Роман Владимирович Коробов "Дмитрюк. Художественная повесть"

– Не понял, кто может не отпустить? Главврач?

– Да, и не только он. Через год у меня заканчивается очередной срок лечения, и я хочу домой. Они же могут меня не отпустить! А я уже вылечился, а они не понимают, что я здоров.

– Ты что, давно уже здесь?

– Очень давно.

– А дома когда был последний раз?

– Четырнадцать лет назад, когда в армию ушёл. Это был последний день, когда я был дома.

– Петя, ты чего? Это правда? Что случилось?

– Ну, ушёл в армию, год отслужил, ну, и там, были в наряде одном. Напились вечером спирта, в – общем, меня разбудили, а я весь в крови, а те, двое, мертвые лежат, разрубленные на части. У одного рук нет, у второго ног. А у меня топор в руке. Значит, получается, я их тогда ночью и убил. А я ничего не помнил тогда. Но я их не убивал, я знаю. Я не мог их убить, и я не убивал.

Дальше я, как завороженный, слушал рассказ Пети о его горестной судьбе: как он попал в тюрьму, где его избили, а потом, в наказание за какой-то проступок посадили в изолятор, где он потихоньку сходил с ума, воя на стены. Говорит, выл, молча, потому что иначе было нельзя. Снова накажут. В-общем, вскоре была комиссия, которая направила его на освидетельствование. Там его признали «психом», и назначили принудительное лечение. И лечили его насильно – принудительно.

Петя позвал меня: «Пойдём, покажу, где я был». Мы зашли в нашу палату, и Петя показал в окно:

– Видишь, отделение напротив? Там меня много лет лечили. Это отделение для преступников всяких, маньяков и прочей нечисти. Знаешь, там какие порядки? Наручники на ночь к кровати. Если ночью захотел в туалет, то потом тебя на вязках три дня держат, под себя ходишь, но потом ночью ни одного скрипа не слышно.

Я посмотрел в окно.

Напротив наших окон стояло двухэтажное здание, одной частью повернутое к нам, а другим в хвойный лес. Окна были с двойными решетками, и почти до самого верха замазаны краской.

– Видишь, замазано всё? Оттуда если только маленький кусочек неба виден и облака на нём. Я столько раз мечтал, что было бы здорово, если бы я на этом облачке улетел домой. Просто сел бы на облачко и улетел отсюда. Я там вспоминать начал, а они меня порошками и уколами. Я никогда не сопротивлялся, я всё ел. Меня только два года как сюда перевели, в одиннадцатое отделение. Ещё год и меня выпишут. Они же меня отпустят? Как думаешь, домой отпустят?

– Несомненно, Петя. Я нисколько в этом не сомневаюсь. А какой номер у того отделения?

– Никакого номера нет. Спецблок и всё. Там страшные люди живут, убийцы. Их там лечат. А на другой стороне окон нет. Там есть операционные, где эксперименты проходят всякие. Им там черепные коробки вскрывают, и в мозг заглядывают.

Я хотел улыбнуться, в этот момент Петя нагнулся, чтобы поднять с пола фантик от конфеты, и я с ужасом увидел у Пети на затылке, под короткой стрижкой, два больших, заросших, медицинских шва, словно след от операций.

Это была моя первая писательская находка в «психушке».

Спецблок, где проводят операции и изучают мозг преступника. Интересный сюжет, надо его записать и зашифровать. Или попробовать попасть в этот спецблок.

В тот же вечер я попросил у дежурного санитара ручку и пару листов бумаги.

– Ручку? А ты глаз себе не выколешь ручкой? Что писать-то собрался? Жалобу, может, какую?

– Да нет, стихи хочу написать. Всякие там любовь-морковь.

– Стихи – это хорошо. Тамара Наумовна одобряет стихи.

Санитар Алексей был хорошим парнем и добросовестным работником. Никогда не кричал на пациентов и к каждому относился уважительно, как к больным и страдающим людям. Во время перекуров часто угощал сигаретами.

На одном из таких перекуров и выяснилось, что в детстве мы учились с ним в одной школе с разницей в несколько лет. Но многие учителя и школьные стены были одни и те же.

