От еды исходил изумительный запах.
Шешель почувствовал голод – он прямо-таки вырывался наружу, точно прятался внутри, тихо сидел в желудке, подговаривая желудочные соки к бунту. Стоило Шешелю рот открыть, он и слова сказать не смог, тут же захлопнул его, а то продержи он еще секунду его раскрытым, то вместо слов на скатерть полилась бы слюна, липкая, неприятная. Превосходное впечатление произвел бы он тогда на Елену.
Шешель сглотнул.
Похоже, Спасаломская за веяниями в медицинской моде не следила, оттого, видимо, что все время свое тратила на другие заботы: примерки у портных, заучивание ролей и прочее. Носик от кушаний она не воротила. Глазки ее разгорелись. И в ее желудке голод завел песню сродни той, что выводит ветер, изредка залетая в печные трубы. Не боялась она, что после сытного ужина придется несколько дней морить себя голодом.
Минуты три они только взглядами обменивались. Говорить с полным ртом обременительно и не удобно: подавиться можно и звуки не все правильно произносятся – собеседник тебя просто не поймет.
Готовили здесь вкусно. Но желудок не бездонная бочка. Он растягивается, как воздушный шар, превращаясь из малюсенькой тряпочки, валявшейся на земле, во что-то огромное, что не смогут обхватить, взявшись за вытянутые руки и несколько человек, но и он имеет свои пределы.
Заиграла скрипка.
Утолив голод, они стали наслаждаться музыкой. Беседа потекла сама собой.
Никто их здесь не отыщет. Черное авто будет метаться по ночным улицам, пока у него не иссякнут силы, пока не закончится бензин в его баке и он встанет грудой очень дорогого, но безжизненного металла. Совсем не страшной, как чучело хищника, выставленное в музее естественной природы. Вот только, если приладить на прежние места заспиртованные внутренности, ничего из этого не выйдет. Авто же очнется, стоит только плеснуть в бак немного бензина Глаза загорятся огнем.
– Как же вы будете возвращаться? Давайте я довезу вас до дома. Где вы остановились?
Ее глаза лучились радостью и весельем. Стало ли тому причиной хорошее вино, которое извлек из своих погребов денщик, или потому что музыканты хорошо играли и место им было скорее не в ресторане, а в концертном зале, куда публика приходит послушать только их и не отвлекается на поедание заказанных кушаний.
«Он обрастает хорошими людьми очень быстро. Они тянутся к нему. У меня не так все удачно».
У Шешеля был не настолько богатый опыт общения с женщинами, чтобы понимать их жесты или взгляды. Они оставались для него существами непредсказуемыми, совсем как погода в прогнозах метеорологов. Вот светит ясное солнышко, небо чистое и ничего не предвещает ненастья, но проходит минута-другая, и небо затягивается серым занавесом, что набросил на них кто-то, кто сидит еще выше – на небесах, а потом… начинается гроза. Но все может происходить и в обратном порядке.
– Нет, нет, – сказал Шешель. – Разве в Москве есть проблемы с транспортом? Любая пролетка за несколько минут домчит меня домой, – он называл уже своим домом ту квартиру, которую предложил ему Томчин, – не сомневайтесь.
– Как знаете. И все же давайте я довезу вас до дома, – настойчиво предлагая свои услуги, она боялась чего-то, думала, что та троица, преследовавшая их в течение вечера, может выкинуть чего-нибудь. Отчего-то Елена предпочитала идти окольным путем и не говорить всю правду.
– Нет, нет, – сказал Шешель как можно мягче. Это был тот случай, когда даме в ее просьбе придется отказать. Но возможно ли такое?
Учтивый хозяин не досаждал своим присутствием во время ужина. Пробегал где-то в стороне, лишь поглядывая на Шешеля и Спасаломскую, точно любовался ими. Но когда они прощались, то едва от него отделались. Ладони Шешеля и К. С. точно склеились. Пилоту, чтобы освободиться, пришлось несколько раз встряхнуть рукой, потянуть ее на себя, и если бы К. С. не отпустил его, то вывалился бы следом из ресторана на улицу. Это его нисколько не тревожило. Отделались от него только после того, как Шешель пообещал на днях вновь зайти. К. С. расплылся в улыбке, сказал на прощание, что в любое время дня и ночи двери его ресторана открыты для них. Шешель кивнул. Спасаломская в ответ легонько качнула головой, а потом, когда К. С. уж не мог услышать их разговор, спросила:
– Как его на самом деле звать?
– Силантий Оплеухов, – сказал Шешель.
– Зря он псевдоним взял, – констатировала, смеясь, Спасаломская, – Силантий Оплеухов, да о таком имени мечтать только можно. Так и просится на афиши.
Накрапывал дождь. Очень мелкий. Скорее не дождь даже, а какая-то изморось. На стекле проступали не капли, а влага. Хорошо, что брезентовый верх в авто не стали опускать. Воды бы в салон много не набежало, но сиденья стали бы мокрыми, неприятными. Сядешь на них – зябко станет.
