Сергей Белокрыльцев
Сага о призраках: Живым здесь не место…
0. Шоколадное вступление
“Ядовито-жëлтыми, тёмно-розовыми и белесыми, словно семенная…” (далее неразборчиво, вся страница в тёмном заглянцевавшемся пятне, будто её усердно окунали в машинное масло; ближайшие пятнадцать страниц представлены в сокращённом до судорожно-рваных корешков виде).
Что за вопиющее скотство, что за гуннские нравы?! Какой злобствующий дегенерат, какой воинствующий кретин умудрился залить книжку маслом и выдрать пятнадцать страниц?! Пять-над-цать! Что плохого сделали ему ныне залитые и выдранные страницы с великолепнейшим описанием? Ни одна книга не знавала такого описания! Прекрасное описание! Изумительное! Кюрагомительное! Офинительное! Что этот либеропат и книгофоб хотел доказать своим актом радикального вандализма?!
Но что ж, несмотря на невосполнимую утрату и напрочь убитую атмосферу, покоримся безжалостному року и продолжим чтение!
“…надгробные камни, весьма лаконичные напоминания о когда-то живых. Железные ограды, побитые ржавчиной, как молью, обозначили границы могил. Поблëскивала умытая дождём оторочка, сложенная из камней. Это Чёрный Воротник отделял древнее кладбище от северной части острова, раскисшей в серых с прозеленью болотах.
Сгустившиеся сумерки скрали очертания статуй драконов. Изваяния оплели шероховатые коричневые стебли тонкого ползунца в морщинистых наростах и плодах, ползунчиках, похожих на малиновые яблоки с махровой кожурой. Цветы источали сладковатый дурманящий запах, а откушавшего ползунчик распирало таким неимоверным количеством газов, что несчастный беспрерывно пердел, рыгал, задыхался и блевал до тех пор, пока ему не разрывало внутренности. После некоторых скоропалительных мучений сердяга экспрессом отправлялся в лучшие или худшие миры. Поэтому малиновыми яблоками, если и питались, то обычно не по своей воле.
Но вкус ползунчики имели восхитительный, вкус ангельского шоколада, белого. Правда это или нет, неизвестно. В здешних краях шоколада отродясь не видели. Одни были непоколебимо убеждены, что шоколад – есть та самая мраморная говядина тех самых небесных коров, и талдычили это, как заведëнные, непререкаемым тоном и с непроницаемым лицом, чтобы уж точно никому и в голову не стукнуло оспаривать их тщательно затвердевшую догму. Другие свято верили, что белый шоколад создают ангелы, а чёрный шоколад под горький треск дьявольских маракасов шоколадируют демоны среднего звена наподобие того, как пчёлы медонизируют мёд.
Ещё вездесущий глас народной молвы ведал, что шоколад добывается волшебным способом. Для воплощения способа в шоколад необходимо в полночь почтить своим присутствием кородентский эрарий, сокровищницу, в компании нагих кородента или кородентки, а можно и с обоими сразу. Но прежде обязательно накормить обоих досыта сырой сельдью, или другой какой рыбиной, до отвала напоить простоквашей и обождать с полчаса. Далее рекомендуется лить премонаршьим особам на макушки заранее приготовленную молочно-медовую смесь (семь столовых ложек мёда тщательно размешать с 1/5 литра молока) и что есть мочи верещать нужные заклинания.
Горожане и крестьяне, как правило, не практикующие подобное времяпровождение досуга, не могли заставить своих мозговых собак выдумать внушающие доверие заклинания, поэтому привычно отделывались словом "нужные", но могли быть и такие варианты: "тудым-сюдым", "чик-чик", "пам-пам" и "гадьмиргадьмирович".
Так вот, молочно-медовая смесь льëтся на макушки монархов, благолепно стекает по обнажённой плоти и, соприкасаясь с драгоценностями на полу под ритмические вопли шоколадиста: "Чик-чик! Пам-пам! Тудым-сюдым! Чик-чик! Пам-пам! Тудым-сюдым! Гадьмиргадьмирович-гадьмиргадимирович!", сворачивается в долгожданную и вожделенную пищу богов.
Рыбёх и простоквашинки ни в коем разе не жалеть, ибо что посеешь, то и пожнёшь. И чем громче голосит обрядомейстер, тем отменнее качество шоколада. Главное, не перестараться с криками, а то сам заклинатель тоже произведёт шоколад, далеко не кородентского качества.
Голый кородент даëт чёрный шоколад. Это всем известно. Голая кородентка даëт белый шоколад. И это всем известно. Но далеко не всем известно, что при наличии рыжих волос кородент или кородентка дадут именно рыжий шоколад. Такова уж натура рыжих, которые всегда селятся в крайней хате. Тëртые, в общем-то, калачи, своего не упустят. Рыжий шоколад обладает отличным резким запахом мускуса и безупречным металлическим вкусом с пьянящей ноткой сургуча. Говорят, и не шоколад это вовсе, а так, дрянь, суррогат. Колдовство! Чары! Волшебство!
Специалистов по созданию шоколада, шоколадников, повсюду немерено. И все с пеной у рта отстаивают достоверность своих версий, всенепременно подтвержденных многолетними практиками. Ну конечно, свой шоколад не воняет. И уж конечно, если и топить мир в шоколаде, то в своëм, родном, а если чужим наедаться, то только кородентским.
Само собой разумеется, ритуалы по созданию шоколада отличались необыкновенной сложностью. То шоколадникам кородентку голую немедля на бронзовом подносе подавай, то коров в небе сию минуту беги вылавливай, причём в полночь, но, как хошь, чтоб при свете солнца. И шоколадники ограничивались пространными комментариями и общими советами на грядущее.
Периодически объявлялись счастливцы, которым фантастически затащило отведать кроху шоколада, добытую чудом за баснословную сумму. Или же они сами на свой страх и риск откусили от махрового яблочка и выжили. Внутренности оказались газостойкие, на манер труб, полиэтиленовые, с вентилями, великолепными контроллёрами, датчиками давления и выпускными клапанами. Сами понимаете, отъявленных шоколадников пустяки не берут. Эти-то главным образом и описывали в различных вариациях происхождение шоколада: молоко сменялось на более крепкие напитки, а голые кородент с короденткой добавляли ещё какие-нибудь пикантные жидкости помимо мëда, который мог смениться на что угодно.
В общем такого иногда народная молва нанесёт, хоть уши восковыми пробками затыкай. Чего только стоит популярная песенка "Кородентские шоколадки", частенько исполняемая бардами в трактирах. По сюжету кородентку похищают крестьяне, задавленные налогами. Мерзавцы заставляют кородентку выделять некие жидкости и в конечном итоге топят бедолажку в бочке с яблочным сидром. Шоколад подлые разбойники добывают, но какой-то мягкий и очень уж невкусный. Даже разорëнные крестьяне, задавленные налогами и привычные обедать хлебными корками и селёдочными бошками, пробуя шоколад кородентки, воротят носы и кривят губы. Пахнет шоколад каким-то дерьмом. В последнем куплете разбойничий главарь изрекает: “Какова кородентка, таков и шоколад!”. После этой завершающей строчки слушатели по традиции весело кричат: "И подданные!".