– Слушай, Ромка, я много лет здесь работаю. Я же вижу, что ты нормальный. Что ты здесь делаешь?

– Ну, я так, полное обследование прохожу.

– Обследование? В нашем, одиннадцатом? Ты смотри, аккуратнее. А то были всякие случаи. Один, например, от армии косил, перед комиссией ел говно, под дурачка улыбался. И доигрался, так дураком и остался. Лежит до сих пор, в отделении для лежачих, пять лет уже прошло.

– Алексей, уверяю тебя, что есть какашки я не буду. Здесь нормально кормят. А ты можешь мне рассказать про спецблок?

В глазах у санитара я увидел крик ужаса.

– Зачем ты меня спрашиваешь? Ты меня никогда не спрашивай про это? Понял? Никогда! Я сам ничего не знаю. И другим не советую лезть туда носом.

Санитар затянулся, выпустил дым и, вдруг, внезапно продолжил:

(на секунду мне показалось, что сказанное дальше копилось в нём годами, словно он ждал собеседника на эту тему)

– Люди там страшные содержатся, даже не люди, а дьяволы настоящие. Лучше вообще не знать, что они наделали в своё время. Кто людей ел, кто детей на куски резал, тоже их ел. Больные, неизлечимые нелюди. Редко кто оттуда выходит и переводится. Петя, кстати, твой друг, оттуда, чтоб ты знал.

– Я знаю, Петя рассказал.

– С Петей не так всё, как кажется многим. Я много с ним общался. Он не убийца, я ему верю. Он, словно в наказание за что-то, столько лет по «психушкам». Залечили его основательно. Судьба такая у человека. А спецблок для меня страшная тема. Друг у меня был Вовка Седов, вместе когда-то в горном техникуме учились. Так получилось, что сразу, после учёбы, мы вместе сюда пришли работать. Здесь и график удобный, и зарплата в те годы была хорошая. Я по разным отделениям работал, только потом уже с Тамарой Наумовной остался в одиннадцатом. А Вовка немного жадный был, всё ему хотелось тут и сразу. Он, как только узнал, что в спецблоке и зарплата больше, и льготы сразу всякие, то попросился и в нём работал. Я же только один раз там был и больше не хочу. Не для меня такой контингент. Вовка проработал несколько месяцев и стал мне жаловаться. Говорит, что по ночам невозможно дежурить стало. Голоса стал всякие слышать, крики в голове. Я на него смотрел тогда и смеялся, молодые были. Думал, разыгрывает меня. Ну, я в ответ ему поддакивал и смеялся, говорил, что у меня в отделении вертолёты ночью летали, и парашютисты из них прыгали. Вовка тогда отмахнулся от меня, говорит, что никто ему не верит.

В-общем, через несколько дней пожар случился ночью, но его быстро потушили. Там, в спецблоке, его и нашли. Говорили, что Вовка сам себя облил бензином и поджёг. Сгорел на работе – это про него. Ни разу не приснился мне за все эти годы. А я его забыть не могу, и тот разговор последний. Ещё смеялся над ним. Потом уже, за годы работы здесь я понял, что это было на самом деле, что он видел и что слышал. Не выдержал. Убили его.

– Кто убил?

– Тебе это зачем? Есть такие области, куда нам заглядывать нельзя, да и незачем.

– Алексей, ты говоришь, словно врач-психиатр. Я писатель, пишу новую книгу. Одна из причин, что я здесь.

– Послушай, писатель. Я столько здесь насмотрелся и наслушался, что знаю больше, чем любой врач. Пациенты такие вещи рассказывают, что ни одному врачу не расскажешь. Сразу на комиссию отправят. Многие здесь мимикрируют. Я же вижу по тебе, что ты нормальный и абсолютно здоровый. Никогда не играйся в «психа» – это очень опасно. Можно там остаться и пускать слюни всю оставшуюся жизнь.

– Расскажи мне про спецблок, пожалуйста. Что ты ещё знаешь про него? Я напишу книгу, обязательно.

