Страница 7 из 11
– Ну тише, Корлик, тише… – всхлипнула женщина. – Тут нету их вины, ведь сам же знаешь.
Оставив взрослых со своим горем, парочка отошла в сторону. Шенне чувствовала какую-то горечь, которую тем не менее сложно было назвать печалью или горем. Летун Вархаг показался ей забавным, однако его уход из этого мира более никак ее не касался. Скорее наоборот, он был им кстати.
– Попробуем забрать его листки? – прошептала девушка.
– Угу, как люди разойдутся, – смурной, отвечал Талик.
– Ты опечален? Зол? Обижен? – забеспокоилась Шенне, для которой плохое настроение возлюбленного значило куда больше, чем смерть незнакомого человека.
– Был зол немного, а сейчас мне просто грустно… Наверно, за отца, как будто так.
Вскоре взрослые успокоились и наконец начали вести себя по-взрослому. Кухэ объявила, что тело они увезут на повозке вечером, а сейчас уже хватит лить слезы и пора возвращаться к работе, ведь погожих дней в последнее время и так было мало. Похлопав Корлика по плечу, она разрешила ему побыть внизу столько, сколько тому потребуется. Постепенно пришел в себя и Корлик.
– Прости, сын, да и ты, Шенне, прости, – чуть склонил он перед ними растрепанную голову. – Я не в себе был. Вы представьте сами… из вас один бы умер, а другой остался. Это мой друг, мой брат, он часть меня.
Эти слова тронули девушку много сильнее, даже комок подступил к горлу, и если бы ей пришлось что-нибудь отвечать, голос ее наверняка бы сорвался.
– Отец, мы не в обиде, – ответил за обоих Талик.
– Вот и славно, – приободрился Корлик.
– Пап, мы с Шенне могли бы унести… – кивнул на мертвое тело Талик, – используя призыв подъема. Я думаю, нам бы хватило сил.
– Не надо, сын. И к вам вопросы будут, и силы тратить – тоже ни к чему. Мы позже сами увезем, и сами объясним Совету.
– Мы посидим тогда внизу, а вечером пойдем с тобою, – спокойно сказал Талик, хотя никакого серьезного повода для того, чтобы им оставаться, не было.
– Как знаете, – кивнул им мужчина и направился внутрь недостроенной мельницы. – Тогда прикройте тело, доски там, – указал он на левую сторону башни.
– Да, хорошо, отец.
Застелив досками яму, в которой, словно в неглубокой могиле, продолжал покоиться Вархаг, они сели рядом: Шенне у головы, Талик – у ног покойного. После смерти яра близость мертвого тела никого из них уже не страшила.
– Как? Получается? – заметив напряжение на лице юноши, спросила через несколько минут Шенне.
– С трудом выходит.
В отличие от яра Каира, листики «души» летуна совсем не стремились присоединиться к потоку между Шенне и Таликом. Каждый новый листик приходилось заталкивать туда дар-матиком, причем если силы было приложено недостаточно, он упрямо обходил их поток стороной.
После нескольких таких заталкиваний юноша сообразил, что проще все-таки двигать поток: если листик попадал в него точно снизу, то проникал внутрь невидимого кольца и уже оставался там. Если же упрямый листик уходил в сторону, тогда уже его можно было пихнуть в поток дар-матиком.
В итоге Талик все время ерзал на месте, то отклонял спину, то, наоборот, сгибал ее, то наклонялся к Шенне, чтобы их вихри могли достать до очередного листочка. Со стороны могло показаться, что у юноши болит поясница или что он сильно нервничает.
Примерно через пару часов новый листик, вылетевший к ним через неровные доски, был втянут внутрь самим потоком – точно как ранее происходило с листками яра Каира. Талик подивился, задумался и вскоре понял причину.
– Когда в кольце идут его листочки, что ранее уже мы затолкали, то новые толкать в него не надо: они туда и сами залетят! – рассказал он о своих наблюдениях Шенне.
– Неплохо, – обрадовалась она, – но ведь их не так уж много – тех, что взяли...
– Пока что да… Постой-ка! – осенило его.