Некоторые преступники, которых казнили на Показной площади Радруга, заставляя откусить от махрового ползунчика, бледнея и потея от разрастающейся тяжести в желудке, сдавленно заверяли, что "ничего приятнее в жизни не едывали… Будьте вы прокляты, твари!".
Но какая вера смертникам? Однако находились, находились хитрые злобные сплетники, распространявшие слухи, словно мухи тут и там, будто не все ползунчики ядовиты. Может и пронести. Просто пронести. И в ответ находились, находились и откликались настолько охочие отведать малиновых яблок с манящим вкусом белого шоколада, что этим слухам верили, а у любопытства много убитых на счету. Делай любопытство засечку на стене после каждого убитого, ему пришлось бы застроить высоченными стенами несколько небольших планет и пару астероидов. Получилась бы межпланетная галерея любопытных смертей.
Но вернёмся к описательной части. Истëртые крыши синеватых склепов, тропы, проросшие жухлой к осени травой и пожелтевшей к ней же крапивой, кривенькие берëзки, барбарис и чахлую черноплодку утопили завесы влажного тумана, наплывшего с болот вместе с тяжёлой вонью затхлой воды. Ветер срывал с деревьев ссохшиеся листья и тихо ронял их на землю, покрывая могилы щедрыми коврами будущего перегноя.
Таков вечер раннего октября на забытом всем светом и всей тьмой Кладбищенском острове. Приплыви сюда случайный путник, он бы легко заплутал среди мрачных декораций и, благополучно утонув в топях, присоединился бы к здешним привидениям.
Хейзозер Краснощëк уселся на одно из надгробий и, забросив удочку в могилу, едва заметную сквозь листья (вернее, крючок; брошенной в воду или могилу удочкой много не наловишь), с вызовом ловил рыбу. Надпись на камне, похожем на огромную кривую свёклу, гласила, что здесь покоится Бухвала Мудрик Щедрый (12333-12387), а ещё она гласила: "Чтоб его на том свете боги одарили так, как он одаривал родных и близких на этом".
Могилу окружал низенький частокол из сучковатых осиновых кольев, несколько, впрочем, поредевший. Первый год перед надгробием клали гроздь чеснока. Бухвала обожал его настолько, что в тарелках с кашей на семейном столе чеснока было больше, чем каши.
После первой годовщины со дня смерти Мудрика могилу никто не посещал.
Хейзозер Краснощёк знавал Щедрого. Прекрасно знавал. На одной улице жили. Второго такого крохобора на всей земле не сыскать. Наверное, до сих пор. Нажив к сорока годам состояние на торговле целебными снадобьями и настойками, Бухвала держал семью в чëрном теле, будто и не он вовсе владел самой известной аптекой в Радруге. И о себе не забывал.
Семья питалась, в основном, травяными кашицами. Бухвала, как аптекарь, с удовольствием и знанием рассказывал о пользе растений, а сам по ночам спускался в кладовую и, давясь от жадности, в одиночку обжирался колбасами и сырами, обильно смазывая куски маслом, заедая сметаной и запивая отменным вином. А утром всё сваливал на крыс, хотя имей крысы такие аппетиты, они бы давно достигли размеров упитанных псов и охраняли кладовку от посторонних, в том числе и от хозяев, если бы не спились. Бухвала жирел с каждым днём, словно жрал этих самых крыс в неимоверных количествах. Свою толстоту он объяснял тем, что у него больной желудок и сахарный диабет, поэтому сладкого семья не видела.
Видимо, от пользы трав жена и дети Бухвалы часто имели зеленовато-бледный вид, с проблесками жёлтого, и от обилия витаминов шатались на ветру. Масло и сыр, кстати, им полагались строго по воскресеньям, яйца строго по субботам (каждому по яйцу и пусть никто не уйдëт обиженным), мясо, пиво, молоко и фрукты исключительно в день рождения достославного кородента Кластера Первого: Великолепного Победоноса, а родился Кластер 29 февраля. И в другие три праздника: Новый год, день аптекаря и день рождения самого Бухвалы.
Аптекарь не уставал напоминать жене и детям, что он их кормилец, и если бы не его выдающиеся качества дельца, жили бы они ещё хуже, и не следует забывать, что прибыль надо экономить затем, чтобы денег стало ещё больше. Правда, хуже чеснока с перловой кашей представить что-либо затруднительно. Разве чеснок без всего.
Про себя Бухвала жалел, что кородент вообще родился, потому что кородент, словно назло скупердяю аптекарю, с небывалым размахом отмечал свою днюху и те три года, когда малохольный февраль не дотягивал до 29 числа.
День рождения правителя являлся самым затратным днём в годовом цикле города. Дело в том, что по закону Радруга кородентский день рождения с небывалым размахом обязаны отмечать все горожане, а кто не отмечал, того наказывали, и тоже с небывалым размахом, так как это считалось проявлением неуважения к власти. Отмечать же этот праздник закон обязывал "на должном уровне".
Толком никто не знал, какой уровень должный, и все старались как могли. Кородент, устраивающий по сему поводу с пепулумной помпезностью божественно варварский куртаг, мог обидеться, если кто-то всё же отмечал не на должном уровне. Провинившегося тут же бросали в темницу до выяснения обстоятельств, допроса с пристрастием и неминуемого тюремного заключения или же неминуемой казни за оскорбление короны. Поэтому в день рождения кородента город пенистым гребнем накрывала мутная волна арестов. Зорко следя за тем, чтобы все подданные справляли его день рождения на должном уровне, кородент Кластер, собственно, и издавший этот указ, правил Радругом долго и счастливо.
Правил бы и дольше, если бы не явились маги-рыцари и всё не испортили. Маги-рыцари вырезали всех горожан, не спасшихся бегством, а также самого Кластера со всеми его доверенными лицами, как замок из двери.
Впрочем, может, и не правил бы, если бы не раскрыл намечающийся заговор доверенных лиц своих доверенных лиц, которые собирались подговорить некоторых его, кородента, доверенных лиц обвинить его, кородента, в том, что он же первый, скотина такая, справляет свой день рождения не на должном уровне.
Нелепый комбинезон из мешковины, на который не позарился бы и последний нищеброд, разбогатевший аптекарь таскал который год, пока ветхая одежонка, вся латаная-перелатаная, не лопнула самым что ни на есть естественным образом. Это произошло, когда Бухвала готовил одной знатной даме толчëнный корень уморы, помогавший от кошмарных сновидений, если втереть его в слизистую оболочку левой ноздри и крикнуть: "Славься, Кластер, кородент наш навеки!". Это был ещё один короденский указ. При приёме оздоровительного средства или в процессе оздоровительной процедуры больной обязывался вслух прославлять кородента. Например, ставя клизму или же принимая слабительное. Таким образом, больные выздоравливали именем кородента, во имя кородента и ради кородента.