– Вы вымокнете, – не отступала Елена.
– Не успею, – держал оборону Шешель.
– Вы не видели, как я вожу авто.
– Надеюсь, что у меня еще будет возможность это увидеть, – Шешель перешел в наступление.
– Э-э… да. Если вы согласитесь принять предложение Томчина.
– А если нет?
– Тоже будет, – не задумываясь ответила Спасаломская, – но так у нас будет больше времени. Разве вы еще не решили?
– Решил.
– Так да?
– Да.
– Я рада, – она приписала эту заслугу себе. Но права была отчасти. Процентов этак на девяносто девять с сотыми и тысячными долями.
Они ехали медленно. Улицы были пустыми. Именно сейчас по ним можно гнать во весь опор, не боясь, что кто-то под колеса попадет или натолкнешься на телегу или другое авто. Подвыпившего гуляку, который на проезжую часть выйдет или выползет, за версту увидишь, даже если он трупом будет на дороге лежать.
Шешель понял, что ему жаль расставаться со Спасаломской. Он увидит ее завтра. Но на студии будет много других людей. Скорее всего, она останется холодной, будто за ночь позабудет все, о чем они говорили минувшим вечером, а, увидев его, обмолвится лишь парой словечек, точно они почти незнакомы. Так оно и есть. Так и следует вести себя звезде кинематографа. Ничего другого ждать не стоит. Но повторится ли этот вечер? Может, когда на город опускаются сумерки, Спасаломская, как в сказке, обо всем вспоминает, а утром – забывает? Как бы время остановить?
Шешелю стало грустно. Давно так тоскливо на душе не было. В сердце застряла какая-то заноза. Ледышка. Из-за нее сердце замерзло, стало твердым, тяжелым, точно в камень превратилось, дышалось с трудом.
Все так быстро закончилось.
Небольшой каменный двухэтажный домик весь принадлежал Спасаломской. Два льва сторожили его.
Спасаломская как-то заметила, что дом этот стал для нее неудобен, расположен он в центре города и от суеты, царящей прямо за его стенами, никак не удается спрятаться, вот и подумывала она переехать в другое место, поспокойнее. Томчин хотел отстроить специальный квартал, где обитали бы ведущие сотрудники его студии. И об охране от назойливых поклонников заботиться не пришлось бы. Заботой Томчина это станет, как и создание условий для отдыха и прочее, чтобы наутро голова работой была занята, а не бытовыми проблемами. Заманчивое предложение.
Крышу дома поддерживали два великана, наполовину вросших в стену. Мышцы у них напряглись, под каменной кожей бугрились титанические мускулы. На кого же они небо бросили? Как же оно без них еще на Землю не падает? Видать, они тоже были из числа почитателей актрисы, но повезло им побольше чем тем, кто каждый вечер ждет ее возле ворот студии, а она не обращает на них никакого внимания. Если остаться здесь подольше, встав под окнами, тоже в статую каменную превратишься. Вот только где ее расположить потом? Разве что у входа, вместо охранника, который будет следить за тем, чтобы в дом никто непрошеным не проник.
– Спокойной ночи, майор, – Елена позволила поцеловать свою руку на прощание. – Выспитесь хорошенько, Луна вас ждет.
«Луна, она ведь Селеной еще зовется. Их имена похожи. Может, она тоже будет ждать меня».
– Спокойной ночи, – сказал Шешель.
«Эх, добавить бы, принцесса» – он оторвал губы от атласной перчатки, выпрямился. Глаза их встретились и вновь расстались.
Служанка ждала ее, следила, наверное, за разговором, а как только она стала подниматься по лестнице, распахнула перед ней двери, но сама на пороге не показывалась. Казалось, что двери снабжены каким-то механизмом, который открывает их, как только к ним подходит хозяйка.
Окна завешаны тяжелыми бархатными портьерами. За ними спрячешься как за каменными стенами. Свет сквозь них не пробивается, а поэтому непонятно, в какой из комнат он горит, да и горит ли вообще. Все окна – темные. Только улица – светла.
Дождь перестал.
Шешель услышал, как по мостовой бьют лошадиные подковы. Отчего-то этот звук напомнил ему тот, что получался, когда Елена поднималась по каменной лестнице, а каблучки ее туфелек цокали по камню. На них тоже подковки. Маленькие. Приятный звук. Спокойный. Слушать бы его и слушать.
Шешель остановил экипаж.
– До Суворовской площади, – сказал он кучеру – бородатому мужику с красным лицом, выдававшим любителя водки.
– Садись, барин, вмиг домчу, – заулыбался он.
– Вмиг – не надо.
– Не бойся, барин. Я аккуратно вожу. Экипаж у меня с хорошими рессорами, тряски – не почувствуешь. Покажется, что в кресле сидишь и никуда не едешь.
– Хорошо. Хорошо, – отмахнулся Шешель, усаживаясь в экипаж.
Кресло действительно оказалось очень мягким.
– Ну, милая, – прошли.