– Ты чего?
– Приляг! Вот так, как я.
Идея Талика состояла в том, чтобы в момент, когда от его левого плеча выплывает похожий на елочку листок Вархага, запускать его под доски к мертвому телу, чтобы он по пути засасывал все некрепко держащиеся за труп частички «души» летуна.
– Вот так и правда получается неплохо, – определил Талик по ускорившемуся со стороны Шенне потоку.
К вечеру, когда за строителями приехала повозка, вся эта гимнастика и постоянная сосредоточенность сильно утомили Талика. И тем не менее он рассчитывал забрать еще несколько десятков «елочек» по пути к Калахаси.
Тело Вархага положили в центр телеги, накрыли тряпками. Шенне же вместе с другими женщинами усадили на край повозки. Девушка пыталась сопротивляться, говоря, что, в отличие от других, совсем не устала, но властная рука Кухэ указала на предназначенное ей место, и Шенне пришлось-таки сесть. Она расположилась ближе к лошади, свесила с телеги ноги и, сложив пальцы рук в замок, уставилась на Талика.
Он еще не догнал ростом отца, лицу и телу его пока не доставало мужественности, но в представлении девушки лучше его не было. Шенне нравились его пшеничные, начинающие темнеть волосы, его светлые голубые глаза, спокойный нрав и не по возрасту глубокий ум. Со дня призыва Лаллака она ни разу не пожалела о содеянном и, даже наоборот, была благодарна судьбе за их теперь неразрывную связь.
Юноша шел позади повозки, рядом с отцом. Они негромко о чем-то беседовали, однако за шумом других разговоров девушка не могла уловить суть их беседы. Корлик частенько прихлебывал вино из бурдюка умершего товарища.
– От близких… самая большая боль, Талик, – иронично произнес отец. – Они страдают – больно, умирают – жутко, а если предают – не хочется и жить.
– Но ведь от них и самая большая радость, – осторожно возразил сын, потихоньку пододвигая отца в сторону – так, чтобы кольцо Лаллака, как они с Шенне прозвали поток листиков между ними, проходило одной своей стороной посередине повозки.
– Возможно, сын, – вновь пригубил вина отец из уже почти пустого меха, – но радость получаешь понемногу, а боль – всю разом.
Талик не ответил. На миг представив, что он вдруг лишился Шенне, юноша осознал, что в сказанном отцом немало правдивого.
– Любишь ее?
Корлик кивнул на девушку, все еще не сводившую с них глаз.
– Люблю, отец, – спокойно, без вызова ответил юноша.
– Как вижу, тоже и она, – сказал Корлик и на миг просветлел. – Не обольщайся, далее не будет просто.
– И почему?
– Ну… так устроен мир.
Талик непонимающе пожал плечами.
– Сестра сказала: «Не загадывай вперед, пусть будет, как само случится», – неодобрительно процитировал сын.
– Нет, в этом неправа Финиста.
Отец положил свою крепкую руку ему на плечо:
– Коль счастье есть, его держаться надо. Беречь, хранить, а не пускать на самотек… как я. Да тоже и она.
Талик впервые говорил с отцом откровенно. И если ранее в их неладной семье он мысленно всегда держал сторону мамы, то сейчас ему показалось, что и отец, возможно, не является главной причиной этого разлада. Возможно, действительно все произошло само по себе.
Строители прибыли на центральную площадь аккурат к общему ужину. Длинные ряды столов уже были составлены и наполовину заполнились пунктуальными калахасцами. Никто из них и не обратил внимания на подъехавшую с западной стороны телегу и прибывший с ней груз.
Все они семеро, а с ними и Талик с Шенне, проследовали к столу старейшин, устроенному на каменном возвышении около кухни. Девушка привычно исполняла роль поводыря Талика, в большой толпе терявшего способность ориентироваться.
– Старейшины, – слегка поклонившись, твердо начала Кухэ, – один из нас погиб сегодня. Вархаг. Упал с верхов и шею поломал.
– Скажи им всем, – после неловкого молчания кивнула яра Аржана на столы внизу. – Такое знать им должно.