Обычно Бухвала Мудрик, памятуя о ветхости своей одежонки, двигался очень медленно и мягко, не без грации. Аптекарь как бы парил над грешной землёй. Но присевшего перед нижними полками Мудрика совсем некстати ужалил в зад шершень, которому захотелось проникнуть в раскрывшийся шов. Вероятно, ему там не понравилось. Бухвала с воплем разложился в струну. А было, кстати, лето, и, кстати, была жара. Под комбинезоном у Бухвалы, естественно, ничего не оказалось. Уж если он не подавал ни калекам у храмов, ни в сами храмы (да и правильно, боги в подачках не нуждаются), то экономить ему на исподнем сами боги велели, решив, вероятно, посмеяться над его скупостью. И посмеялись вместе с покрасневшей дамой, еë побледневшим мужем и румяными и весёлыми гвардейцами, которых натравил муж дамы, и которые гвардейски отвесили Бухвале дюжину розог. Аптекарь хоть и был богат, но происходил из простых, а муж дамы был не менее богат, да к тому же из сложных. В Радруге всё решали связи, происхождение, деньги и должный уровень празднества кородентского дня рождения.
Ещё рассказывали такую историю. Бухвала, направляясь на склад за компонентами, заметил нечто сверкнувшее в булыжниках Показной площади. Оказалось, в лучах солнца блеснули монеты, вероятно, выпавшие из чьего-то дырявого кармана. Едва аптекарь, алчный до судорог в лицевых мышцах, выковырял последний из двенадцати грошиков, сломав при этом два ногтя и исцарапав пальцы в кровь, как подбежал квелый мужичонка в поношенной одежке и потребовал эти деньги отдать. Мол, от этих денег зависело, помрут его дети с голоду или нет. Бухвала упëрся бык быком, деньги мои – просто пересчитать вынул. Мужик ему тычет, я сам видел, как ты скрёбся тут, как собака сутулая, вот и пальцы твои в крови, об камни раскровянил, вона и земелька подрыта! Отдай, говорит, окаянный, по-хорошему отдай, я ради своих детей на всё пойду! Бухвала ни в какую. Мужик в отчаянии схватил его за плечи и давай трясти. Тут стража набежала. Досталось обоим. Оба щеголяли в лохмотьях. Побитый Бухвала в спешке продемонстрировал свою лицензию кородентского аптекаря. У него взяли показания, извинились, ненавязчиво дали совет одеваться получше, дабы не вышло похуже, и отпустили, а мужичка повесили за оскорбление уважаемого лица.
Мудрика даже жена, так сказать, родная ненавидела и презирала, которую он, как и детей, в мешковину нарядил. Их соседи так и прозвали, семьёй в мешках. Вот поэтому унаследовавшая аптеку супруга с детьми на похоронах кормильца рыдали как одержимые, от счастья. Чуть с ума не сошли и прям на свежей могиле в пляс не пустились. Прежде всего вдова пожертвовала храму кучу денег, и жрецы засвидетельствовали, что это богам было угодно, чтобы Бухвала ночью с лестницы скатился, шею себе свернул и на длинный ржавый гвоздь затылком напоролся. Жрецы от неслыханной щедрости аптекарской вдовы хотели умершего в святые зачислить, но вовремя опомнились. Ну где это видано, чтобы могилы святых осиновыми кольями обносили и чесноком украшали?
Сам Хейзозер Краснощёк старался поступать правильно, как велят заветы богов. Довольствуйся тем, что у тебя есть. Живи по заработкам своим, не за счёт других. Помощь кому нужна, не откажи тому в помощи по возможности своей. Уважай себя и других. Будь терпелив к чужим недостаткам и безжалостен к своим. Заботься о родных и близких. Будь честен с собой. Вот семь основных заветов, по которым должны бы жить все люди, и тогда на земле наступит блаженный Эженату. Боги дают людям возможность выбора, но выбирают люди.
А боги внимательно наблюдают за тем, какой выбор делают смертные. Хейзозер всегда помнил об этом. И очень хотел добиться большего, чем у него было. Сейчас он помощник каменотеса, но дайте ему шанс, один только шанс. Уж он-то его не упустит, вцепится в шанс овчаркой и покажет всем, что он, Хейзозер Краснощёк, не чучундра огородная и достоин большего, чем доля каменотеса, к ремеслу которого он не испытывал ни малейшей тяги и не выдавал к нему ни капли таланта. Краснощёк хотел доказать, что если жить по заветам богов, так и боги улучшат твою судьбу. Ведь это же логично! Поступай по заветам, чтобы понравиться богам, и они помогут тебе достичь высот, а в дальнейшем, может, будут прощать кое-какие мелкие грешки, если в целом жить правильно.
Но даже праведный Краснощёк про себя, нет-нет, да желал Бухвале Мудрику долгих лет в пекле Энжахиму, в самых жарких точках. Младшая дочка Хейзозера, четырёхлетняя Листа, заболела воспалением лëгких, было необходимо горячее молоко и настойка горькой утрубицы. С молоком проблем не было, но вот с дорогой утрубицей… денег хватило только на два пузырька. И у хозяина как нарочно с заказами простой, соответственно, денег платил не особо.
С каждым днём Листе становилось всё хуже. Девочка таяла сгорающей свечой, была так слаба, что каждое слово давалось ей с трудом, губы едва разлеплялись. С лица не сходила бледность, и Листа почти всегда спала или находилась в забытье, будто понемногу возводила между собой и миром некие кольца из прессованной ваты, которые становились всё толще и туже и сжимали грудь девочки осьминожьей хваткой. Детское хрупкое тельце исхудало до предела, иссохшая горячая кожа ежечасно выделяла болезненный склизкий пот, который вытирала жена Хейзозера, Шаулина, что неотрывно находилась у постели дочери. Она сама осунулась от бессонных ночей, почти ничего не ела и украдкой от мужа плакала от собственного бессилия. Продать нечего и денег занять не у кого. Оставалось надеяться на то, что дочь выздоровеет раньше, чем закончится лекарство.
Краснощёк умолял Бухвалу дать настойку утрубицы под расписку, под залог, с какими угодно процентами, однако аптекарь твёрдо заявил, что принципиально не даёт в долг, и принципов менять не собирается. Вас много, сострил Бухвала, а принцип один.
Раньше можно было бы сходить к знахарке или травнику, которых в городе хватало. Теперь же их нет, благодаря закону о том, что торговать оздоровляющими товарами могут только владельцы аптек с кородентской лицензией и соответствующим образованием в кородентском же платном университете, построенном тем же Кластером.
В отчаянии Краснощёк решился на воровство. Ничего, потом, когда Листа выздоровеет, он сдастся властям, во всём признается и понесёт наказание.
Ночью он прокрался к чёрному входу аптеки, расположенному на заднем дворе, куда вела с улицы арка, с намерением подкараулить сторожа, когда тот выйдет по нужде, и, проломив ему череп камнем, выкрасть пузырьки с утрубицей. И вот, после долгого ожидания, показавшегося бесконечным, дверь чёрного входа открылась и сторож, высоченная детина, вышел проветриться. Хейзозер, вконец измучившись от нервного напряжения и внутренней борьбы, сам почти окаменевший с ног до головы, с покривившимся в судороге ртом и гулко бьющимся сердцем выронил камень в снег и зашагал прочь. Руки тряслись от волнения и перехватывало дыхание. Он сделал свой выбор.
Нет, это испытание, дарованное ему богами, как и все прочие тяготы и лишения. Толку-то, что он во всём признается? А если сторож умрёт? Важнее наказания за преступление предотвращение самого преступления. Боги увидят его духовную чистоту и крепость моральных устоев и помогут его дочери, его маленькой красавице Листе, выздороветь, ведь она дитя, она ничем не провинилась и не заслужила столь скорой смерти. К тому же он, её отец, регулярно жертвует храму Клитофрунати на благочестивые дела и живёт согласно своей совести и своим доходам. Конечно, Хейзозеру приходила мысль, что тягот и лишений было бы значительно меньше, не жертвуй он столь много храму, но он отмёл это соображение как признак слабости.
