Оперники и духовики шухерились, опасаясь попасться на глаза какому-нибудь строгому профессору, но тоже покуривали. Первокурсников традиционно пугали профессором Гавриловым. Поговаривали, что этот сухонький и сморщенный восьмидесятилетний благодетель всех подзаборных кошек в округе, пускал в ход свою трость, увидев сигарету не то, что во рту, а просто в руках у студента-вокалиста, и очень расстраивался. А расстройство старого профессора лечилось единственным способом – мгновенным отчислением и отлучением святотатца от богемно-творческой жизни.
Вот и наш студент, озираясь, скинул сигарету, которая была совершенно обязательна для продления гастрономического наслаждения от «горячей собаки» – этот вкус молодости будет вспоминаться и через много лет, и с успехом затмевать настоящие деликатесы навроде икры или фуа-гра – и тут же был дернут за рукав. Сердце упало в пятки, и только через пять секунд парень вспомнил, что он будущий композитор, а не вокалист, а значит, гнев Гаврилова ему не страшен. Впрочем, разворачивался он очень медленно, дабы успеть привести в порядок лицо, чтобы на нем не отсвечивало, насколько сильно он перебздел.
– Женёк, ты совсем оглох? Зазнался, Моцарт-в-перспективе? – за рукав его дёргал такой же студент, но на четыре года старше. Его друг, кстати. И этот друг, видимо, совсем страх потерял, потому как раз был вокалистом по классу оперы и при этом беззастенчиво курил.
Женька снял, наконец, профессиональные соньки, привезённые отцом из командировки в столицу «оф Грейт Британ» накануне краха нерушимого союза. За десятилетний стаж «уши» нисколько не потеряли во внешнем виде и до сих пор были предметом зависти раньше одноклассников, а теперь и сокурсников.
– Борька, здорово! Ты зачем голос никотином портишь? Гаврилов всегда появляется незаметно…
– Да ладно, никуда Гаврилыч не денется, поорёт – перестанет, а меня со дня на день в Большой позовут.
– Ну да, а что не в Ла Скала? – Борис Кенаренко по кличке Кенар, который до Гнесинки успел отдать долг родине на границе с Китаем и пару лет поучиться в Новосибирском университете на физмате, справедливо считался главной звездой потока. Но даже это, по мнению преподавательского состава, не освобождало его от соблюдения дисциплины, выполнения заданий и каторжной работы над огранкой своего дарования. И будь Кенар чуть более ленив и чуть менее талантлив, быть бы ему давно отчисленным.
– Звали, отказал. На занятия ездить не удобно. Кстати, о занятиях. У нас сегодня опять сольфеджио объединили…
– Казимирыч снова болеет?
– Как обычно…
Профессор музыкальной теории с армянской фамилией, польским именем и посконным русским отчеством Казимир Иванович Мирзоян, двухметровый шкафоподобный крепкий старик семидесяти двух лет от роду стабильно «болел» две недели каждого месяца – вечный борец с коммунизмом уже пять лет праздновал развал «голимого совка» и всё никак не мог удовлетвориться.
Почему руководство культурно-педагогической цитадели уже сорок три года держало на балансе запойного антисоветчика еврейско-польско-армянских кровей, было загадкой для стороннего человека. Внутри же все: от ректора до последнего ассистента с кафедры общеобразовательных дисциплин, знали простую, как апельсин, истину. Мирзоян был глыбой, гуру музыки, а главное, как он ни склонял во все места коммунистов и их строй, и сколько высокоградусной жидкости ни колыхалось при этом в его лужёном желудке, его обожали все поголовно студенты. Нет, он не ставил оценки «автоматом» за красивые «глаза» или другие части тела. Наоборот, в ректорате постоянно бесились из-за дикого количества пересдач у профессора. Но… Казимирыч был единственным из популяции преподавателей сольфеджио, чьи домашние задания неукоснительно выполнялись. Правда что, Мирзоян не сильно утруждал себя их проверкой – за него это делали негры—аспиранты. По посещаемости лекции Казимирыча могли соперничать с концертами The Beatles в эру их успеха.
На его лекции ходили даже те, кто в его группах не учился и те, кто не учился вовсе: лаборанты, технички, вахтеры. В его исполнении жизнь семи самых обычных нот зажигалась удивительными красками и обрастала неожиданными подробностями. Ноты вели свою собственную жизнь, организовывали союзы в виде арпеджио, сливались в любви в легато, дружили аккордами и воевали друг против друга в колких стаккато и отрывистых синкопах, устраивали полифонии и диссонансы. А кто не слышал историю борьбы кланов Dur и Moll39, тот вообще много потерял в этой жизни. Монтекки и Капулетти40 вместе с их родителем нервно курят в сторонке.
Градус интересности тайной жизни нот возрастал пропорционально объему градусов в профессоре. Но, когда количество градусов в Казимирыче превышало максимально допустимый объем, лекция прекращалась автоматически и, в среднем, на две недели. Профессор уходил в запой, в переводе на язык руководства института – болел. И тогда группу, в которой вёл сольфеджио Казимирыч, объединяли с теми, кто в этот момент и в ту же пару проходил то же самое у других преподавателей.
Уже третий год Мирзоян дарил радость встречи с музыкой будущим композиторам. А в этом семестре параллельным курсом и графиком с ними шли оперные вокалисты, у которых сольфеджио вел недавний доктор искусствоведения Юрий Александрович Петраков. Его-то как раз студенты сильно не любили. Ну и он отвечал им взаимностью, помноженной на неограниченную преподавательскую власть, что означало деспотизм, тиранию и самодурство в кубе. Например, сегодня это означало неожиданный музыкальный диктант, потому как у великого Петракова зачесалась одна из двух пяток. Точнее, новоявленный доктор артнаук планировал унизить Мирзояна, наставив неудов его ученикам.
В представлении Петрачеллы, как за глаза звали его и коллеги, и студенты, диктант можно было писать, только если ты заранее знаешь о нём и подготовился. По мысли этого представителя советского музыкального образования в худшем его проявлении, музыкальный диктант без подготовки неминуемо вёл к провалу и закономерной двойке. Ну-ну… на эти даже не грабли, а вилы Петрачелла наступал уже не впервые, но так ничего и не понял…
Диктант за доктора играла ассистентка, которой он обзавёлся в честь получения учёной степени. А как жеж! Не царское это дело доктору наук играть диктант. Он же ходил между столами и подглядывал, кто из студентов что пишет.