Бригадирша спорить не стала.
– Родные! – во весь голос прогремела Кухэ.
Разговоры в рядах затихли, сотни глаз устремились в сторону трибуны и стоящей на ней женщины.
– Умер наш Вархаг, – уже много тише сказала она и повернулась к старейшинам.
За столами внизу кто-то вскрикнул.
– Все остальные…
Яра Аржана властно обвела взглядом строителей и прибывших с ними молодых людей:
– Так оно и было?
Те осторожно кивнули.
– А тело где?
– Вон там, в повозке, – ответила бригадирша.
Внезапно на помост влетела в слезах женщина, никак, видимо, не желавшая верить в произошедшее, – супруга погибшего.
– Ну Корлик, как же?! – затрясла она за плечи старого знакомого.
– Летал, Юсина, и тогда ошибся.
– И всё его безумные полеты!
Женщина опустилась на колени и, закрыв ладонями обезображенное горем лицо, зарыдала. Яр Муган покинул свое место, присел рядом с рыдающей и, обняв ту за плечи, попытался успокоить. Потерявшая супруга женщина заревела еще сильнее. Старейшина поднял ее и усадил на скамью.
– Ну ты же друг его, – набросился яр на Корлика, – чего же не сдержал?!
– Да потому, – зло закусил губу тот, – что он без неба жить не смог бы!
– Беспутный друг – беспутный муж! – не удовлетворился объяснением старейшина.
– Ты пасть заткни! – взорвался Корлик, со смертью друга и опорожненным бурдюком утративший самообладание.
– Эй, на кого затявкал?! – в растерянности открыл рот яр Муган. – На меня?!
В три широких прыжка Корлик настиг его и ринулся на старейшину. Их дар-буганы встретились, взаимно уничтожая друг друга, образовали невидимое поле небесной силы, которое отбросило мужчин в разные стороны.
Старейшина повалился на каменный пол, тогда как нападавший смог удержаться на ногах и продолжить атаку.
Подойдя к упавшему, Корлик наступил тому на грудь и придавил к земле:
– Змея и трус! Как ты еще не подавился желчью?
Потасовки в общине были такой редкостью, что от растерянности никто даже не дернулся, чтобы остановить или разнять мужчин. Не только Шенне и Талик, но и все прочие, в том числе находящиеся рядом строители и старейшины, лишь изумленно наблюдали за ссорой.
Только первый защитник Гахтаг спокойно встал со своего места и направился к месту драки.
– Дар-каратун, – подходя к Корлику, уже убравшему с груди яра сандалию, он, на секунду остановившись, почти мгновенно призвал темно-синий меч. – Склони колени и предстань перед Советом, – грозно приказал он виновнику.
– Сначала пусть поест, – неожиданно вмешался старейшина Минжур – самый старый и самый уважаемый член Совета. – Ты проследи, Гахтаг.
– Идем! – кивнул тот Корлику, отводя свой небесный клинок в сторону.
Тяжело вздохнув, обвиняемый последовал за первым защитником – сначала до столов с едой, а затем уже – к столику, обычно занимаемому Корликом и его семьей. По пути Гахтаг остановился у ближайшего клочка земли и опустил в нее синий меч. В толпе небесное оружие могло легко кого-нибудь ранить или даже убить.
Они поставили свои миски, сели. Гахтаг расположился рядом с поднадзорным. Молча и не спеша они принялись за еду.
Глядя на отца, молча жующего пресную лепешку, Талик не мог объяснить его безумного поступка. Юноше была понятна причина злости и раздражения, не ясен был лишь слепой гнев, вследствие которого отцу теперь грозила тяжелая кара.
«Если он думал проучить или убить, то разве стоило вот так… прилюдно? – рассуждал про себя Талик. – Все можно было сделать незаметно. Тайком. Зачем тогда сейчас?»
Разделяла его недоумение и мать.
– Зачем ты так? – осторожно спросила Альма. – Они ж тебя накажут.
– Устал его насмешки выносить, – зло выдавил отец и отвернул от супруги лицо.