Однако как ни старались родители Листы растянуть два пузырька с настойкой утрубицы, лекарство кончилось. Листа умерла.
Даже когда напавшие через пять лет на Радруг маги-рыцари, закованные в алую броню так, что и глаз не видать, принялись убивать всех подряд, растворяя людей жуткими лучами белого ослепительного света и прожигая огненными сгустками, даже когда они испепелили его жену и его самого, Хейзозер Краснощёк не переставал верить, что всё происходящее есть испытания, дарованные ему богами. Именно дарованные. Боги таким образом для себя определяют, у кого из смертных наиболее стойкий и крепкий дух, и помогают лучшим из лучших. Даже когда драконы, разбросанные по всему кладбищу в количестве семи штук, так и остались грязными холодными изваяниями, хотя должны были стряхнуть каменную шкуру, расправить крылья и унести душу Хейзозера в страшную Энжахиму, где вечный туман и холод и чудовища охотятся на павшие души, или в прекрасную Эженату, где воспрявшие души пребывают в вечном блаженстве (ну конечно в Эженату, ведь он вёл такую праведную, такую правильную жизнь! Ведь он был так послушен и смирен!). Даже когда Хейзозер уже в качестве призрака безупречного молочно-голубоватого цвета с холодно-синими глазами оказался обречён в компании таких же неприкаянных духов на скитания по Кладбищенскому острову, который почему-то не хотел их отпускать, даже тогда Хейзозер долго ещё верил, что это очередное испытание, быть может, последнее и самое трудное.
Но спустя какое-то время загробного существования Хейзозер окончательно понял, что драконы никогда не оживут и не унесут его куда бы там ни было. И тогда он возненавидел богов чернейшей ненавистью, на какую только способен человек, которого водили за нос всё его существование. Возненавидел жрецов за то, что они используют веру для личного обогащения, себя за наивность и доверие богам, которым, как оказалось, совершенно плевать на те жертвы, что приносят им люди, по причине своего несуществования. А заодно и всех живых за то, что он уже умер, а у них ещё есть шанс наладить свою жизнь и исправить совершённые ошибки. Но как, как же боги могли оставить его, отказавшегося совершить преступление даже ради спасения своей дочери?! Пустота и чёрная злоба отныне и навеки поселились внутри Хейзозера, заменив собой веру и стремление жить правильно. Нет, он не перестал верить в богов. Он перестал верить богам. И ещё им прочно завладела жажда мести магцарям, убившим его жену и его самого. Но обо всём по порядку.
1. Хейзозер Краснощёк.
Смерть – это ещё не конец.
После пробуждения на Кладбищенском острове Хейзозер Краснощёк в прострации блуждал по кладбищу, не понимая, что с ним произошло и в кого он превратился, а превратился он в нечто эфемерное, с очертаниями его бывшего тела, но голубовато-белого цвета. И это нечто умело леветировало и вполне сносно проходило через материю, как сквозь воздух.
Краснощёковое нутро ощетинилось сосульками страха. Да там вырос целый престол из сосулек страха (на престоле со спинкой из всяких острых штуковин усидеть нелегко, но усидеть на престоле из сосулек внутри пищеварительного тракта ещё труднее, хотя бы из-за его неизбежного таяния). Уж не в кошмарную ли Энжахиму он попал, где души служат жратвой и ханкой для чудищ со всеми вытекающими и выходящими последствиями?! (Малая ханка – грешники малой руки, большая ханка – грешники большой руки.) Но он не мог попасть в Энжахиму, он же ш жил правильно, по заветам! Да нет, это Кладбищенский остров. Оградки вот, местность знакомая. Он бывал здесь, когда хоронил родителей… а потом и дочь. Вон и Воротник чернеет.
Тогда куда подевалась обычно назойливая болотная вонь? Хейзозер принюхался и не услышал вообще никаких запахов, как если бы нюхал чистую воду, которую ему никогда нюхать не доводилось. В лучшем случае, это было нечистое пиво. Впрочем запахи сейчас не главная проблема, опасность одна: живым на Кладбищенском острове нельзя долго находиться, иначе можно заснуть и никогда не проснуться, угодив раньше срока в юдоль тоскующих мертвецов. Покойники, как известно, скучают по жизни, она манит их, как и свежие истории из мира живых, а рассказчиков всегда так не хватает. Краснощёк покрылся бы испариной, если бы по-прежнему обладал своим привычным телом, а не этим не пойми чем.
Они с Шаулиной несколько суток прятались в темноте погреба, страшась высунуться наружу. Снаружи трещал и ревел городской пожар, устроенный захватчиками. От бушующего вокруг пламени холодное обычно подполье их каменного дома полнилось горячим воздухом. Иногда сквозь дверные щели заходил ветер и приносил клочья горького дыма. Становилось тяжело дышать и слезились глаза, к тому же жажда и голод ждать не заставили, и Хейзозер предложил, как стемнеет, бежать из города, а там, в лесу и безопасности, придумать, куда идти дальше. Ночью они покинули убежище. Чёрная от золы улица едва узнавалась. Плоть многих зданий пожрал ненасытный огонь, обглодав их до костей остова. Повсюду – обугленные трупы. Закопчённый и задымленный Радруг едко смердел жжёным мясом и горелым деревом. А из подворотни напротив вышли два мага-рыцаря в своей красной броне, заляпанной угольными пятнами и разводами так густо, что красное едва различалось. Точно караулили их. И Краснощёк с Шаулиной побежали. А затем его жена вскрикнула, пронзительно, режуще, словно бритва, коротко, как миг. Хейзозер не обернулся. Хейзозер струсил, как струсили бы многие, если не все. Впрочем, бег продолжался недолго. Жуткая боль молнией сковала спину и парализовала его.
А потом он как-то оказался на Кладбищенском острове.
Подавленный и растерянный, Хейзозер Краснощёк плыл среди надгробий, как среди каменного леса, посаженного измельчавшими волотами, пока не увидел ещё одно такое же нечто, прозрачно-белое, с голубоватым отливом. Толстое и согбенное, оно сидело, прислонившись спиной к берёзе.
Хейзозер не знал, радоваться ли подобной встрече, но за неимением чего-то другого подплыл поближе. К его изумлению, голубовато-белым согбенным толстяком оказался никто иной, как аптекарь Бухвала Мудрик. По крайне мере, лицо с фигурой его. В льдисто-синих глазах краснели едва заметные искорки.
– И ты здесь! – выдохнул Хейзозер.
Бухвала с кряхтением поднялся. Конечно, привидения не кряхтят, им это ни к чему, но Бухвала по привычке изображал из себя несчастного страдающего расстройством желудка и сахарным диабетом провизора.
– Я здесь? – переспросил загробный аптекарь, стараясь узнать говорящего. – Я здесь, да. И давненько. Теперь и ты здесь.
– Ты, – повторил Хейзозер и замолчал.
Ему отчаянно хотелось наброситься на Бухвалу с кулаками и избить его в кровь. Хейзозера аж всего заколотило. Но перед ним стеной выросли три соображения.