Придумал бы что-нибудь другое, а то впечатление, что это пароль какой-то и, не услышав его, лошадь с места не сдвинется, заартачится, как ослик упрямый, и тогда придется держать перед мордой морковку, привязанную к палке. Иначе лошадь и шага не сделает.
Кучер щелкнул кнутом. Тот только воздух разрезал, а до лошади почти и не дотронулся, погладил лишь легонько. Экипаж тронулся.
От кучера несло луком. Картуз нахлобучен на голову залихватски, чуть вбок, открывая густой чуб, падающий на лоб. Лихой наездник. На коня его, да шашку в руки или копье. От таких германцы, австрийцы, венгры да турки как от чумы бежали. Будь настроение другое, поговорили бы о войне, но сейчас не хотелось.
Погрузившись в раздумья, Шешель за дорогой не следил, а зря. Право же, кому в голову прийти может, что ездить в экипажах – опасно. Улицы то пустынны, точно мор по ним прошел, а выжившие – из домов носа не кажут, боятся заразу подцепить. С прилегающих улиц никто выскочить не может, чтобы прямиком экипаж в борт поцеловать. И кто подумает, что извозчик окажется вовсе не милейшим человеком, в мыслях которого – как бы барину угодить, чтобы на радостях пятачок-другой накинул сверх оговоренной заранее платы за проезд, а заговорщиком. Ладно бы Шешель миллионами владел. Тогда толк был бы похищать его, выкуп требовать или вексель подписать на изрядную сумму со множеством нулей.
Сомнения стали посещать Шешеля, когда на улицах стало слишком темно.
Шешель привстал с кресла, высунулся из экипажа, в этой части города он ориентировался плохо, не излазил подворотни, чтобы узнавать их при первом же беглом взгляде. Было чувство, что улица ему совсем незнакома, а судя по времени, они должны были уже подъехать к дому, где располагалась квартира, отведенная Шешелю Томчиным.
– Ты куда меня завез? – спросил Шешель, вперив взгляд в широкую спину извозчика.
– Как же, барин, ты же сказал на Суворовскую площадь – вот я туда и еду. Уж почти приехали.
Извозчик обернулся, на губах у него была улыбка, но неестественная какая-то, приклеенная, что ли, а в глазах – страх и что-то еще, но Шешель не успел рассмотреть что именно. Извозчик опять повернулся спиной, хлестнул лошадь. Она побежала чуть быстрее.
– Не волнуйся, барин. Немного осталось.
Или показалось Шешелю, или действительно последняя фраза с подтекстом прозвучала.
Если как следует пихнуть ногой извозчика в спину, тот, глядишь, на козлах не удержится, из экипажа выпадет, а пока подниматься будет и в себя приходить, Шешель его место займет. Управлять-то экипажем – наука не хитрая, вот только Шешель не представлял, где находится и как отсюда выбираться. Лошади ведь не скажешь, как извозчику: «На Суворовскую площадь».
Так что там писали газеты в хронике происшествий в последнее время? Не состоит ли этот извозчик в разбойничьей шайке? Сажает ночью кого-нибудь в свой экипаж, завозит на окраину города, а там вместе с подельниками – грабит. Чтобы о хитрости этой полиция не прознала, жертву преступления надежнее убить, а то с живым-то свидетелем хлопот не оберешься – преступников в лицо знает. Отпустишь его, грози не грози, на следующий день во всех полицейских участках портреты всей шайки появятся, каждого сотрудника ими снабдят, а ежели в масках его грабить, так все равно он извозчика видел, выдаст его, вмиг все предприятие преступное закроется. Захочет полиция побыстрее очистить улицы от подобных разбойников, то следующей ночью по всему городу будут бродить переодетые агенты. Чуть взбрызнув одежду капельками водки, чтобы запах чувствовался издали, они старательно будут изображать подвыпивших гуляк. На такую приманку разбойники обязательно клюнут. Ждет их тогда либо смертная казнь через повешенье, наверняка на их счету не одна безвинно загубленная жизнь, или в лучшем случае длительная каторга.
«Ох, тоже мне приключение на мою бедную голову, – размышлял Шешель, – как же выбраться из этой прескверной ситуации?» Или чудится ему все? Выдумывает невесть что?
Не ошибиться бы только, а вдруг извозчик чист душой и ничего плохого у него и в мыслях нет. Шешель собрался, напрягся. Тело как сжатая пружина. Он пуля, загнанная в ствол. Мгновение, и его не удержать. Пора. Пора. Помедлишь – поздно будет. С одним извозчиком справиться легко, а когда вся шайка насядет – удастся ли отбиться?
– Тпру, – натянул поводья извозчик, а когда экипаж остановился, посмотрел на Шешеля, полупривстав с козел. – Все, приехали, барин, – зубы его сверкнули в хищной улыбке.
– Ага, – сказал Шешель.