– Ой, за что? – взвизгнул Женька. Петрачелла некстати сунул нос в его нотный лист и, увидев написанное, а точнее нарисованное там, съездил студенту Вавилову по шее свернутыми в трубку нотами. Чувствительно съездил. – Больно же, Юрий Алексаныч…
Никакого пива. Композитор
– Какой ещё Йури Алекс Аниыч? Всё в порядке, вы у себя дома, в своем любимом хлеву. Вы, сударь, изволили выпить свой пивной рассол и отключились прямо возле белого железного шкафа. Нет, я, конечно, знаю, что это чудо техники называется холодильник и было придумано около ста лет назад для длительного хранения еды. Это мы в своём диком восемнадцатом веке жрали всякую траченную гадость. Правда музыку писали лучше, чем в ваше время. Я тут, пока вы спали, воспользовался вашим говорящим ящиком и поинтересовался современными ариями, и до сих пор пребываю под впечатлением – к двадцать первому веку человечество в плане музыки фундаментально деградировало. Два аккорда и один постоянно повторяющийся несложный мотив – и этот стон у вас песней зовётся! Стыдно! Ну что вы на меня так смотрите, герр? Да, я Моцарт, я вам не приснился и у вас нет белой горячки…
Весь этот длинный спич посланник пятой миссии Вольфганг Амадей Моцарт уже пять минут нудным голосом втолковывал проснувшемуся Вавилову. Он вернулся с совещания на крыше в Лианозово в два часа пополуночи и терпеливо ждал, когда его пациент проснется. Сейчас часы показывали пять пополудни. И вот свершилось. Мужик, с криком «больно» и словами, похожими на… да ни на что не похожими, проснулся. «Надо будет расспросить, что ему снилось. После», – подумал Амадей. А вслух сказал:
– Как вам не стыдно? Я же отправлял вас в ванную, привести себя в человеческий облик, а вы напились рассола, залили его пивом и отрубились в помойной яме, которая в вашей вселенной именуется кухней.
– Ааа…
– Да ещё и меня пытались закрыть. Только напрасно всё это – стены для меня не преграда…
– Эээ…
– Чёрт побери, – разозлился Амадей, – да придите вы уже в себя и смиритесь с моим временным присутствием в вашей жизни!
– Мужик, ладно… мне не важно, кто ты… сиди здесь, если хочешь – красть у меня нечего. Только будь человеком, сгоняй за пивом… – простонал Вавилов.
– Ну уж нет. С этой минуты вы в завязке. Мне поручено вернуть вас к нормальной жизни, и я это сделаю. У меня ещё не было ни одного провала. Так что никакого пива и других спиртосодержащих напитков тоже. Кофе, чай, молоко, сок… это можно, да…
Амадеус, конечно, лукавил. Первым его подопечным в тысяча восемьсот шестнадцатом году стал коллега по композиторскому цеху Франц Шуберт. Тот пребывал в жизненном кризисе, ибо не особо нужен был своим современникам в качестве композитора. Натура требовала оваций и праздника, а жизнь заставляла трудиться школьным учителем. Поэтому, когда к Францу пришла слава, он не шибко в неё поверил и продолжил свою разгульную жизнь – привычка жаловаться на неудачи и жалеть себя всегда разрушительна для психики.
Впрочем, за время недолгого пребывания Амадея в жизни композитора-учителя Шубертом было произведено на свет такое высококлассное, но незавершённое музыкальное наследие, что многим просто композиторам, без приставки, было чему позавидовать. Моцарт, видя продуктивность подопечного, по неопытности решил, что с творчеством проблем нет и Шуберту нужен просто друг и собутыльник.
Тут Бог, выбирая посланника, который поможет неоценённому композитору улучшить состояние здоровья и стать счастливым, обсчитался дважды, ибо автор «Волшебной флейты», во-первых, сам был не дурак выпить, а, во-вторых, не терпел мужеложцев. Миссия была провалена в тот момент, когда Шуберт сначала напраздновался со своим новым другом, а потом стал к нему недвусмысленно приставать. Дело закончилось дракой. Амадеус был отозван, обруган и отправлен на переподготовку, а Шуберт, битый канделябром, пустился во все тяжкие по злачным местам Вены конца первой четверти девятнадцатого века. Он долго не мог оправиться от потери такого друга – никто не понимал его музыкальных устремлений также полно и точно, а друг будто растворился в воздухе. Другой же новый друг через некоторое время заразил его сифилисом, а там и брюшной тиф подоспел.
За этими воспоминаниями Моцарт отвлекся от настоящего, а настоящее сидело на кровати и боролось сразу с нескольким желаниями: ущипнуть непонятного клоуна, чтобы убедиться либо в том, что он действительно есть, либо в том, что клоуна нет, а у него – настоящего – глюки или доползти на кухню и раздобыть что-либо съедобное – есть хотелось неимоверно. Но что-то подсказывало несчастному Вавилову, что, чтобы в холодильнике завелось нечто съедобное, ему надо дотащить себя до ванной, умыть морду лица и пройтись до магазина. А с этим что делать? Оставить этого странного персонажа здесь или тащить с собой? В квартире, конечно, красть нечего, кроме рояля, но вдруг он его обратно не пустит? Не, лучше взять с собой. Тем более, что Женькин незваный гость где-то переоделся в штаны-джинсы и толстовку, и стал похож на обычного человека. Впрочем, Вавилов в последние несколько лет редко бывал трезвым и не был уверен в том, что знает, как выглядят сейчас обычные люди. В общем, приняв волевое решение, Вавилов поплёлся в ванную. Взглянув в зеркало, отшатнулся – в кастинге на роль зомби он был бы вне конкуренции. Даже без грима.
– Ты пьяное чудовище, Вавилов. Во что ты превратился? Тебе всего… – тут Евгений подвис. – А сколько мне? Так… так… мне только что снилось про третий курс. Это было в… а, Ельцина ещё выбирали… Значит, девяносто шестой. То есть сейчас мне, наверное… сорок три? Надо найти паспорт. Вот!
Вавилов умылся, кое-как расчесал буйные тёмно-коричневые, почти чёрные заросли на голове, над которыми образ жизни хозяина оказался не властен, подумал, что надо бы побриться, но посмотрел на трясущиеся руки и решил отложить это до лучших времён. Почти не шатаясь, он вернулся в комнату, попытался найти относительно чистые джинсы – получилось плохо: таковых не было. Мельком подумал, что хорошо бы убраться, но отогнал от себя эту неконструктивную мысль. Магазин – пиво – еда!
– Герр, у вас вроде не должно быть проблем со слухом? Я же сказал, никакого пива. А насчет уборки – отличная идея. Давно пора, – врезался в думы Вавилова голос странного гостя.
– Я что, вслух это сказал? – дернулся Вавилов.
– Нет, просто я знаю всё, о чем вы думаете. И о чем собираетесь подумать тоже. Чем думать о пиве, лучше пса своего выгуляйте уже, пока он не сделал лужу здесь. – Кавалер уже час как подпрыгивал у двери, но гадить в квартире ему не позволяло чувство собачьего достоинства. Хотя бы у одного из двух обитателей квартиры должно было оставаться достоинство? – Впрочем, этому помещению уже ничего не страшно…
Вавилов, подгоняемый Кавалером, уполз на улицу. Амадеус же поскрёб грязь на окне и крепко задумался. Чем бы зацепить это странное существо, похожее на человека, чтобы вернуть ему интерес к жизни? Надо покопаться в его прошлом. И узнать, что же всё-таки ему приснилось.
– Мда, не мне читать ему проповеди. Сам таким был… О! – подпрыгнул композитор. Долго сидеть на месте у него не получалось. – Надо позвать коллег на помощь. Вдвоём мы с этой помойкой не справимся.