Первое, если боги помогали обрести достойную жизнь лучшим из лучших, а в понимании Хейзозера достойной была непременно богатая жизнь, получается, и Мудрик относился к лучшим из лучших.
Второе, Мудрик был известным и уважаемым лицом в Радруге и, вдобавок, одним из приглашённых за кородентский стол в последний день рождения Кластера. То был единственный случай, когда обычное тряпьё провизор сменял на палевые жюстокор и кюлоты, украшенные узорными нитями красного шпинеля и зелёного сапфира, и жёлтые телячьи башмаки с золотыми пряжками. Мудрик мудро решил, что лучше отдать кучу денег за наряд, приличествующий кородентскому дню рождения, чем бесплатно отдать голову палачу.
А в третьих, четыре года назад аптекарь внезапно помер и был похоронен здесь же, на Кладбищенском острове.
– Ты из Радруга? – лениво полюбопытствовал ныне покойный Бухвала.
– Да, – пробормотал Хейзозер, неуверенно вглядываясь в очертания собеседника. – А ты… ты ведь Бухвала Мудрик, аптекарь с улицы Сумрачномуравьедной?
– Ага, оттуда я, – кивнул Бухвала. – Только вот не был я на улице Сумрачномуравьедной вот уже четыре года. Спасибо жёнушке. Укокошила меня жёнушка, тварь неблагодарная. Я для неё и детей всё делал, как вол пахал, все деньги в развитие аптеки и только в неё вкладывал, а в итоге получил ржавым гвоздём в затылок. Ржавым!.. Дождалась мерзавка, когда аптека моя прославится на весь Радруг благодаря моим непосильным трудам, от знатных клиентов отбоя не будет, и сам кородент на свой день рождения станет меня приглашать, взяла, паскуда такая, и тайно гвоздь мне в затылок воткнула. Ржавый!.. И с лестницы сбросила. Нарочно ведь ржавый-то мне в голову всадила, чтобы обидней было. А ведь умело удар нанесла, на поражение. Наверняка тренировалась. На стенке сарая. Унизила, так унизила… И всё ей с рук спало, разгуливает на свободе, скользит, как утка по воде. А ты кто?
Небольшое уточнение: отчасти аптека прославилась именно образу преуспевающего провизора в нищенских лохмотьях и после его смерти некоторые аптекари тоже стали одеваться, как нищие, но успеха Мудрика не возымели, а кто-то схлопотал штраф за внешний вид, не соответствующий уровню заведения, недавно придуманный славным кородентом Кластером, вообще, надо сказать, мастаком по части штрафов и налогообложения.
– Как, ты меня не узнаёшь?! – поразился Хейзозер, хотя другому обстоятельству он поразился куда больше. – Но ведь ты… умер!!
Аптекарь мотнул головой в сторону надгробий.
– Ну да. Поблизости и могилка моя есть, та самая, с оградой из осиновых кольев. Любящая у меня жёнушка, а? Но какова кобра! – с ядовитым сарказмом воскликнул Мудрик. – И это за труды мои ради неё и детей, за талант мой торговый… В первый год нарочно приходила, чеснок на мою могилку клала. Сам видел. Думал, удушить её вместе с детьми-предателями или ещё чего над ними сотворить, да не смог… люблю я их забвенно и всё прощаю… Теперь, правда, не приходит. Окончательно забыла, упыриха проклятая. Или чеснок подорожал.
– Погоди, получается, и я… умер? – не выдержал и перебил Хейзозер. Очень уж острый вопросительный знак оказался у вопроса жизни и смерти, так и въевшийся ему в позвоночник. Не в прямом смысле, разумеется.
– Так ты ещё не понял? Чем же ты объяснил наш причудливый облик? – с какой-то зловещей радостью хохотнул Мудрик. – С чего ещё людям синеть и таять до прозрачности? Я мёртв и ты мёртв. Оба мы мертвы. Оба мы теперь лишь души самих себя. Застряли на этом треклятом Кладбищенском острове невесть на скока… И остались нам одни разговоры. А, ты думал, драконы оживут и понесут тебя на своих спинах в загробные царства? Нет, не понесут. Хрен тебе, а не загробные царства. Сдался ты драконам, чтобы ради тебя оживать. Лично я в богов никогда не верил. Я не баран, мне пастух не нужен. Всё в этой жизни зависит только от людей, от человека, от тебя самого. Много мне помогали боги? Нет! Это я, я сам, всего добился. Деньги, вот от чего зависит, будет у тебя достойная жизнь или нет, и только от них. Но не от богов. Богов придумали жрецы для слабовольных дуралеев, чтобы поудобнее было набивать карманы чужими деньгами. И попробуй порыпайся. Придут к тебе посреди ночи с кандалами, как начнут тебе спину чесать горячим железом. А драконы, гляди, каменные. Четыре года уже как каменные. Идолы есть идолы.
– Что ты такое говоришь! – закричал задетый за живое и сокровенное Хейзозер. Столь глубокое оскорбление с лёгкостью выкинуло из его сознания факт о собственной смерти. – Ты ведь лучший из лучших! Тебя боги облагодетельствовали манной небесной!
– Это естественно, – с чванливой физиономией кивнул Бухвала. – Я единственный из радружских лекарей, кто торговал не разбавленной лабудой, а чистым товаром, наивысшего качества.
– Ты наставник богов! – укоризненно вскричал Хейзозер.
– В определённом смысле вполне может быть, – задумчиво потёр подбородок Бухвала. – Я спас много жизней, уж гораздо больше, чем все боги, вместе взятые, которые не спасли ни одной по причине своего несуществования. В детстве я помогал отцу обслуживать аптеку. В семь лет умел приготовить несколько дюжин различных порошков, эликсиров, бальзамов, кремов. На людей мне, конечно, плевать, но на себя-то мне не плевать. Я всегда был смышлёным малым, а хотелось мне одного: быть лучше других, возвыситься над другими, унизить тем других, доказать всем их собственную тупость и недалёкость, и мошенникам-аптекарям, и простолюдинам, и знати. А аптека вместе с моей профессиональной этикой и умением сходиться с нужными людьми словно создана для этого. Конечно, умные люди о таких вещах умалчивают, но раз уж я мёртв как четыре года, чего в себе держать? После смерти можно и расслабиться.
– Ты не можешь такое говорить! Не богохульствуй! Не поддавайся искушению! Всё твоё богатство только потому у тебя, что боги решили, что ты достойнее других! Но само богатство тоже искус, не забывай об этом! И чем больше у тебя денег, тем больше ты должен жертвовать в храм, отдавая дань богам!
Аптекарь с любопытством посмотрел на Хейзозера.
– Уж не жрец ли ты какой поглупее или обычный олух, каких полно в любой округе? По твоим словам, я и после смерти должен жертвовать храму, даже если драконы никуда меня не забрали, а я застрял на этом поганом острове, пропитанном соками мертвецов? Смрада не чую, но достал меня этот остров за четыре года. Никуда от него не деться. Прям как от любимой семьи.
– Пожалуйста, не говори такое! Семья – есть то, ради чего мы живём.
Мудрик издевательски расхохотался.
– Ну ты и кретин! Точно, жрец, глупый жрец! Да кто ты такой, в самом деле, как звать тебя, чудик?