Он вложил в удар далеко не всю силу. Положение у него было очень неудобное, опираться приходилось не на ноги, а на то, что расположено сзади чуть пониже спины. К счастью, расстояние до извозчика было небольшим. Вытянутой руки с лихвой хватило, чтобы покрыть его. Не пришлось даже с места приподниматься и чуть перемещаться вперед.
Приятнее было бы ударить в зубы, разбить до крови губы. Но удар этот менее эффективен, чем в челюсть. О зубы костяшки пальцев отобьешь, кожу сдерешь до крови и в чужой крови перепачкаешься. Зачем это?
Шешелю нужно было решить, с какой руки бить, зависело от того, через какое плечо обернется извозчик. Оказалось через правое. Правым кулаком и попотчевал его Шешель.
Извозчик, крякнув, завалился на бок, слетел с козел и грузно грохнулся о мостовую, но прежде, наткнувшись ребрами на колесо экипажа, отчего внутри у него что-то хрустнуло. Он мигом лишился духа, поэтому от боли застонать не успел. В таком состоянии, если не тормошить его и не совать под нос нашатырный спирт, остался бы лежать еще с полчаса. Не меньше. Это потом, когда сознание, немного полетав рядышком с безжизненным телом, станет возвращаться в телесную оболочку, он почувствует ушибы и переломы, начнет завывать от боли, а пока он пребывал в блаженном неведении. Мостовая – холодная. В довесок насморк заработает.
У Шешеля, как оказалось, в распоряжении были лишь мгновенья. Как только экипаж остановился, из подворотни, из арки одного из покосившихся, кривоватых, как нищие калеки, домов выскочили три человеческие фигуры и бросились к экипажу. Подавать Шешелю руку, чтобы тот, не дай бог, не оступился, когда из экипажа выбираться начнет, и не упал, они не собирались.
Выпавшего извозчика они подхватить под руки не успели. Один бросился к лошади, схватил ее за уздцы, чтобы не испугалась и не унесла добычу, а у Шешеля и кнута не было, чтобы отогнать нахала и подстегнуть лошадь. У него вообще ничего не было. Приходилось рассчитывать только на кулаки. Он отчего-то пребывал в уверенности, что кричи не кричи о помощи, никто не то что на улицу не выйдет, но и из окна не высунется полюбопытствовать, кто там так надрывается.
Тем временем два других незнакомца подбежали к экипажу, попробовали забраться в него, ухватить Шешеля за ноги и стащить его вниз. Они так и не поняли, что стряслось с извозчиком. Подумали, видать, что тот был неосторожен и не удержался на козлах, когда экипаж остановился. Как все неудачно для него сложилось.
В руках они сжимали грубо обструганные дубинки, которыми старались ударить Шешеля, но скорее мешали друг дружке, да и пока на подножку залезешь, размахнешься, приметишься… Кто же им столько времени даст на подготовку удара. Это только на каменных статуях или на манекенах, выставленных в витринах магазинов, можно так медленно в ударах упражняться. Живые люди, если, конечно, они от страха не обомлели, ждать, пока на их голову обрушится дубинка, не станут. Начнут защищаться или сами в нападение перейдут – это, как известно, самый лучший способ для защиты. А Шешель вовсе не превратился в птичку которая посмотрела в змеиные глаза и теперь не может из-за боязни сдвинуться с места.
Кованый носок сапога пришелся первому нападавшему в подбородок. Шешель метил в зубы, но промахнулся. Удар был сильным, но челюсть вроде не треснула. Только кожа порвалась. Обливаясь кровью, нападавший отскочил назад, натолкнулся на своего напарника, едва не сбив его с ног, приложил руку к ране и заскулил от боли, размазывая кровь по лицу. Еще она капала на одежду. Но та была черной, и кровь впитывалась в нее, не оставляя заметных следов. Потом он согнулся на корточках, застонал.
Его пример на напарника совсем не подействовал. Тот тоже в экипаж полез. На этот раз Шешель прицелился получше. Он почувствовал, как хрустнули зубы после удара, а рот под сапогом превратился в кровавое месиво. Бил он от души, как по футбольному мячу, который непременно надо перебросить с одного края поля на другой. Голова от такого удара с плеч не слетит, но шейным позвонкам все же придется изрядно потрудиться, чтобы ее на прежнем месте удержать. Он тоже упал вниз, гораздо хуже своего напарника, но все же поудачнее извозчика. Так, серединка на половинку. В сознании остался, но ушибся сильно.
Выскользнувшая из рук дубинка гулко ударилась о мостовую, с таким же звуком, что и перезрелый арбуз, который, треснув, кусками разлетается, как шрапнель, в разные стороны.
– У-уу, гад.
Очухался первый из нападавших. Рот у него был разбит, но он еще мог объясняться по-человечески, товарищ его ничего не мог издавать, кроме воя, в котором от людской речи почти ничего и не осталось.
Он подобрал дубинку, все еще, видимо, не расставшись с желанием прогуляться ею по бокам Шешеля и по его голове. Страшное окровавленное лицо теперь походило на маску. Кровь казалась боевой раскраской, призванной устрашать неприятеля в ближнем бою.