Отвернулась и она.
– Вот ты, Гахтаг, – видимо, пытался найти Корлик поддержку у постороннего, – ужели с ним ты ладишь?
Тот пошевелил мощными челюстями, повел носом – и все же промолчал.
– Чего молчишь?
Первый защитник усмехнулся:
– Он не такой злодей, как кажется тебе. Ничем не хуже прочих из Совета.
– Хочешь сказать, он лишь меня не любит?
– Пожалуй, что и да, – холодно согласился воин.
– Да, лишь меня и брата Альмы! – желчно усмехнулся Корлик.
– Ты все равно им лучше не дерзи, – спокойный, дал ему совет защитник. – Ошибок Рахмы повторять не стоит.
Вскоре на трибуну взошла яра Аржана и произнесла вполне обычную поминальную речь, ожидаемо окончившуюся словами «ты отдыхай, Вархаг!».
– Ты отдыхай, Вархаг! – дружно вторили ей калахассцы.
– И пусть запомнит наша молодежь, – добавила после старейшина, – небесные дары даны нам для защиты. И также для труда. Никак не для потех! Не для того нам их давали боги!
Когда народ стал расходиться по домам, пришла пора Корлику предстать перед Советом. На этот раз Талику и Шенне пришлось наблюдать снизу.
Яр Багур подошел к обвиняемому и по-стариковски прищурился:
– Скажи нам, Корлик, так зачем… напал ты на старейшину Мугана?
– Я был подавлен горем, яр.
Корлик, по всей видимости, заранее заготовил объяснение:
– И потому слова его неверно понял.
– Что ж, – покивал старейшина, будто ожидал такого ответа, – это много объясняет, но все ж тебя не может оправдать. Устав гласит, что нападение на яра – преступленье.
– Так он ведь жив-здоров?
– Эх, Корлик, ты совсем не понимаешь! Зря, что большой. Совет не сможет править, если его не будут уважать. И потому ты примешь кару – сто дней на рудниках работ. Старейшины?..
Он обернулся к своим коллегам, ожидая голосования.
Оставшиеся восемь членов совета подняли правые руки. Было похоже на то, что приговор они согласовали заранее. Поднял руку и яр Муган, хотя на лице его читалось неудовольствие: то ли он считал приговор слишком мягким, то ли все еще был обижен.
– Поедешь, Корлик, завтра.
Альма, хранившая молчание за ужином и по дороге домой, высказала все свои недовольства по прибытии.
– Ну муж, к чему вся эта гордость?! Легче стало?! – металась она из одного угла их небольшого жилища в другой. – А нам с Таликом? Урожай теперь на нас… и все заботы прочие по дому! Тебе ж теперь в бараках прозябать!
Отец молча сидел за столом, смотрел отрешенным взглядом на суетящуюся красавицу жену, но так за весь вечер и не сказал ей ни слова. Но когда она обиженная ушла на задний двор, Корлик подозвал к себе сына.
– Талик, ты взрослый и уже поймешь, – тихо начал он. – Эта змея Муган давно меня не любит. Как я уйду, он точно станет маме досаждать. Прошу тебя, будь дома чаще… ей без тебя эту змею не отпугнуть.
И юноше пришлось дать обещание, которое он совсем не хотел выполнять. Получалось, что следующие сто дней им с Шенне придется украдкой шептаться и, может быть, если получится, тайком целоваться в зарослях родительского огорода.
Отец покинул дом еще затемно, ни с кем не попрощавшись. Талик же, отложив работу в огороде на вечер, первым делом поспешил исполнить свои общинные обязанности у яра Багура.
Оказалось, однако, что старейшина больше не хочет использовать его как курьера:
– Нет-нет, Талик, ты для посылок слишком взрослый. Негоже… Тем займутся дети.
Выяснилось зато, что юноша достаточно взрослый для расчистки склада, на котором загнила вяленая рыба. Терпя сильную вонь, Талику пришлось в течение нескольких часов перебрать десятки корзин, дабы отделить пропавшие рыбешки от годных.