– Хейзозер Краснощёк, – скованно представился Хейзозер, охваченный весьма противоречивыми и весьма сильными чувствами. Бухвала Мудрик снова ведёт себя нагло, против заветов богов, но ведь он их наставник, раз достиг таких богатства и славы!
– Бледноват ты для Краснощёка! – вконец развеселился Бухвала. – Тоже с маг-рыцарями повстречался, а?
– Откуда знаешь? – раскрыл рот Хейзозер.
– Так не тебя же одного они прибили. Только вчера на остров дюжин пять свежих призраков прибыло. Все как один идиоты, растерянные и напуганные. Совсем как ты. Хана, значит, моей аптеке. Разграбят и сожгут. Ты моих там не встретил, а? Ну, жёнушку ненаглядную, детишек любимых?
Хейзозер покачал головой.
– Понимаешь, очень уж надеюсь на скорую встречу с ними. Так соскучился по ним, так соскучился…
Хейзозер и сам надеялся вскоре отыскать Шаулину.
– Так ты не узнал меня?
– А с чего бы мне тебя, обалдуя, узнавать? Ты по своему мышлению отнюдь не кородент и не верховный жрец, чтоб тебя помнить.
– Сейчас узнаешь! – разозлился Хейзозер. Стена из трёх рассуждений мгновенно разлетелась в клочья, будто и не было её. – Пять лет назад у меня заболела дочь. Она простудила лёгкие и очень нуждалась в настойке утрубицы. Но денег у меня хватило только на пару пузырьков, которые закончились через две недели. Я… я на коленях тебя молил, чтобы ты под какой хочешь процент одолжил мне ещё утрубицы. Сказал же, дочка у меня умирает, по-человечески просил, а ты отказал. Да как ты мог?! Ведь ты же наставник богов, достойнейший!
– Хм… – Бухвала потёр толстый голубовато-молочный подбородок, в чём тоже не было никакой необходимости, но от привычек трудно избавиться. Чтобы от нас осталось, если бы не наши привычки и память… на эти привычки. – Вспомнил! Точно, Хейзозер Краснощёк! Ты ещё обитал в каком-то закоулке, в конце улицы, в жалкой халупе, жалкой, как ты сам, когда припёрся ко мне в аптеку. Знаешь, я ненавижу и презираю подобных тебе слюнтяев и попрошаек, у которых не хватает мозгов и решимости даже на то, чтобы обеспечить свою семью. А, так ведь ты жил по заветам! И в храмы жертвовал наверняка, а? Жертвовал, жертвовал. Всё на рыле твоём тупом написано. А знаешь зачем? Затем, чтобы было на кого свалить все свои неудачи и недовольство собой! Чтобы боги были виноваты в твоих несчастьях и нищете, но никак не ты сам. Конечно, боги, а не твой куриный умишко, который не в силах сообразить, что если бы ты не жертвовал храму часть заработка, храму, который взамен ничего тебе не давал, у тебя были бы деньги на лекарство. Ну, соображай, тупица, храм построили люди по своему усмотрению, так? Так. Боги-то здесь причём?
– Но почему ты не помог мне? Почему проявил столь немыслимое жестокосердие?
– Да потому что плевать мне на тебя, блаженный ты идиот! – заорал Бухвала. – Плевать на тебя и твою дочку! Когда ты шлёпнулся на колени как подкошенный и принялся скулить и ныть, ничего кроме брезгливости у меня не вызвал. Как же ты был жалок, Краснощёк, идиотина ты несчастная, тупая ты образина! Пойми, я не обязан давать в долг ни тебе, ни своре других таких же оборванцев-попрошаек! Это моя аптека! Она моя! А такие как ты и потомство от таких как ты должны сдыхать, раз уповаете на богов только потому, что сами не умеете выжить!
И тут Хейзозер не выдержал. Он был очень гордым существом, правда, сам этого не понимал, так как слишком много думал о богах и о том, как они относятся к нему. Одни эти мысли погребали его под целой горой тщеславия. Думами о высшем он как бы приближался к богам, почти становился с ними вровень, когда хотя бы иногда полезно подумать о себе и подобных тебе, ведь люди всё же живут среди людей, а не среди богов.
Со сдавленным рычанием Хейзозер бросился на ненавистного аптекаря, пускай даже и лучшего из лучших. Чёрт с ними, с искусами! Не до них стало! Такое унижение ну невозможно стерпеть!
Однако толстый и сильный Бухвала легко отбил его несколько сумбурную и бестолковую атаку. Он встретил Краснощёка тяжёлой оплеухой, от которой бывший помощник каменотеса лягушкой шлёпнулся наземь. Хоть призраки и не могли касаться материального, касаться друг друга они очень даже могли.
Оглушённый Краснощёк медленно поднялся с земли и пасмурно и тяжко посмотрел на Бухвалу исподлобья.
– Будь ты проклят, демонов сын! – с тихой ненавистью проговорил он.
– Да уже, – спокойно согласился Бухвала. – Иначе чего бы мне торчать на этом поганом острове? Э, верующий, погоди-ка, а ты ведь только что поднял руку на наставника богов, проклял его и назвал сыном демона.
Краснощёк в смятении выпучил глаза. Лицо его вытянулось, как у осла, а вместо слов глотка выдала кашу из мычания и блеяния:
– Бее-эмм, бее-эмм.
– И так всегда. Больше дров ломают бездумно идущие на поводу у других, – посокрушался Мудрик. – Странно, и почему это не одна из заповедей?
Краснощёк некоторое время молчал, уставившись в землю, затем сказал:
– Ты прости меня, Бухвала.
– Да чего уж там, – махнул рукой Мудрик.
– Я сквернословил в твой адрес, напал на тебя, а ведь ты божий наставник.
Мудрик закатил глаза и обречённо вздохнул.
– Послушай, а ты не видал здесь моей жены или, может быть, дочери? Жену звать Шаулина, а дочь Листой. Ей было всего четыре года, когда она… умерла.
Бухвала покачал головой.
– Не встречал. Но с нетерпением ожидаю свидания с моей ненаглядной и моими детишками… Неужто им удалось сбежать и выжить? Вот ведь как им повезло тогда.
Хейзозер вздохнул, отчасти с облегчением, и с гордостью проговорил:
– Наверняка драконы унесли их души в Эженату.
– За то, что моя ненаглядная воткнула мне ржавый гвоздь в затылок?
– Да я про своих. Они у меня были молодцы.
– Может, ещё где-нибудь встретитесь, – по-своему утешил Мудрик.
Хейзозер понемногу приходил в себя, обретая ясность мышления. Он не то чтобы осознавал себя в совершенно новом для него воплощении, но свыкался с ним.
Есть ещё одно отличие призрака от души, обросшей плотью для контактирования с материальным миром. Душа в теле ещё может увиливать от самой себя, сваливая всё на телесные нужды, а вот призрак такой возможности лишён. Он гол как… разумный вакуум.
– Ты говорил, что на острове уже четыре года. Но почему, я так и не понял.
– А мне почём знать, – хмыкнул Мудрик и потёр голубоватой ладонью голубоватый подбородок. – Держит остров, не отпускает, проклятый кусок суши, земляная выскочка среди жидкого общества воды. Хм… недурно это я сказанул, недурно.