И что же прикажете делать? Разбить себе нос, что ли, чтобы кровь залила все лицо, и стать обладателем точно такой же маски, чтобы и она навевала врагу ужас? Но Шешель-то ее совсем не испугался. Он выпрыгнул из экипажа, прикрываясь саквояжем, как щитом, сбил с ног одного из нападавших. Тот и замахнуться дубинкой не успел. Совсем она ему не понадобилась, опять выпала, покатилась. Он потянулся за ней, но не достал. Вскочивший на ноги Шешель припечатал его руку к мостовой, а следующим ударом послал разбойника в глубокий сон. Шешель инстинктивно подался вперед, пригнулся, не увидев ни замах, ни удар, но чуть запоздал. Дубинка кончиком мазнула его по голове и плечу. Шешель чуть отклонился назад, голова задралась вверх и к искрам, посыпавшимся из глаз после этого удара, прибавились еще и те, что появились в ночных небесах.
Первый пришел в себя.
Разноцветные вспышки.
«Какое красивое небо. Как северное сияние», – успел подумать Шешель, отступая на несколько шагов. Он споткнулся о бездыханное тело извозчика, потерял равновесие, почти завалился назад, но сумел выправиться, обрести крепкую поверхность под ногами, а то она раскачивалась под ним, как палуба корабля, на которой и в нормальном состоянии человек мог устоять с трудом, а что уж говорить о том, кто получил дубинкой по голове.
– А-э-э.
Безусловно, разбойник разучился говорить. Он только плевался, но не слюнями, а кровью, забрызгал немного Шешеля, бросился вперед, думая, наверное, что еще одна молниеносная атака и он собьет противника с ног.
Шешель почти без замаха с уровня грудной клетки выбросил кулак вперед и немного вверх. Боль пронзила руку, как электрическим током, от костяшек пальцев до ключицы. Но нападавшему было куда как больнее. Тот точно в столб врезался на полном ходу. Его всего передернуло, руки повисли, глаза начали закатываться, веки опускаться, и он рухнул вниз, опал, как одежда, сорвавшаяся с вешалки, и остался лежать на мостовой грудой тряпья.
– Ох, – только и вымолвил Шешель, взмахивая ушибленной кистью, чтобы унять боль, будто при каждой встряске она каплями отрывалась от руки. Похоже, он тоже забыл русскую речь.
О третьем нападавшем он помнил, боялся, как бы тот не вступил в схватку, пока его товарищи еще дееспособны, но тот точно к уздечке приклеился. С места не сходил, а только смотрел на драку, рот разинув, точно на кулачный бой пришел поглазеть. Но чтобы поучаствовать – боже упаси. Теперь можно было заняться и им. Развязки событий он ждать не стал, бросился бежать, как только понял, что дело начинает принимать скверный для его компании оборот. На собственные силы он и не надеялся. Куда ему тягаться с этим офицером, если одолеть его и двое не смогли? Даже трое. Сомнения развеялись относительно причин, заставивших извозчика сверзнуться с кресел, помогли ему упасть.
Шешель за ним не погнался. Тот слишком быстро убегал, как заяц, завидевший волка или лисичку. Не догнать.
Лошадь, переступая с ноги на ногу, недовольно фыркала. Когда она поняла, что ее больше никто не удерживает, понеслась прочь, таща за собой опостылевший, громыхающий по мостовой экипаж.
Шешель лишь провожал взглядом удалявшийся экипаж. Какое-то время, после того как он скрылся за первым поворотом, Шешель еще слышал цокот копыт. Потом и эти звуки исчезли.
– Вот так влип, – сказал он, вспомнив русскую речь, посмотрел себе под ноги, где развалились извозчик и два разбойника, пихнул их ногой по очереди, но без злобы, а чтобы проверить – не получится ли их растормошить. Безрезультатно. Разбойники не стонали уже, только сопели. Тихо. Себе под нос.
– И как же я отсюда выбираться буду? – задал он риторический вопрос пустоте, но та оставила его без ответа.
Прямо хоть монетку бросай, предварительно загадав, в какую сторону идти, если выпадет орел или решка. Положиться на волю случая – выход из ситуации, но что делать, когда дойдешь до перекрестка и тогда будет три варианта дальнейшего маршрута. Монеткой такую проблему не решишь. Придется тогда на клочке бумаги гадать, что ли. Вот бы кто на улице появился – у кого спросить можно о своем местонахождении. Но скорее всего, когда к столь позднему прохожему обратишься с подобным вопросом, тот, ничего не ответив, попятится, побежит без оглядки.
И ни одной таблички на домах. Ладно уж, что говорить о металлических, на которых название улиц гравируют и номера домов, позаботились хотя бы, чтобы на стенах намалевали краской опознавательные знаки. Все они оставались безымянными, как подкидыши. Доставай краску и рисуй на углах фасадов все, что тебе вздумается. Полная свобода творчества. Можно и дальше занимать мозги всякими глупостями. Дело с мертвой точки не сдвинется от этого ни на сантиметр, разве что время незаметнее пройдет, а утром местные обитатели наконец-то выйдут из своих домов и расскажут, как отсюда выбираться. Ночью этого от них не добиться. Сидят по домам, будто по темным улицам бродит страшный зверь и у всех, кого он повстречает, перегрызает горло и выпивает кровь. Жуть. У Шешеля мурашки по спине забегали, но не от страха, а от подступающего холода.