Жена, муж и друг в квартире напротив. Журналист, певец
– Дорогой, что ты искал в шкафу? – недовольно спросила Ольга – тощая мадам в диапазоне от тридцати пяти лет до бесконечности. Ну, насчет тридцати пяти это по её личному мнению. На самом деле – уже год как баба-ягодка. На лице тканевая маска, на руках тоже маска, смываемая. Последние шесть лет мадам Масловскую больше всего в жизни интересовал уход за собой. Второе место в её парадигме интересов занимал сыночка Гриша двенадцати лет. На третьем месте была зарплата мужа и возможности, которые давала его публичная профессия. Четвертое место принадлежало двум взрослым детям: Лизке и Игорю. Лизка нынче была начинающей актрисой и женой известного банкира, который был всего-то на десять лет старше нынешнего мужа мадам Масловской, и крутилась среди избранных, связи с которыми могли принести пользу. Игорь имел шансы стать оперным певцом, а, значит, по мнению матери, приобщиться к любимому ей миру денег и славы. Сам муж – известный официально провластный журналист Сергей Масловский – мог претендовать только на пятое место. Если не найдётся что-нибудь более важное.
В этот отнюдь не судьбоносный момент он возлежал на диване в своей квартире в доме на Ленинградском проспекте, погружённый в созерцание самоё себя. Редкий случай! За последние несколько месяцев он нечасто появлялся в этом жилище и всё больше предпочитал свою парижскую обитель по адресу улица Фремикур, двадцать семь. В принципе, он должен был быть там и сейчас, но в последний момент поленился. После регулярных боёв на ниве политической пропаганды и постоянного насилия самого себя ради заработков Масловскому хотелось тепла, уюта, крепкого кофе, домашних котлет с макаронами, ну или, как нынче модно, с пастой, и салата «Оливье».
А дома ждала Ольга, вся в кремах и масках с ног до головы, зелёный чай без сахара, семена чиа безо всего, безглютеновые макароны, безлактозное молоко и соевое мясо без мяса. «Оливье» исключался в принципе. В нём же страшный яд похлеще цианида под названием майонез. И вообще, «с такими доходами он вполне может избавить любимую женщину от стояния возле плиты», как любила говорить жена. Поэтому, когда он бывал дома, кормились они усилиями разных доставок. А Сергей всё больше переживал за Гришу – на таком корме язва с младых ногтей ему обеспечена. А жена всё чаще раздражала. Она деградировала на глазах семимильными шагами. Ему иногда казалось, что тринадцать лет назад он познакомился не с ней, а с какой-то другой женщиной.
– Как вы тут, освоились? – приятный тенор принадлежал высокому, пока ещё стройному, но с намечающимся пузцом, мужчине. Он привычным движением откинул с лица волосы немужественного цвета спелой пшеницы. С появлением новой стажёрки ведущий новостей стал появляться в комнате редакторов чаще, чем обычно. Это было странно. Не то, что начальник проявляет совершенно конкретный интерес к молоденькой новой сотруднице, а то, что сотрудница была не так уж и молода.
– Спасибо, Сергей, привыкаю. – Ольга кокетливо улыбнулась. Что и говорить, ведущий ей нравился. Особенно в сравнении с мужем. У мужа – композитора хренова – вся жизнь была образцом постоянного непостоянства. Деньги то были, то нет. С творчеством то же самое. Он то переживал муки творчества, последствия которых убирать почему-то приходилось ей, то неделями носился с каким-нибудь мотивом, потом неделями искал того, кто исполнит его новый шедевр, потом ждал от исполнителя, когда он изволит заплатить, после считал сколько авторских он недополучил… и, недосчитавшись многого, снова начинал испытывать творческие муки. Впрочем, почти все его песни становились хитярами, а хотя бы одна всегда была в топе чарта на Русском радио.
В общем, Евгений был талантлив и крутился в музыкальной тусовке. Только это и держало Ольгу, жаждущую незаслуженной славы, в семье. Впрочем, были и другие мотивы. Главным стоп-фактором было то, как их семья образовалась. Ольга никак не могла признаться себе самой в том, что муж женился на ней под давлением обстоятельств и никогда её не любил. Подать на развод – означало признать это, что было недопустимо для её самолюбия. В дополнение к этому, дети. Двое. Девочка и мальчик. Растить их в одиночку Ольга не собиралась. Статус разведёнки с прицепом не рассматривался в принципе. Поэтому всё оставалось, как есть. Но ей категорически не хватало стабильности. В первую очередь финансовой.
Одним творчеством сыт не будешь. Несомненно, здорово, когда на гонорар за одну песню можно рвануть на месяц на Мальдивы или в Канны и ни в чём себе не отказывать. Но после этого неминуемо наступает время, когда детям на завтрак достается только каша на воде, а коммунальные службы грозят отключить последнюю за неуплату. Да и Женькины пьяные закидоны – она убеждала себя, что пьет муж не из-за неё, а по творческим причинам – уже надоели. Так что на фоне мужа почти непьющий симпатичный ведущий смотрелся куда как выигрышно. Тем более, что о политике Ольга имела весьма смутное представление, и продажность, ангажированность и лояльность Масловского были ей до лампочки.
Мимо бежал две тысячи пятый год. Лизке девять, Игорю восемь, ей тридцать два… Ведущий всего на год старше. Надо его совратить с пути истинного и обязательно родить. Тогда точно никуда не денется. Всё это со скоростью кометы прокрутилось в голове Оленьки за пять минут глубокомысленого молчания. Она улыбалась, Сергей думал, как продолжить разговор. Он и не подозревал, что его уже развели, женили заново и даже сделали отцом. А главное, кто бы ему сказал, что так оно и будет, он бы… ну, камень не кинул, но в глаз дал точно…
Масловский в это время думал о том, что стажерка вполне интересная, но немного замученная и хорошо, что он перевел её в вечерний выпуск – надоело приходить на три часа раньше. Что правда, мысль о романе тоже витала в его голове, но без далеко идущих последствий. Сергей был официально женат уже десять лет. Жена была на три года младше и очень активна, а Масловский, увы, не обладал бешеным сексуальным темпераментом. В сочетании с клиническим трудоголизмом это привело к тому, что жена регулярно ему изменяла. А он… нет, он не ответил ей взаимностью. Для этого он был слишком ленив. Просто со временем стал воспринимать её как телевизор. Вроде есть, вроде что-то говорит иногда, но убери – и ничего не изменится.
Так они и существовали, в одной квартире, на одном пространстве, но совершенно отдельно друг от друга. А заняться разводом не было времени. Ну и лень – прародитель шведской семьи. Жена уже, не особо стесняясь, приводила в его квартиру своих любовников, даже когда он был дома. А тут новый персонаж – Ольга. Почему бы нет? Может хоть теперь развод случится?
Ольга между тем старательно закидывала ногу на ногу, демонстрируя стройные щиколотки.
– Оль, может, после выпуска выпьем кофейку в ночном буфете? – предложил Масловский. По нынешним временам это называется нищебродский подкат. Но тогда и для них это было вполне неплохо. Выпуски шли каждые три часа, так что максимум, на что они могли выкроить время, так это на стакан кофе в круглосуточном буфете.
– Думаю, в полночь это будет просто необходимо.
– Кстати, ты же не студентка, но работаешь на начальной должности. Можешь рассказать, почему? – Масловский не участвовал в подборе сотрудников, посему не знал подноготной.
– Конечно, всё просто. У меня муж с нестабильными заработками и двое детей, которые хотят есть, и я сама. И я хочу хотя бы иногда ходить в новых, а не штопаных колготках. Закончила экономический в Питерском университете, но работать нигде не довелось – сначала отдыхала, потом декрет. Лида, помощник режиссёра, моя одноклассница, предложила попробовать поработать редактором новостей. Поэтому я здесь, стажируюсь, надеюсь получить постоянное место.