– Послушай, давай не сейчас. Давай, договоримся так. Я приду на следующую смену и расскажу тебе одну историю. Был там один пациент особенный. Мне про него Вовка рассказывал. Он его Дмитрюком называл, не иначе. Я это имя на всю жизнь запомнил. Со слов Вовки это было зло в человеческой оболочке. Страшные вещи творил и до, и вовремя лечения. Он был очень опасен, поэтому его в клетке днём держали. А ночью наручниками пристёгивали. Такие слухи были. Я знаю, что это он Вовку убил.

– Как убил? Он что, из клетки до него дотянулся?

– Нет, я уверен, что Дмитрюк его заставил поджечь себя, и смотрел на это, наслаждаясь. Он продолжал убивать, даже связанный.

– Ничего себе, вот это да. Когда твоя следующая смена?

– Через три дня.

– Я буду ждать.

– И ещё, чтоб тебе было не страшно спать. В одну из следующих ночей после смерти Вовки, Дмитрюк исчез из спецблока. Просто растворился в воздухе, словно его и не было. Была тревога, перекрыты все дороги и вокзалы – впустую. Ни одежды, ни тела так и не нашли. Но это ещё не всё! Вместе с ним пропал без вести главврач нашей больницы Александр Валентинович. Был с утра на работе, и пропал. Так, до сих пор, столько лет прошло, считается без вести пропавшим.

– Офигеть! Вот это сюжет для книги. Я такое распишу.

– Давай, Ромка. Хороший ты парень, не играйся со злом. Три дня подожди, я много чего тебе расскажу!

3 глава

Следующий день, и тем более ночь, я весь извёлся.

После отбоя лежал и смотрел в окно на здание спецблока. Сколько там жутких историй и закованного в наручники больного зла. Неизлечимые, с которыми невозможно что-то сделать. А Петя? С Петей явно что-то не так, ведь он же вылечился или его оперировали, и получилось усыпить зло? Или зло затаилось и поджидает в засаде очередную жертву?

Я ждал разговора с санитаром Алексеем и делал первые записи. Режим в нашей палате был обычный, и всё равно, вместо ручки мне выдали только стержень, но и его мне хватало. Тумбочки у нас никто не обыскивал, просто проверяли на обходе порядок и всё. Я выбрал себе свободную кровать возле входа, там, под потолком, горела лампочка, и при таком свете можно было писать ночью. Специально написал несколько стихов и показал на утреннем обходе Тамаре Наумовне. Она строго и ласково сказала:

– Стихи – это хорошая терапия. В стихах можно жить и любить. Пишите, я попрошу, чтобы вам не мешали.

Сама читать стихи не стала, и, слава богу, подумал я. Такого бреда я действительно ещё никогда не писал. С этого дня меня никто не дёргал ночью, если я что-то писал на своих листочках.

Я не шумел и никому не мешал, в отличии, например, от Богдана.

В одной палате со мной лежал Богдан. Ему было около двадцати лет, он культурно общался и с виду был обычным парнем. Если бы не его заболевание. У него была супергиперсверхактивность. Я не знаю, как это называется на медицинском языке, но Богдан не мог ни одной секунды постоять на месте. Если он закуривал, то просил подержать сигарету, выходил в коридор и начинал ходить. Если он садился кушать, то только сев за стол и взяв в руку ложку, мгновенно вставал и шел ходить по коридору. Про туалет – это совсем отдельная история. В-общем, ему постоянно нужно было ходить. Ночью он доставал меня своим хождением по палате. Расстояние в десять метров от стены до стены он проходил за две секунды, поворачивался и быстрым шагом шёл обратно. В первую же ночь пока я делал свои записи, Богдан по моим прикидкам прошёл несколько километров. Днём ему разрешали ходить по длинному общему коридору, и он никому не мешал, ловко обходя встречные курсы, а вот ночью, чтобы не мешать другим, он снимал тапки и ходил в носках. Через несколько часов носки стирались до дыр, и он, с голыми ногами, с нова ходил от стены к стене.

Сначала я выдержал минут десять и потом фыркнул на него:

– Ты задолбал бегать перед кроватью, честно, достал уже.

Богдан взмолился:

– Понимаешь, я не могу по-другому. Мне страшно, когда я останавливаюсь. Я боюсь умереть от этого. Пожалуйста, не мешай мне, я больной человек.