Он услышал шорохи под ногами, бросил к ним взгляд. Извозчик начал подавать признаки жизни, пошевелился, на локти оперся, оставаясь при этом на коленях, похожий на теленка нерадивого, который свою маму потерял и не знает, что же ему теперь делать.
Следующее действие было предсказуемо. Извозчик замычал. Вместо мамы к нему подошел Шешель, нагнулся, на корточки присел, так чтобы его голова оказалась вровень с головой извозчика. Тот что-то рассматривал на мостовой и глаз от нее не отрывал, будто потерял там чего, да все никак не мог отыскать. Нет там ничего. Пришлось ему объяснить, но не словами, потому что извозчик плохо воспринимал их сейчас. Шешель обхватил его голову ладонями, чуть вверх приподнял. На него уставились мутные пустые глаза. Через секунду в них зародилось понимание, а потом извозчик отпрянул, точно волка увидал, сел на колени, руками закрыл лицо.
– Барин, не убивай, – он отползал на коленках назад. Так и до крови их сотрет. Мало, что ли, ему?
– Ограбить хотели? – Шешель говорил как-то добродушно. Интонации такие с обстановкой не вязались.
– Нет. Что ты. Припугнуть только. Нас попросили.
– Кто? – Такого поворота Шешель не ожидал. Ему становилось интересно.
– Не знаю, барин. Он сам к нам подошел. Внешность твою описал, сказал, где тебя ждать. Не разбойники мы. Не разбойники. На деньги позарились. Пятьдесят рублей нам за тебя дали. Еще обещали.
– Ну, если имени не знаешь, так как он выглядел?
– Крепкий такой. Тебя повыше. Видно, деньги у него водятся. Он наказал тебя куда подальше завезти и припугнуть, – извозчик запнулся, подумал, не сказал ли чего лишнего, опять руками закрылся, точно удара ожидал.
– Продолжай, – милостиво сказал Шешель. С корточек он встал, а извозчик на коленях остался, точно молился на лик святой.
– Он сказал, что можно тебе руки да ноги поломать, ребра пересчитать. За увечья – надбавку даже обещал. Но убивать не просил. Нет. Да и не согласись бы мы. И ломать тебе ничего не стали бы.
«Да, а дубинки прихватили, вероятно, чтобы мух от меня отгонять».
– Деньги попутали, – продолжал извозчик, – мы честным трудом на жизнь себе зарабатываем. Да много не выходит. А тут деньги большие за одну ночь. Вот и согласились, – он посмотрел на бесчувственные тела, заголосил: – Эх, не хотели мы, не хотели. Не убивай.
– Они тоже честным трудом на жизнь зарабатывают? – Шешель ткнул вниз рукой.
– Да, да. Приятели это мои. Ты их не убил часом? – Шешель помотал головой. – Вот ведь как. Из-за меня пострадали.
То, что это не профессиональные убийцы, Шешель понял быстро. Окажись на их месте более умелые мастера, не отделаться ему так просто. Может, из схватки и вышел победителем, но ущерб для него в этом случае был бы куда ощутимее. Не обойтись тогда только синяками да ссадинами, как бы раны посущественнее не получить.
Но даже в самый критический момент они не стали ножами щеголять. Драку вели по правилам или почти по правилам, а значит, заслуживали и соответствующего обращения.
– Сдать бы вас в полицию, – процедил Шешель, припугивая извозчика, – чтобы за деньгами неправедными не гонялись.
– Ой, не надо, барин. Посадят ведь. Потом работу не найду. А с лошадью моей что будет? – Он осмотрелся, только сейчас заметив, что экипаж его исчез, но Шешеля об этом расспросить не решился. – Сердце подсказывало – не надо в это дело ввязываться. Но деньги-то большие пообещали. Знаешь, барин, сколько за пятьдесят рублей работать надо?
– Как ты получишь остаток? Ты сказал, что тебе ведь после исполнения приказа обещали еще денег.
– Да.
– Сколько? – Ему стало интересно, во сколько его оценил неизвестный недоброжелатель. Кому же он дорогу перешел?
– Это зависело от того, как мы тебя отделаем. Если руку или ногу сломаем – еще сотню, а если просто отколотим – пятьдесят. Мы бы тебе ничего не сломали. Били бы не сильно.
«Еще скажи – нежно».
– У меня брат двоюродный на войне был. До Вены дошел, – продолжал канючить извозчик. – Да я тебе что ты с германцами и австрияками воевал, – в ножки поклониться могу, – он и так на коленях стоял. – Что я нехристь, что ли, какой?