– А кто у нас муж? Волшебник?41
– Почти. Композитор. Евгений Вавилов, слышали, наверное. «Твоя любовь», «Цветы волшебные», «Алмазное сердце», ну и прочая романтическая ерунда…
– Вот как. Автор хитов.
– Ну, в общем, наверное, да. Только на качестве жизни это никак не сказывается…
За разговорами они провели время до выпуска и были грубо прерваны выпускающим редактором, а сразу после продолжили. Так-то Ольге надо было работать, но то, что она разговаривала с самим Масловским, давало небольшую индульгенцию. Поэтому они заняли место в углу круглосуточного буфета, в окружении множества не сильно трезвых и вечно голодных журналистов и проболтали следующие три часа, так, что на выпуск бежали, как олимпийские чемпионы.
– И ведь наговориться не могли… – пробормотал Масловский.
– Чего ты там бурчишь, Серёж? Ты в шкафу копался и всё раскидал? – опять недовольно спросила Ольга.
– Нет, Оль, я не спал на твоей кровати, не сидел на твоем стуле и не ел из твоей тарелки42… и шкаф тоже не трогал.
– Это ты о чем? – Ольга непонимающе заморгала. – Ну, кто-то же его трогал? Дверца открыта, всё повыкинуто…
Речь шла о полке шкафа, в которой хранились фотографии. Масловский уже третий час не вставал с дивана и ни в каком шкафу не копался. Шкаф распотрошили посланники.
Войтыла и Довлатов искали какие-нибудь зацепки. Вторую неделю шпионя за Масловским, они так и не поняли ни с чего начать работу, ни над чем, собственно, им надо работать. Вроде бы их подопечному и предъявить было нечего. Масловский не пил, работал, обеспечивал жену и сына, воспитывал его; помогал, когда деньгами, когда советом, когда знакомствами пасынку и падчерице, и даже помогал деньгами бывшей жене, у которой болела мать и нужны были дорогие лекарства. Он и не курил… почти… А то, что был рупором власти и поддерживал на публике генеральную линию партии… Ну так это, может, и неприлично, но не наказуемо43. Как говорил персонаж одного рязановского фильма, комплекцией в целом похожий на сегодняшнего Сергея Александровича: «Да! Мне нравится наше правление! Мне нравится руководство нашего института! Я против анархии! Я за порядок и дисциплину! Я из большинства!»44. В общем, ничего криминального. Из неприятного наличествовали явный кризис жанра и депрессия, грозившая перейти во внутреннюю эмиграцию.
Вот с целью найти какие-то светлые и приятные моменты в жизни своего пациента посланники и копались в шкафу с историей его жизни. Копались неаккуратно, так что следы их работы и заметила Ольга. Но поскольку в квартире, кроме неё и мужа, больше никого не было, то подозрения легли на мужа.
– Нет, ну зачем я вышла за тебя замуж? Потратила на тебя молодость. Лучше бы я осталась с Вавиловым. Он бы талантливый. И секса хотел чаще, чем ты, – даже сейчас Ольга не могла не соврать – бывший муж исполнял супружеский долг только под угрозой расстрела. – А тебе бы всё лежать на диване, когда не работаешь. Совсем на меня внимания не обращаешь. Скучный ты… – Ольга на одном дыхании воспроизвела не вполне правдивый, но давно отрепетированный текст.
– Оль, ну так возвращайся к своему композитору. Я тебя люблю и не хочу мучить жизнью со мной. Ты должна быть счастлива. Возвращайся. А насчет невнимания… уж если на то пошло, то ты тоже, кроме своих несуществующих морщин и посещения тусовок, мало на что обращаешь внимание. А на меня – так в последнюю очередь… – флегматично заметил Масловский.
– Понятно, хочешь поскандалить. Давай, скажи мне, что я жадная стерва…
– Фиг тебе. Смывай свою маску и закажи, пожалуйста, на ужин что-нибудь с мясом из мяса для разнообразия… а я пойду прогуляюсь в парк ненадолго.
– А я вот возьму – и сама приготовлю! – почти выкрикнула Оля.
– Не надо! – Масловский отмахнулся от предложения жены сразу обеими руками. – Если ты приготовишь сама, у меня случится инфаркт, а моё сердце и так не совсем здорово. Так что лучше закажи…
Журналист нацепил кроссовки, накинул куртку и взял зонт. Он планировал дойти до парка героев бессмысленной войны конца настоящей империи45. Он вышел из квартиры, твёрдо прошёл все лестничные марши до первого этажа «Генеральского дома»46, твёрдо вышел на улицу, твёрдо пересек двор, твёрдо вышел к автобусной остановке, посмотрел на церковь, оставшуюся от села Всехсвятского, посмотрел направо – там через автобусную площадь находился парк, и твёрдо пошёл налево, в сторону Ленинградского проспекта.
В гастрономе, на углу своего дома, Масловский разжился двумя бутылками среднепаршивого коньяка – искать на уменьшенной копии рынка что-то более изысканное было глупо, да и не нужно. Сергей планировал не побаловать свои эстетские наклонности, а снять стресс. Выйдя из магазина, Масловский нерешительно замер. Пить в одно горло он не привык. Он вообще пил крайне редко. Нужен был компаньон.
Позвать кого-нибудь из коллег? Нее… ну, нафиг… пить с журналистом – последнее дело. Всё опять сойдет на обсуждение политики: баррель, бюджетники, пенсии, иллюзорная оппозиция, злобный карлик на троне… Тьфу, чума на оба ваши дома47… Он вернулся во двор, посмотрел на стол для забивания козла возле гаражей. Можно было присоединиться к компании дворовых философов… но как-то не сезон. Конец октября, холодно, мокро, грязно… ну, нафиг. Сергей не собирался беседовать о политике, он просто хотел поговорить с кем-нибудь за жизнь. С кем-нибудь понимающим.
Идея пришла во время осмотра окон. В одном из них, в соседней с его собственной квартире, горел свет. Вот туда он и направился, позвякивая стеклотарой в пакете. Поднялся, позвонил в дверь напротив своей и, задрав голову куда-то к потолку, напел.
– Libiamo, libiamo ne’lieti calici che la bellezza infiora… – Масловский увлеченно выводил пассаж и не заметил, как дверь открылась. В проёме стоял смутно знакомый патлатый мужик лет шестидесяти на вид.
– Хмм… здрасьте, а вы кто? – удивлённо спросил Масловскиий.
– Добро пожаловать. Я Лю… Леонид. Что вам быть угодно? – степенно произнес Бетховен.
– Лень, кто там? Опять журналюги? Гони их в шею… – внутри квартиры раздался голос Кенара, а через несколько секунд возник и он сам.
– О, Серёга, привет, заходи, – радостно прокричал Кенаренко.
– Борь, я, наверное, не вовремя. Это кто? – почему-то шёпотом спросил Масловский.
– Да ладно, расслабься. Это мой новый секретарь-директор Леонид. Я тоже первые пару дней шарахался, а потом привык. Он наш человек. Музыкант в смысле. Он вместо Милки. Она удрала, а его мне подсунула вместо себя. Я сначала и не понял ничего. А сейчас нормально уже.