С грустью вспоминая нелюбимую прежде беготню по улицам меж вездесущих вихрей-змеек, Талик вдруг увидел, как маленькая крыса вылезла из-под мешка с мукой и юркнула в едва заметную в стене дыру.
– Яр, там я крысу видел! – доложил он, когда поручение было выполнено.
– Худо это, – вынужденно отвлекся яр Багур от подсчетов, для которых использовал разных размеров камушки. – Выходит, не справляются коты.
– А почему не сделаете полки? Или на балки не подвесите мешки?
Талик был уверен, что все это не делается по какой-то веской причине, ведь это первое, что пришло ему в голову, когда он увидел там вредоносное животное.
– А ты ведь прав, Талик, – озадаченный, нахмурился Яр. – Давно могли так сделать.
– Я там закончил. На сегодня все?
– Да, ты иди. И не забудь о маме, ей непросто.
Следуя совету старейшины и держа в голове неудобную просьбу отца, Талик решил не сразу идти к наставнику Кальину, а прежде заглянуть домой. По его мнению, с учетом сложившихся обстоятельств, наставник вряд ли стал бы наказывать его за небольшое опоздание.
Забежав в дом, он увидел гостя. Его широкий кокон розовых вихрей-змеек покачивался за небольшим обеденным столом. Альма же, как обычно, сидела за ткацким станком, в котором главная роль была отведена не столько технике, сколько небесной силе, приспособленной под ремесленную задачу. Даже за этим рутинным занятием осанка ее была неизменно пряма, одежда – аккуратна, лицо – ухожено.
– Привет вам, яр, – оказавшись ближе, узнал Талик гостя и слегка склонил голову.
– Что ж, и тебе привет, – недовольно хмыкнул старейшина Муган. – Я вижу, не обучен ты стучаться?
– Э-э...
– В свой дом ему стучаться нет нужды, – с улыбкой, напоминавшей усмешку, пришла Талику на помощь мама.
– Неужто?! – ехидно рассмеялся старейшина.
Внешностью яр Муган обладал довольно противоречивой. Он не отличался ростом или крепостью тела, зато морщинки как будто не хотели селиться на его шее и широком лбу. Он мог бы казаться заметно моложе своих пятидесяти, если бы не предательская залысина, прошедшая уже половину пути от верхней линии лба до макушки.
– А как же те дела, что детям не пристало видеть?
– С чего ж нельзя? – не поведя и бровью, отозвалась Альма. – Устав не запрещает.
– Но…
Настала пора старейшине удивиться и таки продемонстрировать свои лобные морщины.
– Шучу я, яр, – усмехнулась женщина. – Вон там, за шторой, ничего не видно.
Изящным взмахом руки она указала ему на родительское ложе.
– И-и-и… не стеснительно совсем?
– Жены и мужа связь – благое дело, – улыбаясь краешками губ, продолжала поучать старейшину ткачиха. – Стеснению здесь места нет.
Тогда Альма говорила правду: в семье их не было принято скрывать от детей эту сторону отношений родителей. Забежав в дом и услышав за плотной шторкой характерные звуки, и Финиста, и Талик понимали, что родители любятся, и тихо уходили во двор. Им не было стыдно или неудобно, даже наоборот, они были рады, что мама с папой друг друга любят, что у них все хорошо, а их словесные уколы в течение дня – лишь ничего не значащие забавы или дурачества.
– Что ж, стоит обсудить нам на Совете, чтоб в этой части поменять устав.
Посмеявшись, яр допил мятный настой и встал:
– Мне уж пора, родные. Если будете в нужде, то дайте знать – поможем и руками, и заботой!
Говоря, яр Муган смотрел исключительно на маму Талика, смотрел завороженно, не отрываясь. Юноша уже понимал этот взгляд. Временами он так же жадно и безотчетно глядел на Шенне.
– Спасибо, яр Муган, – дежурно, совсем не стремясь подчеркнуть благодарность, ответила хозяйка.
– Не стоит, Альма.
Старейшина наконец отвернулся, заложил, по обыкновению, худые руки за спину и неспешно направился к двери. Проходя мимо Талика, он подмигнул ему, словно тот был малым дитем.