– Где и когда вы должны встретиться? – остановил его Шешель.
– Завтра. Вечером в шесть. На привокзальной площади. Я там стою обычно. Клиентов жду. Поездов много приходит. Людей тоже много. Хорошее место. Прибыльное. Многие там хотят стоять… Но думаю, не придет он. Мы-то ведь его приказ не выполнили.
– Все равно постой там в назначенное время.
– Конечно, конечно, барин. Знал бы, что ты боевой офицер да еще пилот, сразу отказался бы.
«Если бы ты знал, кто я, то побольше бы денег попросил, прохиндей, да дружков побольше созвал. Вижу твое нутро. Плут».
– Ты куда меня завез?
С этого вопроса Шешель уже пробовал завязать разговор с извозчиком, когда они сюда приехали. Как не вспомнить о теории, будто мир развивается по спирали. Все повторяется, только на качественно другом уровне. Шешель чуть голову в плечи не вжал, а вдруг после такого вопроса из арки выбежит еще одна группа супостатов, помногочисленнее той, что появилась оттуда в прошлый раз. Обошлось.
– Слобода это Кузнецкая.
– И как отсюда выбираться? Припоминаешь, куда я приказал тебе меня доставить?
– Ой, да до Суворовской площади отсюда быстро. Я бы тебя вмиг довез, да вот экипаж-то мой где? Все хочу спросить, да стесняюсь.
– Убежала твоя лошадка. Не стала ждать, когда ты очухаешься. Вон туда, – Шешель ткнул в ту сторону, куда вначале побежал последний из нападавших, а потом за ним помчалась и лошадь, – и один из приятелей твоих туда же подался.
– Ой, барин, можно, я пойду поищу их. Найду – за тобой вернусь, довезу и денег не попрошу.
– Не надо, – сказал Шешель, – так где, ты говоришь, Суворовская площадь?
– Там вон, – махнул рукой извозчик, но в сторону, противоположную той, что показывал Шешель.
– Не по пути, значит, – сказал Шешель.
– Нет, – извиняющимся тоном сказал извозчик.
– Ладно, иди. Но смотри, попадешься мне еще за незаконным делом, пеняй на себя.
– Что ты, барин, что ты. Да чтоб мне провалиться, чтоб сгореть, – извозчик встал на ноги и теперь пятился.
– За мной не возвращайся. Вот этих, приятелей своих, забери, а то полежат на мостовой да простудятся. Через полчасика они должны в себя прийти. Я тоже вас не в полную силу бил. Мне, правда, за это денег никто не обещал.
– Заберу. Заберу, барин. Лошадь найду и заберу.
– Не забудь, завтра вечером ты должен стоять на привокзальной площади.
– Не забуду.
Похоже, ему предстояло провести на свежем воздухе еще не менее часа и когда он добредет до своего дома, ноги у него будут гудеть, будто он совершил длительный переход с полным вооружением. Впрочем, он ведь и сам хотел, чтобы вечер этот длился как можно дольше. Сам виноват, что все вышло так, как он и хотел.
Придя на Суворовскую площадь, он все ходил кругами, отыскивая нужный ему дом, потом, найдя его, будил сторожа, чтобы тот открыл ему подъезд, а затем, уже оказавшись возле квартиры, долго не мог попасть ключом в замочную скважину.
Отворив дверь, он зажег свет, осмотрелся.
Квартира оказалась гораздо удобнее тех гостиничных номеров, на которые мог бы рассчитывать Шешель при своих не очень больших финансовых возможностях.
Три просторные комнаты, уставленные приятной для глаз, резной мебелью темного дерева. Мягкие кресла с вышивкой на спинках так и зазывали сесть в них, взяв что-нибудь из книжного шкафа, где за стеклом пряталось от пыли и томилось несколько сотен книг в коленкоровых, кожаных и бумажных переплетах.
Чуть приспущенные шторы создавали в комнате полумглу.
Шешель провел пальцем по столику и комоду, что стояли в прихожей, посмотрел, не осталось ли на них следов. Пылинок он не обнаружил.
Он вспомнил разговор, который когда-то вел со своим приятелем. Он не помнил, в каком городе это было и в какой гостинице они остановились. Но очень дорогая. Наверное, самая хорошая в городе. С позолотой повсюду. Как же иначе могли встречать знаменитых гонщиков? Давно это было. Еще до войны.
– Ты знаешь, отчего номера в гостиницах, какими бы они ни были роскошными, никогда не станут уютными? – говорил приятель.
– Догадываюсь.
– Чтобы комната была уютной, надо, чтобы в шкафу висела одежда, на столе лежала книжка с закладкой все равно где, в прихожей стоять ботинки. Нужен беспорядок. Любой беспорядок. Здесь все слишком убрано. Звук какой – послушай.
Он ухнул, будто оказался в лесу, заблудился и теперь искал своих спутников. Ему ответило эхо.
– Слышишь? Как в банке. А все почему? Не уютно здесь. Хозяин нужен один.