– Слушай, я пойду. Я думал посидеть, за жизнь поговорить. А ты не один…
– Ничего, он нам не помешает. Мне иногда кажется, что он вчера только выполз из вечной мерзлоты. Дикий в общем. Но дело знает. – Кенар и Масловский зашли на кухню. Бетховен чопорно сидел на краешке стула.
– Лёнь, третьим будешь? – пока Бетховен соображал, что от него требуется, Кенар уже шерстил по кухонным шкафам на предмет стаканов.
Стаканы возникли на столе, карамельного цвета жидкость была разлита, и первый глоток не обжёг, но согрел горло. На удивление, коньяк из гастронома оказался даже приятным на вкус.
Застольная. Певец, журналист
Оперный певец Борис Кенаренко был любим и популярен и на Родине, и за её пределами. Он не имел недостатка в финансах и многих других возможностях, однако никак не мог вписаться в российский шоу-бизнес. Причин было сразу две: Кенар за свои сорок семь так и не поймал звезду и был абсолютно неприхотлив по жизни.
На гастролях весь райдер оперной знаменитости состоял из нескольких литров самой обычной воды – главное, чтоб хлоркой не воняла, ортопедического матраса, бутылки просто нормального, а не элитного коньяка и отсутствия в номере крыс и тараканов. Ему было абсолютно плевать на количество звезд отеля, наличие или отсутствие в номере роз и омаров, и прочие признаки, характерные для особей, которых принято называть «звёздами».
Для жизни вне гастролей он мог бы приобрести себе жилье в любом очаровательном городке старушки-Европы, на теплом острове или в самых что ни на есть Соединенных штатах оф Америка, но… был сентиментален и любил Москву, поэтому купил четырёхкомнатные апартаменты в генеральском доме на Ленинградском проспекте семь лет назад в начале декабря… Ни фига не элитарный выбор. Просто так захотелось. В день, когда ему привезли очередную порцию мебели для нового жилья, он познакомился с Масловским.
Грузчики из мебельного суперпупермаркета на северной границе Москвы с одноименной областью оперой не интересовались, посему и не опознали в клиенте мировую звезду. Зато они очень интересовались чаевыми и успеть на остальные заказы. Поэтому, когда время до следующей доставки стало поджимать, они просто выгрузили возле подъезда остатки покупки Кенара, обматерили его и уехали. Качественному сервису их явно не учили.
Дело было вечером, делать было нечего… две пачки конструктора «Собери шкаф» в фабричной упаковке лежали в снежно-грязной жиже. Судя по тому, как гнулись под такими же коробками профессора погрузочно-разгрузочных наук, поднять упаковку в одиночку не представлялось возможным, а занести на пятый этаж тем более. Звать на помощь местную алкоту не имело смысла. Нести пришлось бы ещё и их.
Кенар был крепким мужиком – не смотри, что солист оперы, поэтому решил попробовать. Он докурил сигарету, выкинул окурок, поднял верхнюю пачку досок с одной стороны, крякнул, понял, что после такого грыжа, заработанная ещё в армейской казарме, будет мстить долго, и бросил коробку. Целлофановая упаковка заскользила, и груз улёгся аккурат на ногу драматическому баритону. Раздалась звучная матерная ария…
– Ты чего выражаешься? Тут дети ходят. – Кенар оглянулся. У него за спиной стоял крупный мужчина примерно его возраста с мальчиком лет пяти. – Что у тебя тут? Помочь, может? – Масловский к тому моменту вторую неделю сидел на больничном и бесился от скуки. Тогда, семь лет назад журналист Сергей Масловский был уже дико известен и популярен у аудитории российского телевидения, но ещё не брезговал пользоваться общественным транспортом, потому что «так быстрее». Вот под гребанным бестолковым монорельсом возле телецентра две недели назад его и отоварили два торчка.
Нет, если по гамбургскому счету, то правильнее сказать, что журналист обезопасил общество от двух наркоманов. Сам Масловский почти не пострадал – руки-ноги-рёбра целы, колотых-резаных ран тоже не имеется. Но один из поганцев организовал ему лёгкое сотрясение мозга, а другой сломал рабочий инструмент – нос. Ведущий центрального телеканала со сломанным носом в прямом эфире – это фантастика! Поэтому, Сергей чуть ли не первый раз в жизни сидел дома на принудительном больничном и постоянно общался с сыном Гришей.
– Извини. Меня Борис зовут. Поможешь? – Кенар, наконец, смог восстановить навык связной речи без мата. – Буду благодарен.
– Сергей, – мужчины обменялись рукопожатием, – Гриша, сын. Гриш, иди домой, скажи матери, что я через час приду.
Гриша зашёл в подъезд – дверь всё ещё была зафиксирована открытой. Кенар и Масловский подхватились с двух сторон и поволокли первую коробку на пятый этаж. Когда вторая коробка заняла своё место в одной из комнат недавно купленной квартиры, мужики, тяжело дыша, сели на кухне.
– А я вот, напротив живу, – махнул Сергей рукой в направлении двери. – Давай заново знакомиться. Я Сергей Масловский, телеведущий, программа «Без политики». Временно на больничном.
– … – удивление Кенара было написано на его лице.
– Знаю, что не похож – с хулиганами подрался. Придётся поверить на слово. Твоя очередь.
– Борис Кенаренко, оперный певец, драматический баритон. Друзья зовут Кенар. Петь не буду, ибо громко – соседи не оценят. А пить буду. – Кенар разлил по бокалам коньяк. – За знакомство. Но много нельзя – голос надо беречь.
– Ну, тебе нельзя, а мне можно, – сказал Масловский и, подняв бокал с янтарной жидкостью, напел негромко, но неожиданно красиво и точно, – Libiamo, libiamo ne’lieti calici che la bellezza infiora…
Так началась не очень активная, но крепкая мужская дружба. Без рыбалок, бань и баб, зато с долгими разговорами под стакан. Кенар редко бывал в Москве, Масловский командовал передним краем службы информации центрального телеканала. Но когда удавалось пересечься, обязательно случался приятный вечер, после которого обоим становилось легче и спокойнее. А первая строка «Застольной»48 из «Травиаты» стала сигналом к душевным посиделкам.
Сегодня их дуэт был разбавлен до трио непонятным персонажем. Нет, Леонид не читал нотаций по поводу пьянства и сам весьма активно закладывал за воротник, но было в нем что-то странное, и Масловский искоса подглядывал за ним и всё пытался вспомнить, на кого же он похож.
Что с ним не так? Посланники
В это же время в квартире Масловского Ольга по телефону жаловалась подруге на мужа.
– Как он посмел, неблагодарный! – кричала она по громкой связи. – Я! Решила! Сама! Приготовить! Ему! Ужин! Я не делала этого пять лет! А он недоволен. Он не ценит моего труда!
Подруга угукала и агакала в трубку, но не комментировала «ужасного, недопустимого» поведения известного журналиста, ибо не понимала всей глубины ужаса.
А бывшие когда-то Папа Римский и пьющий писатель продолжали изучать квартиру подопечного и наблюдать за женой журналиста. В этом нет ничего удивительного. Любой посланник по собственному желанию может быть видимым или невидимым, читать мысли подопечного, находясь рядом с ним, и проходить сквозь стены. Единственное, чем посланник может выдать свое присутствие, оставаясь невидимым, так это что-нибудь уронить или стукнуть предметом о предмет. Именно это и произошло.
