выдерживать постоянную борьбу с дьяволом, и чтобы его перехитрить и одолеть, нужно иметь особые средства и принимать исключительные меры.
Ввиду всего этого, для судов над ведьмами выработаны специальные судопроизводственные формы, более строгие и во многих отношениях отличающиеся от обыкновенного порядка судопроизводства по уголовным делам. Согласно древнему немецкому праву, для возбуждения преследования по обвинению в каком-либо преступлении, требовалось, чтобы обвинитель становился лицом к лицу с обвиняемым, доказывая своё обвинение, или чтобы несколько достойных доверия граждан под присягой подтвердили достоверность фактов, доказывающих правоту обвинения. Также по каноническому праву обвинение основывается на inseriptio правоспособного обвинителя, причём процесс не должен выходить за пределы обвинительных пунктов обвинителя. Также признание обычного подсудимого имеет цену лишь тогда, когда оно добровольное, и никоим образом не исторгнуто под применением силы.
Что же до колдовства, то для возбуждения обвинения достаточно лишь одного подозрения, даже меньшего, чем для обвинения в ереси. Достаточно народной молвы, каких-нибудь слухов, догадок, внешнего вида ведьмы, её совершенно случайных, самых мелких поступков. Как и в случае с ересью, для обвинения в колдовстве также достаточно одного только доноса. Более серьёзных доказательств можно и не искать.
Для возбуждения преследования против обвиняемых и даже для применения пыток достаточно самого малого признака их вины. Самым прямым и неоспоримым доказательством может служить то, что обвиняемый происходит от родителей, из которых кто-нибудь прежде также был осуждён за колдовство. Достаточно даже того, что кто-то смотрит исподлобья и не может смотреть прямо в глаза, или имеет на теле какие-нибудь подозрительные знаки.
Закончив говорить, судья также утёр лоб, и прильнул к кубку с вином.
– Ну, а сейчас кто-нибудь находится у вас под следствием? – спросил мастер Вебер, взглянув на диковинные механические часы, висящие на стене, с крохотными, постоянно двигающимися, фигурками эльфов и гномов.
– А-а, – махнул рукой уже изрядно захмелевший Ганс Рихтер. – Опять эта дурацкая семейка Лойе. В ноябре мы уже осудили старшую из трёх сестёр, а сейчас в тюрьме сидят младшие две. Говорят, они открыто угрожали соседям навести на них хвори и мором истребить всю их скотину. И самое главное – привели их родной брат и муж средней сестры. В общем, на завтра уже назначен суд.
На часах маленький остроухий эльф, танцующий на цветочный полянке, известил о наступлении одиннадцати часов. Допив оставшееся в кубках вино, гости решили расходиться. Чтобы гости быстрее добрались домой, мастер Вебер предоставил им свой личный экипаж. Попрощавшись с радушным хозяином, четверо гостей спустились вниз и уселись в карету. Первым к доминиканской обители отвезли отца Якоба, потом недалеко от городской ратуши высадили судью Рихтера и мастера Фрица. Последним домой отвезли Ларса.
Несмотря на недомогание от вчерашнего выпитого, Ларс, как и обещал вчера брату Иоганну, поднялся на два часа раньше обычного и, напившись воды, отправился в собор. Морозный утренний воздух быстро выгонял из головы хмель и приводил в чувство.
Как и было обещано Гансом Рихтером, на следующий день состоялся суд над Марией и Катериной Лойе, двумя младшими сёстрами казнённой ещё в ноябре Марты Лойе. К полудню у городской ратуши, где происходили слушания колдовских дел, наметилось заметное оживление. Из торбурга Петушиных ворот привезли двух обвиняемых. Обе были закованы в кандалы, и у обоих на головах были надеты ведьмины сбруи. Поджидавший их народ уже раньше времени хотел кричать «brennen».
Первой перед судом предстала средняя сестра Мария. Как и положено по обычаю, в залу суда её ввели спиной вперёд и также поставили спиной к судьям. Уже смирившись со своей участью, она покорно ожидала момента, когда ей вынесут неизбежный приговор.
К этому времени Ганс Рихтер и все остальные члены суда приготовились к очередной схватке с дьяволом.
Едва с Марии Лойе сняли ведьмину сбрую, главный судья начал допрос. Первыми последовали три предварительных ознакомительных вопроса.
– Как ваше имя? Назовите себя, – первым делом потребовал Ганс Рихтер.
– Мария Лойе, – со спокойствием обречённой ответила подсудимая.
– К какому сословию вы принадлежите?
– К бюргерам.
– Где вы проживаете на данный момент?
– В Роденкирхене.
Далее последовали вопросы из interrogatorium.
– Признаёте ли вы, Мария Лойе, то, что являетесь ведьмой? – задал он первый вопрос из вопросника.
– Да, признаю, – смиренно ответила подсудимая, прекрасно понимая, что говорить иное бессмысленно.