Тогда Шешель не стал спорить с приятелем. Слишком он устал. Но не прав он был, не беспорядок делает квартиру уютной. Нет. Этого недостаточно. Нужно еще кое-что.
Шешель посмотрел на саквояж, содержимое которого показалось ему слишком маленьким, чтобы создать в этой квартире легкий беспорядок. Он оставил саквояж в прихожей и пока не торопился разбирать его содержимое, переправляя в платяной шкаф, внутри пропахший нафталином. Успеется.
Другие заботы завладели им. На душе была грусть.
Он открыл окно, впустил в комнату ветер, потом зажег свет, а окно пришлось закрыть, потому что на свет летели мотыльки. Шешелю было жалко смотреть, как они бьются о горячую лампочку, опаляя себе крылья, а если бы он принялся ловить их и выпускать прочь, то промучился бы до утра, но все равно вряд ли смог освободить всех.
Как много событий. Кто бы поверил, что все это реальность. Нагадай ему такое гадалка, посмотрев на его руку, он только бы улыбнулся ей, но не поверил. Оставалось ощущение, что все это сон. Сказывалась усталость. Он давно не спал.
Шешель подошел к книжному шкафу. Книжки в одинаковых переплетах, отличавшихся друг от друга лишь цифрами на корешках коленкоровых переплетов, оказались вовсе не собранием сочинений какого-то автора, а годовыми справочниками по кинематографии. Шешель вытащил последний из них, открыл на странице с буквой С, пробежал по ней глазами. С занимала несколько страниц.
Со, Сп. Вот.
«Спасаломская Елена Александровна». Возле даты рождения тактично стоял вопросительный знак. Место рождения Вологда.
Начинала свою карьеру в драматическом театре Вологды, после перебралась в Москву, где почти сразу же начала сниматься в эпизодических ролях в картинах Трауберга, Зигмунд-Ковалевского и некоторых других режиссеров. Наиболее известной работой этого периода стала роль призрака в драме «Черный доктор». С августа 15-го года стала работать на студии Томчина. Сыграла в 39 фильмах.
«Вот я и знаю о тебе почти все, – подумал Шешель. – А ты обо мне? Ничего?» Чтобы проверить это, он все же раскрыл справочник ближе к концу.
«Шелестов. Шеянов».
Конечно, ничего, связанного с его фамилией, здесь быть еще не могло. Может, на следующий год. Не написать ли ему все сейчас от руки? Он улыбнулся этой мысли, посмотрел на стол, где лежали перо и чернила, потом захлопнул книгу, задвинул том на прежнее вместо. Пусть все остается как прежде.
4
По комнате полз грязный луч света, будто искал что-то, поглаживая то мебель, то расстеленный на полу уже чуть вытоптанный ковер, то мягкое кожаное кресло, садился на него, чтобы чуть отдохнуть. Но это не то, что он искал. Может, комнатой ошибся и ему следовало заглянуть в другие, те, что по соседству. Он скользнул по одеялу, перепрыгнул на изуродованное шрамом лицо спящего человека, чудь задержался на веках, а потом умчался прочь.
Шешель очнулся от сна с ощущением такой сильной пустоты в душе, что у него сдавило сердце, будто кто-то сжал его. Он отбросил одеяло, сел в кровати, опустив ноги на пол, да так и замер, не зная, что ему делать. Одеться, что ли, быстро умыться, чтобы остатки сна прогнать, спуститься вниз на улицу и позавтракать в ближайшем кафе. Он не ощущал голода. Любой, даже самый вкусный кусочек торта или яичницы ему пришлось бы запихивать в рот, точно это гадость какая-то вроде протухшей мидии.
Он обшарил взглядом комнату. Попалась только одежда, висевшая на спинке кресла. Где же он сценарий забыл? Все никак вспомнить не мог. Сквозь мозги мысли просачиваются, как вода сквозь сито, ничего не оставляя, ни рыбки маленькой, ни золота крупицы. Взял ли он вообще сценарий со студии? Кажется, да. А если нет? Причитающийся ему экземпляр уже, наверное, перекочевал в стол к Томчину, а тот вообразил, что Шешель отказался-таки играть в картине, обидевшись на что-то, с режиссером разговаривать не захотел, а сценарий просто подбросил.
«Сценарий в саквояже, – пришла здравая мысль, – точно там».
Читать его не хотелось.
Чтобы прогнать пустоту в душе, Шешель был готов на все что угодно. Звонить Томчину домой – уже поздно. Тот наверняка давно на студии.
«Ну что ж, позвоню на студию».
Голос Томчина показался ему очень приятным. Шешель пожалел, что не заготовил долгую речь, а ограничился лишь одной фразой:
– Я согласен.
– Очень рад, – сказал Томчин. – Когда приедете? Нам надо подписать контракт.
В голосе хорошо скрываемая радость, но Томчину о решении Шешеля могла заранее сообщить Спасаломская. Ведь информация эта к числу конфиденциальных не относилась. Томчин обо всем мог уже знать.
– Сейчас, если вы не заняты.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