Главная проблема посланника, особенно начинающего, – неумение оценивать расстояние. Вот и Войтыла, ставя на место фотографию в рамке, не рассчитал и поставил её мимо стола. Рамка упала. В пустой квартире сама собой упала рамка! Ольга отвлеклась от разговора на шум, но стол был вне зоны осмотра, поэтому она мирно продолжила ябедничать.
– Кароль, аккуратнее, – прошипел Довлатов, – если эта овца пойдет искать, что тут упало, она может нас увидеть.
– Серж, мы же становимся видимыми и невидимыми только по собственному желанию. Как она нас увидит? Я ещё чего-то не знаю?
– Да вроде я всё рассказывал. Хотя, нет… Ну смотрите, в принципе да, каждый из нас может стать видимым, если сам захочет этого. Но в невидимом состоянии мы уязвимы. Вот, к примеру, если эта… жена вдруг сейчас вспомнит, например, вот об этой давно засохшей герани, – писатель ткнул пальцем в направлении трупика цветка, – и решит её побрызгать и нечаянно попадет брызгами на вас или на меня, то мы станем видимыми, в тех местах, куда попадут капли. Если нас польют из ведра, то проявится сразу большая поверхность. Если вы решите принять душ, то у того, кто это увидит, случится инфаркт. Под дождь лучше не попадать вовсе – проще сразу быть видимым. А вот…
Довлатов разглагольствовал бы и дальше, но тут завибрировала подвеска у него на груди.
– Ну какого чёрта! Я только во вкус вошёл, – он методично пересматривал очередной альбом с фотографиями, – ой… это я не того хотел сказать…
– Серж, хватит уже, будь собой. Что там?
– Да Амадеус на помощь зовёт, требует, чтобы мы все срочно прибыли на бульвар какого-то адмирала Руднева, дом десять. Говорит, нужна помощь…
– Нужна так нужна, полетели…
– Так вот, я не всё сказал. Если мы становимся видимыми не по собственному желанию, а из-за чьего-то воздействия, то самостоятельно стать невидимыми не можем ни пока нас поливают, ни после, до тех пор, пока не высохнем…
– Боже, сколько сложностей… – уныло вздохнул Папа Римский, – а так всё хорошо начиналось…
Истина в гладкой рифме. Поэт
А в квартире напротив приятный вечер был в самом разгаре – вторая бутылка гастрономовского коньяка подходила к исчерпывающей пустоте. Впрочем, собутыльники не были сильно пьяны, скорее расслаблены и умиротворены. Кенар курил в нирване. Тут произошло нечто. Масловский был готов поклясться собственным отсутствующим почти здоровьем, что на груди у Леонида завибрировал необычный медальон, после чего этот самый Леонид что-то буркнул себе под нос – что-то вроде про мать Моцарта – и в ту же секунду исчез, растворился в пространстве, а через пять секунд хлопнула входная дверь.
Кенар и Масловский посмотрели друг на друга, на пустое место за столом, ещё раз друг на друга и… решили, что странный Леонид просто очень быстро передвигается, а у них заторможенное восприятие от выпитого. Так думать было значительно проще, чем искать объяснения случившемуся.
А Бетховен тем временем летел на другой конец Москвы и громко ругался на трех языках – настолько его вывел из себя Моцарт со своим сигналом о помощи. Знал бы Людвигван, для чего его зовут, ругался бы ещё громче.
Сергеича же Амадеус отвлек от самого важного – сна. Глюк в кои-то веки решил провести день дома и заняться творчеством. Такой порыв у него возник после длительной пьяной беседы с новым другом в «Чарке». Во время разговора Глюк постоянно вспоминал ученика Жуковского и Державина не самыми лестными словами, и несколько раз предположил, что «солнце русской поэзии», наверное, в гробу уже обыкалось от таких воспоминаний. Знал бы он, что это самое «солнце» сидит и икает не в мифическом гробу в Святогорском монастыре, а в полуметре от него, Глюка, из-за дикого пойла, которое в «Чарке» подавали под видом пива, он бы сошёл с ума.
Так вот, разговор с Саней натолкнул его на странные размышления: с чего это он так нападает на великого поэта? И ответ оказался неутешительным. Уже ближе к вечеру следующего дня, в тишине своего вполне чистого, но очень аскетичного холостяцкого жилища, Илья честно признался себе, что просто завидует таланту, той самой чертовой гладкой рифме, которая кажется такой простой и примитивной, но которой так трудно добиться.
А до этого откровения поутру Илья Матвеевич Глуковский мучился похмельем. Двойная порция доширака это частично исправила, и после обеда Илья вспомнил, что он революционер, решительно перестал себя жалеть и занялся творчеством. И вот теперь он сидел за столом в своей квартирке в доме двадцать три на малопоэтичной, как по названию, так и по сути, Магнитогорской улице и писал, а Александр Сергеевич невидимый пристроился в той же комнате на невысоком югославском шифоньере образца позднего СССР, и, поскольку в комнате ничего интересного не происходило – Илья писал молча и вслух ничего не зачитывал – начал кемарить. Когда же по сигналу Вольфганг-Амадея завибрировал медальон, он спросонья дернулся, стукнулся головой о потолок – ну да это не страшно, ибо не слышно. Хуже другое, он задел спортивную сумку, которая лежала на шкафу и благополучно упала на пол. Естественно, Пушкину пришлось спешно линять из поэтических чертогов – вдруг Илья окропит его святой водой? За время наблюдения Сергеич успел выяснить, что его подопечный, оказывается, верующий. По крайней мере, изображает из себя такового… И пока Глюк соображал, что оторвало его от работы и, действительно, вспоминал, где бутылка со святой водой, великий русский поэт улетел в Бутово. Когда поэт современности нашёл искомую бутыль, поливать было уже некого и ценные капли были потрачены впустую.
Испытательный срок. Писатели
Из большого кирпичного дома на улице Космонавтов в сторону Бутово устремился дико хохочущий Чехов.
Утро началось интересно. После тусовки на крыше лианозовской панельки Палыч незначительно омолодился: поменял прикид, сбрил усы и ликвидировал очки, и в своем новом модном виде пришёл в редакцию издательства, в котором печаталась Юлия Борович, устраиваться на работу. Издательство было крупнейшее не только в России, но и в Москве. Он с порога очаровал старшего выпускающего редактора отдела женской детективной прозы – дородную даму профессорского вида и возраста по имени Надежа Викторовна, и был принят в штат издательства.
Писатель осваивался в новой для него обстановке и кокетничал с молодыми редакторшами. Они старались произвести впечатление на нового – и, едва ли, не первого, не считая сантехника Федора и одичалых программистов, – мужчину в своем женском террариуме и активно сливали «свежей голове» сплетни, слухи и домыслы об известных писателях, которые у них издавались. Когда речь зашла о Юле, Палыч обратился в слух.
– Она стала менее интересной, поменяв фамилию на Борович, – с заумным видом проговорила коротко стриженная блондинка в очках.
Чехов изобразил непонимание.
– Антон, Лида хочет сказать, что брак испортил одну из наших самых популярных писательниц. Сейчас её зовут Юлия Борович, она, выйдя замуж, зачем-то фамилию поменяла… – пояснила другая редакторша, отличительным признаком которой были рыжие волосы.
– Зато любовь… – ухмыльнулась шатенка лет сорока. – Видели бы вы эту любовь… Я к ней на прошлой неделе приезжала, приносила отредактированный фрагмент. Так дверь открыло это чучело: треники грязные, футболка в кетчупе, недели три, наверное, не мылся, перегаром несёт… Такое сокровище!