Я отстал от него и позже привык. Ко всему этому можно добавить, что он практически не спал. Уже под утро, он мазал кровоточащие ступни специальной мазью, ложился, накрывался одеялом и через минуту подскакивал с постели и снова начинал накручивать километраж.

Вечером, после ужина, у всего отделения было свободное время, и многие гуляли по коридору, наслаждаясь беседами, и общением друг с другом. Я узнал, что в шкафу есть различные настольные игры (которыми никто из пациентов не пользовался), и с разрешения Тамары Наумовны нам с Петей дали нарды. Петя довольно сносно играл, и я тоже нашёл свою отдушину в скучном расписании дня. Я выигрывал один раз и Петя по-настоящему злился. Потом я два раза подряд поддавался Пете. Если бы видели его лицо в момент победы! Олимпийский чемпион не испытывал столько эмоций, как этот глубоко несчастный человек. В эти секунды я был его богом и дарил ему счастье быть сильным и удачливым человеком.

Наш пластиковый столик стоял в небольшой нише в стене (видимо, там раньше, стоял какой-то специальный шкаф) и мы никому не мешали. В то же время я лично видел всех, кто гулял по общему коридору и слышал разговоры пациентов. Все старались гулять рядом со своим палатами, не заходя за границы. Один Богдан накручивал километры, гуляя по всей длине коридора. Дима и Саша из нашей палаты гуляли рядом и изредка останавливались посмотреть на игру.

Разговоры они вели космические:

– Ты о чём сейчас думаешь, Дима?

– Я думаю о том, что если на полу, вот отсюда, прямо сейчас начать чертить прямую, то она будет бесконечная.

– Почему ты так думаешь?

– Потому, что сначала мы пройдём землю, потом весь космос и всю вселенную. А вселенная бесконечна.

– Нет, я так не считаю. Всему есть свой конец. Вот, например, наша жизнь нам тоже кажется бесконечной. А ведь мы все умрём, и я, и ты тоже. Мы все умрём!

– Не надо так говорить, понял, не надо. Я не хочу об этом знать. Неправда, это всё неправда. Я никогда не умру.

У Димы случается настоящая истерика, он начинает плакать, и убегает в палату. Там падает на свою постель, уткнувшись в подушку. (Я в это время чувствую, что у меня начинают путаться мысли, и завидую Пете, который наслаждается игрой).

В это время Богдан останавливается рядом с нами, начинает хлопать по карманам больничной пижамы:

– Тише, тише! Мне мама звонит!

Богдан прикладывает ладонь к уху и разговаривает по невидимому телефону:

– Алло! Привет, мама. Что? Ты завтра приезжаешь? Это хорошо, я буду ждать тебя завтра. Что мне привезти? Сейчас подумаю. Так, бери листочек, ручку и записывай. Записываешь? Так, первое! Привези мне «ничего»! Второе – привези мне, пожалуйста, смертельный укол. Очень прошу, мама. Они продаются на улице Строителей. Адрес ты можешь в газете прочитать. Ну, и немножко конфет тоже привези. Всё! Я жду тебя завтра здесь, в коридоре, возле окна.

Со стороны, лично мне, было немного грустно. Богдан побежал дальше, и по выражению лица было видно, что сейчас он реально разговаривал со своей мамой. Счастливая улыбка растеклась по его лицу, и всем своим видом он показывал окружающим – что мол, вам-то никто не звонил, а я, счастливчик, с мамой поговорил.

А ведь, правда, подумал я тогда, многие из них здесь счастливы так, что другим трудно понять. Чисто, светло, покормят, помоют, постирают одежду, и спать уложат. А то, что бог отнял разум, так ты об этом даже и не догадываешься. Это знают другие люди – врачи, санитары, родные, но только не ты.

В тот же вечер случилось небольшое происшествие.

С шумом раскрылась входная дверь в наше отделение и трое полицейских затащили в проём худого мужчину, на вид лет тридцати. Даже будучи в наручниках, он яростно сопротивлялся и брыкался, цепляясь ногами и руками за всё, что только можно. Если бы полицейских было меньше, то думаю, что он без труда раскидал бы их по сторонам. Такая ярость и сила была в этом худом теле.

Дежурный врач выскочила из-за стойки:

– Сюда, сюда, в пятую.