– И… драконы не оживают? – Хейзозер с волнением задал этот трепетный вопрос.
– Говорю же, нет. С чего бы оживать кускам камня? – усмехнулся Мудрик. – Я одного не пойму, какой смысл моего здесь нахождения? В жизни у меня был смысл, так почему не быть смыслу и в моём загробии? Шарахаюсь тут как неприкаянный – лекарств для души я не знаю. Да и нет их. Все души на самоизоляции, самоизлечении и самообеспечении. Тело, конечно, предмет не такой самостоятельный. Вот взять меня. Брюхо во, а родная жена меня так и не поняла и гвоздь мне в затылок вогнала. Ржавый. Сука такая.
Тут, пройдя сквозь купу берёз, проплыло несколько покосившихся на них призраков, одетых в кожаные фартуки конюхов или мясников. А может работяг на какой-нибудь плавильне. Одеждой душам служила полупрозрачная роба или форма той профессии, которой они посвятили свою более материальную часть жизни. Форма выглядела как продолжение их плоти и также отливала голубоватым. Аптекарю Бухвале Мудрику достался его знаменитый комбинезон из мешковины.
– Эй, голодранцы! – крикнул один из фартуков. – Шуруйте за нами! Главные сборище устроили, будут решать, что делать дальше.
Мудрик посмотрел на небо.
– Солнце в зените. Да, надо идти.
– Куда?
– На собрание, Краснощёк, на собрание. Жена-то твоя когда умерла?
– Её убил один из магов-рыцарей, когда мы попытались бежать из города. Я… я не знаю, когда именно. Вот я был в городе, а через миг очутился на острове.
– Да кто же они такие? Напасть на крупный портовый город – это надо иметь мощную армию и вескую причину, а Радруг – город богатый. Главное, никто о них раньше не слышал, а внешность у них запоминающаяся. Полностью в красной броне, как орехи в скорлупе, ни тела голого, ни лица, ни даже глаз не видать. В рабах не нуждаются, зданий не щадят… Погибшие болтают о каком-то сиянии или огне, исходящем из рук магов, мол, с помощью своего колдовства они рушили дома и обращали людей в пепел.
– Улицы завалены обгоревшими мертвецами в запекшейся корке, углями и золой. Стены черны от гари. Вонь жуткая. Мы с Шаулиной задыхались и кашляли до слёз, едва дыша через мокрые тряпки. Жар от горящих развалин нередко горячил кожу. Может, и удалось бы скрыться от магов-рыцарей, если бы свежего воздуха побольше получалось в себя вобрать, так всё в тучах пепла как в тумане. Я родился в Радруге, думал, на ощупь могу ориентироваться, но тут едва дорогу к Западным воротам отыскал. Многие деревянные дома сгорели полностью, а камень местами потёк.
– Скажешь тоже, камень потёк, – недоверчиво буркнул аптекарь. – А потом эти маги и до тебя добрались?
– Мы с Шаулиной вместе погибли.
– И чем они вас убили?
– Не знаю, в спину ударили. Жуткая боль, будто раскалёнными пиками потроха насквозь проткнули.
– Вот что я скажу. Дочку, конечно, вряд ли ты встретишь, раз уж я её не встретил за четыре года, – детей здесь никаких нет, – а вот жену, может, и повстречаешь на собрании. И ещё кое-кого увидишь, под колпаком которого, собственно, все и соберутся. Уверен, эта встреча принесёт тебе радость. Идём, надо успеть к началу.
– Я его знаю? – уточнил Хейзозер уже на ходу. Два призрака бесшумно, если не считать их голосов, плыли среди могил, оград и кривеньких берёз.
– Конечно, вряд ли, но, уверен, много о нём наслышан, – решил поиздеваться Мудрик. – Он для всех единый муж, как утверждает закон.
– Неужто ты о… – ахнул Хейзозер.
Вместе с другими призраками, сбредавшимися со всего острова, они пересекли Каменный Воротник и оказались на недоступной прежде северной части Кладбищенского. По болотистой почве, поросшей тёмно-оранжевой и рыжеватой травой, а также бледно-красными мхами, в изобилии стелился ползунец, выделяясь яркими на фоне травы пурпурными цветами и малиновым ползунками. Хейзозер с некоторой опаской ступил на запретную для живых территорию. Радружцы твёрдо знали, где-то здесь, как и на любом уважающем себя кладбище, находится вход в юдоль тоскующих мертвецов, куда отправлялись умершие, по каким-либо причинам не сумевшие попасть в уготованные им царства, и жили там в вечной скуке, так как кроме них ничего в этой стране не имелось. Тоскующие мертвецы усыпляли забредших слишком близко ко входу людей и утаскивали их в свою юдоль, чтобы развлечься свежими новости из мира живых и тем самым хоть немного… оживиться. А похищенные живые становились такими же тоскующими мертвецами.
Но мысль о том, что он и сам ныне покойник, приободрила Хейзозера. Теперь, если они попадутся тоскующим мертвецам, он будет как бы среди родных и близких по духу товарищей.
– Так мы идём в юдоль тоскующих мертвецов? – поинтересовался он у Мудрика.
– Да в какую там юдоль, – отмахнулся аптекарь. – Хотя скорее я в юдоль тоскующих мертвецов поверю, чем в богов. Но ведь и юдоли нет.
– Конечно нет, к демонам тоску! – беспечно поддакнул призрак мужчины лет двадцати двух с густой копной живописно растрёпанных волос. Лицо его усеивали насыщенно-синие точки. Когда-то это были веснушки.
Мужчина догнал их и пристроился возле Мудрика. Он был одет в лёгкую рубашку, дуплет и шоссы с кожаными подошвами вместо отдельной обуви. Всё полупрозрачное и голубоватое, по устоявшейся среди призраков моде. Через плечо у души был перекинут дульцимер.
– Разрешите представиться, – на ходу откланялся призрак. – Я Кикосец Ветрокрылый, известный средь населения радружских кабаков, – и не только там, – миннезингер, исполнитель и сочинитель героических эпосов, баллад, лейхов, а также шпрухов на истинно народном языке.
– Думаю, Кикосец Пафосоветрый тебе больше подойдёт, – встрял в разговор ещё один призрак, возникший рядом с Хейзозером, сухопарый мужчина лет шестидесяти, с клочковатыми остатками былой шевелюры вокруг изящной лысины, в очках. Ещё его отличал пытливый, проницательный взгляд с плутовским огоньком. Одежду мужчины составляла застёгнутая куртка, штаны и тупоносые туфли с пряжками. – Ты столь высокого мнение о своей особе, что, поди, и ветра пускаешь с пафосом. Но я догадался, о чём ты, догадался, недаром ведь ношу звание доктора, а зовут меня, мои друзья, Зенниспар Мао-Ивен.
– Хейзозер Краснощёк, – успел торопливо вставить Хейзозер Краснощёк.
– Так ты, Кикосец, по твоим словам, – продолжил доктор Зенниспар Мао-Ивен, – сначала исполняешь чужие песни, а потом “сочиняешь” из наиболее понравившихся публике свои? Но хоть я и доктор, однако далеко не всегда понимаю, о чём ты говоришь. Позволь уточнить, есть ещё и не истинно народный язык?