– Злая ты, Евгения Петровна. Потому – и не замужем, – сообщила рыжая.
– А ты, Маруся, молодая и глупая. Да и нафиг такого мужа! – фыркнула Женя. – Это ж пародия ходячая. Я спросить не успела, где Юлия, а оно! заявило мне, что, цитирую, Агата Кристи уперлась за жратвой и, если придет без пива, он её придушит, гадину.
– Какой ужас! – ахнула очкастая Лида. – И почему Дима так испортился? Такой милый был в институте…
– А вы откуда знаете? – поинтересовался Чехов.
– Так я тоже в ЛИТе училась, на три курса позже. Он был милый, вежливый. Правда, особых талантов за ним не числилось. Он в Комсомолке, вроде, работал. А потом рассказы свои опубликовал, с Юлией познакомился, а потом, видимо, этому «Чехову двадцать первого века» снесло крышу…
– Лид, так это Юля сама и виновата, что он в скотину превратился. Его пороть надо было, когда башню снесло, а она жалела, сопли вытирала и фуа-гра кормила. Пока было на что… Наплевать на Диму, ну написал он рассказы свои, может это случайно вышло. А Юля стабильно давала интересные сюжеты и писала легко, а последняя книга – ну такая тягомотина… – озвучила лежащую на поверхности мысль Евгения Петровна.
– Евгения, поверьте на слово, сделать из человека скотину принудительным образом никак невозможно, если сам человек не имеет к этому внутренней предрасположенности, – глубокомысленно изрек Палыч и струхнул – вдруг его сейчас раскусят?
Блондинка Лида, рыжая Маруся и шатенка Евгения Петровна, не мигая, смотрели на Чехова.
– Переведи… – не выдержала Маруся.
– Девочки, ну что же тут непонятного. Мужчина пытается вам сказать, что превратить человека в скотину нельзя так же, как нельзя превратить ломовую лошадь в арабского скакуна. Скотина – она скотина и есть. Она просто какое-то время успешно маскировалась под человека… – Вступила в разговор только что пришедшая Юля. – Добрый день. Принесла второй фрагмент. Готова выслушать и хвалу, и клевету…
– Юлия, знакомьтесь, это наш новый редактор Антон, – пока Лида и Евгения Петровна переваривали сказанное, Маруся снова очнулась первой.
– Приятно познакомиться. – Юля внимательно посмотрела на Палыча. – Имя у вас подходящее. Вы на Чехова похожи…
Палыч несмотря на третью свою миссию, так полностью и не изжил из себя человеческих качеств. Сейчас, например, он взмок и покраснел одновременно. Как?! Как она его раскусила? Может и не раскусила, но подумала. Три часа псу под хвост. Усы брил, линзы искал…
– Ну что вы, – Чехов изобразил смущение, которым хоть как-то можно было оправдать его покрасневшую физиономию, – я всего лишь скромный редактор.
После знакомства рабочий день покатился по обычному маршруту. Евгения и Юлия занялись вычиткой фрагмента. Чехов присоединился к ним. Даже дал пару дельных советов. Мог бы и больше, но не стал нарываться. Когда вычитка была закончена, и Юлия ушла, Чехов, став невидимым, отправился за ней, мысленно внушив всем редакторшам, что он и должен был уйти по каким-то редакционным делам.
Палыч следил за Юлией на улице, прошёлся за ней по магазинам, практически пинком заставил зайти в парфюмерную сеть и потратить деньги на духи себе, а не на пиво Димасику. Потом также принудительно затолкал её в парикмахерскую и надоумил сделать новую прическу.
Когда Юля пришла домой, Чехонте обосновался на подоконнике в большой комнате, которая должна была стать полем битвы – женщина была настроена очень решительно. Она отправила продукты в холодильник, осмотрела гору в раковине, и пошла в комнату.
– Отдыхаешь, трудяга? Работу нашёл? – грозно спросила писательница.
– Юлёк, ну, найду я, найду. – заканючил Борович.
– Почему посуда не вымыта?
– Эээ, я чё, баба что ли, – натурально возмутился Дима, – чтоб посуду мыть?
– Ну уж точно не мужик. Встал и пошёл отсюда.
– К-куда? – удивился Димасик.
– Для н-начала – мы-мыть п-посуду, потом в свою комнату, и чтоб я тебя больше не видела на моём диване у моего телевизора пока не найдешь работу.
– Юлёк… ты чего?
– Не «Юлёк», а Юлия Борисовна, как пять лет назад. И увижу хоть одну немытую тарелку – надену на голову.
Димасик пребывал в полном ауте. Такая воинственная Юля, во гневе и с портупеей в руках, мгновенно напомнила ему о том, что он, ну, хотя бы чисто теоретически мужчина. Последние пару лет он, даже близко не похожий на Давида49 работы Микеланджело50, позволял себе открывать свою ротовую полость и накатывать на Юлю по поводу лишнего веса. Эти наезды плохо влияли на её самооценку. А ведь она была живой как сама жизнь. И небольшой лишний вес это только подчеркивал.
Возбужденный Дима оторвал задницу от дивана и попытался пристать к жене. Последний раз он делал попытку – в смысле, набравшись хмельной храбрости, грозно требовал от жены выполнить супружеский долг – три месяца назад и был бит сковородкой. Сейчас же Юлия на пару секунд выпала в осадок, а потом, когда сообразила, чего хочет это обрюзгшее и немытое существо, дико разозлилась. Настолько сильно, что от души вложилась в удар ремнем по Диминой заднице. Борович взвизгнул, подпрыгнул и побежал по квартире.
– Не забудь помыть посуду, – крикнула вслед ему Юля и устало опустилась на нагретое им место.
Чехов, невидимый, всё это время давился хохотом на подоконнике. Встреча портупеи с задницей Дмитрия совпала с сигналом на медальоне. Палычу удалось улизнуть почти тихо – он не удержался от того, чтобы напоследок заскочить на кухню и врезать Димасику веником. Под его крики он и полетел за МКАД.
А Юля загрустила… закурила… Налила себе вина и выпила стакан залпом. Пять лет… нет, пять! лет! она угробила на это ничтожество по имени Дмитрий Борович. А ведь когда-то он ей нравился. Почему всё так изменилось? Хорошо, что рожать не стала. Желание-то было… Желание – стать матерью. Но Дима даже в момент знакомства в кандидаты в отцы не годился. Да, тогда он был вполне симпатичный, приятный в общении, пусть и инфантильный, молодой человек, но это всё куда-то быстро испарилось.
Юля, погрузившись в новые отношения, немного забила на творчество. Нет, она продолжала работать, но не так быстро, как привыкли её издатели. Благо, неплохой капитал уже был наработан. Авторские за тиражи и экранизации поступали вовремя. Плюс разные творческие вечера… Второй стакан подошёл к концу…
Она занялась молодым мужем, которого вся литературно-журналистская общественность называла в те недолгие месяцы исключительно превосходными эпитетами. Да, никто не спорит, сборник нестандартных, свежих рассказов с необычными героями и сложными искривлениями сюжета имел место быть – вон на полке лежит – и даже до сих пор продавался в книжных магазинах. Но после этого сборника была оглушительная пустота.