– Зачем яр приходил? – стараясь казаться не сильно настойчивым, бросил сын.
– Да кто бы знал, Талик, – широко улыбнулась Альма, будто настроение ее было приподнятым – то ли от визита гостя, то ли от его неловкого ухода.
– Что, докучал тебе? – улыбнулся в ответ юноша.
– Пожалуй, нет, скорей развеял скуку.
– Отец его не любит, – сказал чуть серьезнее сын.
– И я тоже.
Она оторвала взгляд от станка и успокаивающе посмотрела на Талика.
– А разве он не знает?
Альма тяжело вздохнула:
– Верно, знает. И также знает переменчивость сердец. И женских прежде прочих.
Решив обязательно обсудить с Шенне особенности женских сердец, Талик поторопился к наставнику Кальину. Из-за поглощенных вчера листиков Вархага следовало ожидать простейших ошибок, точно как после присоединения листков яра Каира.
Если судить по изменению радиуса вихрей, который увеличился примерно до восьмидесяти сантиметров, в среднем каждый шестой листик их с Шенне «души» принадлежал ранее летуну Вархагу. Иначе говоря, каждый шестой призыв в тот день был, можно сказать, обречен на неудачу: Талик и Шенне уже знали, что на привыкание к новым листкам им потребуется не менее десяти дней.
Тем не менее в этот раз над их ошибками не смеялись. Во-первых, они были редки, а во-вторых, их с Шенне чувства перестали удивлять. Прочие ученики не только свыклись с их близостью, но и сами подобной близости уже искали: после того как Хагал с Саной стали ходить за ручку, дружить с противоположным полом стало модно.
Новая парочка относилась к ним очень благосклонно и часто вставала на защиту Шенне и Талика. Если бы последние не были так заняты друг другом, они вполне бы могли стать Сане и сыну кузнеца Варлея друзьями.
– Как думаешь, чего она сказать хотела? – сидя за обеденным столом на западном углу площади, спросил наконец Талик.
– Не знаю, – задумчиво нахмурилась девушка, неспешно очищая вяленую рыбу – одну из тех, что утром перебирал Талик. – Странно это.
– Чем сердце женщины разнится от мужского? Не понимаю…
– Да, и я.
Шенне не юлила. Она и правда не понимала, а кроме того, по-прежнему твердо держалась правила говорить своему возлюбленному правду, пусть даже неприятную.
Неожиданно незнакомый им юноша, на пару лет постарше, присел на скамейку рядом с Таликом. Парочка, перестав жевать, удивленно на него уставилась.
– Меня Аян звать, – глядя на девушку, объявил тот. – А тебя?
– Э-э... Кыш! – улыбнувшись, Шенне указала своим длинным пальчиком в ту сторону, откуда незваный гость появился.
– Тебя звать Кыш?! – удивился юноша.
– Шенне, и я тебе не рада.
Ее палец снова указал в сторону.
– И почему же?
– Да потому, что мое сердце занято. Уйди, Аян, и больше не мешай нам!
Парень недовольно хмыкнул, покосился на молчащего Талика и таки удалился.
Впервые они столкнулись с вниманием к Шенне со стороны других, более взрослых юношей, которых начала привлекать ее еще незрелая красота.
– Что ощутила ты? – с тревогой спросил Талик.
– М-м-м… Он взбесил. Но кажется, что было и приятно. Не знаю отчего, Талик.
Шенне улыбнулась.
– От восхищения тобою, полагаю.
Талик легко смог поставить себя на место Аяна:
– А мне, наоборот, как будто резанула боль.
– Боль?! Отчего?
– Как будто я на миг представил, что любишь ты его, а не меня.
– Но это ж ерунда, Талик!
– Конечно, – спокойно согласился он, – но представь других девчонок, что страстно добиваются меня. А я тому немного даже рад.
– Нехорошо, – оценив предложенную фантазию, замотала головой Шенне. – Быть может, это ревность?
– Тут как ни назови, Шенне… Обдумать стоит позже.