– Да, – отрезал Кикосец с непроницаемой миной. С такой же злобой слуга готовит обед господину, давшему ему накануне пару обидных подзатыльников за здорово живёшь. И при этом помышляет, а не покрошить ли в закипающий суп синекожего древолаза в качестве приправы? – Это тот, на котором ты ведешь высокопарные беседы с себе подобными, кабинетная задница, в кои-то веки высунувшая нос за дверь и тут же сдохшая. Язык учёных и знати – язык меньшинства, а значит не народный! И песни мои – это мои песни и ничьи больше. Держи шляпу, полную яиц, бесталанная докторская морда!
– Так ведь это я, бесталанная докторская морда, семь лет обучал гармоникам и обертонам твою бесталанную студенческую морду. А какие студенты у бездарных лекторов? Только одни бездари.
– Тут ты прав. В основном так и есть, и я подтверждаю это правило потому, что я исключение. Я превзошёл своих учителей, в том числе и остолопов вроде тебя, умеющих лишь законопатить мозги бестолковой теорией и историей музыки и стихосложения, а на практике не способных создать ничего путного.
– А тут прав ты, теория мне куда ближе практики. Однако интересно, коль я остолоп, по чьему же указу меня почтили степенью доктора? – невинно осведомился Мао-Ивен.
– Известно по чьему, по кородентскому. Только это ничего не значит. Может, он и сам не способен отличить бубен от скрипки.
– Кто “он”? – вкрадчиво уточнил доктор.
– Ну… – протянул Кикосец, поняв, что сболтнул лишку. – Пёс! Короденский пёс. Такой анекдот широко известен в стенах нашей академии. Вас, досточтимый доктор, называли короденским протеже – протеже короденского пса, то есть пёсьим протеже. Ха-ха-ха!
– Впервые слышу сей анекдот.
– Ну конечно, кто вообще станет общаться с пёсьим протеже?
– Ты вот общаешься.
– А от тебя и после смерти никуда не деться. Доктором-то ты стал, но по должности выше лектора подняться не смог.
– Смог. Я отказался от должности завкафедрой. Слишком много обязанностей бы отвлекало от того, что мне действительно интересно. Я нашёл своё призвание. Докторская степень и должность лектора, по моему мнению, и есть золотая середина в моей карьере. Есть время учить, и есть время учиться самому.
– И академиком не стал, – упорствовал Кикосец. – А если бы работал в Коллегии, не стал бы коллегой, а если бы в консерватории, то не стал бы, эээ, консерватором.
– А в университете он не стал бы университетом! – перебил Бухвала и рявкнул на спорщиков: – Хватит вам горланить! Один в одно ухо кричит, другой – в другое. Или мои уши вылитые трубы глашатая? Два трепача с двух сторон насели. Такое впечатление, будто на кладбище базар открыли! И после смерти не дают мне покоя. Мало мне гвоздя в затылок… Ржавого. Сука.
– Неудавшаяся любовь? – полюбопытствовал Кикосец, произведя выстрел наугад и попав точно в сердце, вязкое и холодное, как холодец, полупрозрачное и голубое, как чья-то сопля. – Не волнуйся, мой интерес чисто профессиональный, я никому не расскажу.
– Я тоже, поэтому заткнись, – посоветовал аптекарь.
– Неужто сейчас мы увидим своего кородента? – спросил Хейзозер. – Получается, и у призраков есть свой кородент?
– Да, посмертный, и тоже призрачный, – охотно пояснил доктор Мао-Ивен. – Короденты умирают до подданных, вместе с подданными и после подданных, чтобы продолжать править ими и править их.
Поляну, на которой проводилось призрачное сборище, оцепили полупрозрачные голубоватые вооружённые стражники. В этом ничего удивительного не было. Оружие являлось частью их обмундирования, профессиональной формы, потому и последовало за ними за порог смерти. Всего собралось душ порядочное количество, наверное, несколько сотен, примерно десятая доля горожан Радруга. Это вселяло надежду в то, что многие жители спаслись… ну или готовились расстаться с жизнью и пополнить население Кладбищенского острова. В первом случае умершим было всё равно, а во втором они только выигрывали. Жаль, что вы умерли, зато мы снова вместе! Да, надо учиться видеть во всём светлую сторону. Собственная смерть не повод пускать дела на самотёк и расставаться с любимыми.
Хейзозера изумляло то обстоятельство, что ставшие призраками вполне быстро оклемались и вели себя так, словно это обычное городское собрание, а сами они вполне ещё живые. Держась Мудрика, он вертел головой, разыскивая Шаулину и заодно прислушиваясь к разговорам. То там, то сям изредка выкрикивали:
– Кородент умер! Да здравствует кородент!
– Мëртвый кородент не перестаёт быть кородентом!
И болтовня двух привидений, плывущих по соседству:
– …наклеил последнее объявление о пропаже кота, как всё началось. Я и умер.
– У тебя котов отродясь не водилось.
– Не обязательно держать кота, чтобы расклеивать объявления о его пропаже по всему городу.
– И как же ты описал надуманного кота?
– Кородент умер! Да здравствует кородент!
– Обычно. Чёрно-белый, глаза зелёные, среднего телосложения, на вид 3-4 года. Откликается на кличку Иди-Жрать-Скотина-Тварь-Мразь-Ненавижу-Когда-Ты-Сдохнешь-Наконец. Вознаграждение – один реал. Мол, очень люблю, потому и реал.
– Живой или мëртвый кородент, он – кородент!
– Ты бы ещё дал объявление: “Разыскивается человек, две руки, две ноги, голова одна. Откликается на “Эй, придурок!”. Почти всем котам на вид 3-4 года. Натаскали бы тебе усатых, даже если бы у них лапы отваливались от старости, бельма закрывали чичи, а шерсть была бы седая и дыбом, как у свежекрещёного дьявола. И все зеленочичные, даже желточичные. Ни в чём неповинным котам чичи зелёнкой бы закапывали. И все как один были бы чёрно-белые, даже рыжие зеленочичные, на которых наклеивали бы шкуры желточичных чёрно-белых собратьев.
– А чем богато мясо пингвинов?
– Пингвины рыбой питаются, значит их мясо богато рыбой.
– Любой кородент – это кородент!
– Эх, как не вовремя меня убили…
– Не мне, а мерзавцу Бряксу. Я его адрес указал. Он мне год реал отдать не может, а сам давеча в сапогах новых ходил и улыбался, потому что ещё и зуб медный вставил. В первом же закоулке этому дурачку его медяшку кулаком вынесут и из сапог вырвут. Ты, кстати, Брякса не видал здесь? Теперь его можно спокойно на куски рвать со всеми его улыбками, медяшками и новыми сапогами.
– Кородент умер! Да здравствует кородент!
– И мëртвый кородент – кородент!
Ещё два призрака, одетые в какие-то аляповатые наряды, несли совершенную ахинею. Видать, осознание факта собственной смерти повредило содержимое их голов, и без того полупрозрачных и невесомых.
– Воры украли окно. Теперь вместо окна кусок сукна. Но сукно всё равно поменяли на дерьмо.
– Глянь в дерьмо, дождь идёт или нет?
– Вместо окна дерьмо и вместо двери дерьмо. Пока мы болтали, дверь стащили.
– Кородент умер! Да здравствует кородент!