Возможно, Димино головокружение на почве успеха его книги скоро прошло бы, но тут оно попало на благодатные дрожжи Юлькиной заботы. В общем, как ни крути, а монстра воспитала она сама. Она позволила ему уволиться из газеты, лежать на диване и искать себя. А теперь вкушает плоды своей деятельности. Юля с удовольствием прикончила третий стакан…
Побочным же эффектом пребывания Димы в её жизни стала махровая депрессия, которая не могла не отразиться на творчестве. Как справедливо заметила желчная редакторша Евгения, динамичные детективы Юли стали тягучими и неинтересными. Хвост этой фразы Юлия и услышала, и сейчас приняла для себя решение, выкорчевать Диму из своей жизни. Но мягко. Она решила дать ему два месяца на исправление, ну а уж если не поможет, гнать пинком. Всё же Юлия была добрым человеком. А насчет стать матерью… Сладкий хмель четвертого стакана разлился по голове…
– Когда-то у тебя был шанс, – сказала Юля вслух, – его грубо отняли. Сорокет не за горами, но попробовать ещё можно. Только Дима тут абсолютно не при чем…
Поток мысли прервал целебный сон.
А Дмитрий Иосифович и не догадывался, что знаменитая писательница, его жена, между прочим, только что выключила его из своей жизни. То ли сказалось целебное воздействие портупеи, то ли он протрезвел, то ли вода из-под крана промыла не только посуду, но и его мозг, но Дима вдруг решил вернуть свою жизнь в нормальное течение: устроиться на работу и помириться с Юлей. Для реализации второго, надо было воплотить первое. Он решительно взялся за телефон.
– Сергей Саныч, здрасьте. Это Дима Борович. – Дима с полотенцем через плечо из своего переговорного пункта в кухне квартиры в доме номер четыре по улице Космонавтов звонил на Ленинградский проспект.
– Привет, Дим. Помню тебя. Ты же у нас современным Чеховым назывался? – прогудел Масловский.
– Да ладно вам, Сергей Саныч. Вы же сейчас новостями на главном канале рулите? У вас там, может, есть работа для редактора? Вы меня когда-то звали… Мне очень надо. Плохо всё. Жизнь рушится… – Дима скатился на жалостливое нытье.
– Ууу, Дим, я чувствую, у тебя история не на одну рюмку… то есть трубку. Знаешь, я сейчас не вполне в состоянии, – Кенар при этих словах пьяненько хихикнул, – давай, позвони мне завтра, часа в два, а лучше приходи в Останкино к тому же времени. Только скинь мне в ватсап полное имя и номер паспорта, я пропуск закажу…
– Хорошо, до свидания. – Дима дал отбой и подумал, что неплохо бы привести себя в человеческий вид: похудеть за ночь не удастся, так хоть голову помыть.
Рок и опера. Композитор
Ровно такие же мысли насчет мытья головы посетили в этот момент и Вавилова. Кавалер уже давно сделал всё, ради чего он рвался на улицу, и теперь Женя просто проветривал свой организм на прохладном октябрьском воздухе. Время близилось к восьми вечера. Он оставил Кавалера на улице, а сам заполз в народный магазин у дома, взял там стандартный холостяцкий набор: докторская, доширак, шпроты, майонез, батон ну и разное по мелочи.
Проходя мимо отдела с алкоголем, он с тоской посмотрел на стеклотару, но передумал. Вдруг этот малохольный от угрозы словами перейдет к угрозам действиями? Нет, всё же не утерпел. Евгений вернулся, схватил две бутылки пива и счастливый потопал на кассу. Пиво он решил выпить по пути домой. И вот сейчас Вавилов сидел на холодной, мокрой лавке напротив подъезда и вливал в себя благословенную влагу. Кавалер тоже не скучал без дела и пытался экспроприировать из пакета колбасу.
Вавилов посмотрел на свои окна, и был сильно удивлен. Там двигались какие-то тени. Но пиво делало своё дело, и он предположил, что непонятный товарищ просто смотрит телек. Знай он, что на самом деле творится в его загаженной квартире, он бы туда не вернулся. Лучше в вытрезвитель… Но Евгений в кои-то веки был в кондиции, не подходящей для вытрезвителя, зато очень подходящей для воспоминаний. Почти трезвый Вавилов погрузился в размышления, как он докатился до такой вот жизни, что в ней завелись не только клопы и тараканы, но и Моцарт…
– Ты, никак, Моцартом себя возомнил? Или Меркьюри? А, я понял, Рыбниковым?
– Зато я ничего не понял, – смиренно отвечал Вавилов.
Он был сильно удивлен. Этот человек, с которым они давно сотрудничали, казался ему адекватным и умеющим из гор околомузыкального мусора выцепить нечто стоящее. Впрочем, они частенько ругались из-за текстов, которые в сочетании с Женькиной музыкой превращались в песни… Но тут композитор осаживал сам себя упрямыми фактами, среди которых имелись трое детей, нелюбимая жена и неумение писать стихи. А раз сам не умеешь, нехрен выпендриваться. Но сейчас он был абсолютно уверен, что создал не просто стоящую, но гениальную вещь… и вот такая реакция.
– Я же тебе говорил, мне хитяра нужен! – захлёбывался слюной продюсер. – Хитяра! Какая ещё, в жопу, опера? Какой мюзикл? Твою мать…
– Ну так это популярно. Зрители любят мюзиклы, и рок-оперы тоже, – начал Женька спокойно и миролюбиво, но тут резьба треснула, – Какого ты вообще орёшь на меня? Ты кто, блин, такой? Что ты умеешь делать своими руками? Выпрашивать бабки у того, кто умеет их зарабатывать, и отдавать тому, кто умеет что-то делать сам? Творец хренов, ты же ничтожество в творческом плане…
– Сам ничтожество, алкаш чёртов! Неделю бухаешь, неделю работаешь… Да с тобой никто дела иметь не желает. Ты за каким лешим на прошлой неделе эту блядь старую безголосой пенсионеркой обозвал? Ты должен быть счастлив, что она исполняет твои песни, – орал продюсер, благо все помещения в продюсерском центре были осчастливлены мощной звукоизоляцией, и можно было не опасаться помешать очередному дарованию записывать хиты. – Тебе кто позволил? Она была звездой ещё до твоего рождения, а теперь она работать со мной отказывается, козлина…
– Кто козлина? Она? Согласен. И да, безголосая пенсионерка, пропила-прокурила всё что можно. Не можешь, не пой. И вообще, на пенсию надо уходить вовремя, а не вперёд ногами.
– Ты козлина! На неё до сих пор залы собираются, а тебя по имени никто не знает. Наш долбанный Моцарт, видите ли, не любит публичности. Оперу он написал… Катись отсюда! – создатель звёзд сейчас был похож на припадочного, – Ищи другого идиота, который с тобой работать будет. Ты же всех текстовиков заклевал, что они пишут муру, не достойную твоей гениальной музыки. Боюсь представить, что будет с тем, кто согласится написать текст для твоей оперы… Массовое самоубийство поэтов…
– Массовое самоубийство бездарей и дилетантов, вероятно… Поэта таким не испугаешь… Да где его нынче найти?
– Не заговаривай мне зубы, я с тобой больше не работаю.
– Да пошёл ты… – Вавилов ушёл и щедро хлопнул дверью, которая – очень непредусмотрительно – не имела доводчика.
