Ван махнул рукой в сторону уходящих и поднялся со ступеней.
– Ты в избу? – спросил Влаксан и протянул Вану пустую миску – Захвати мою тоже.
– Собрался куда? – нахмурился старый дружинник.
– Да, ноги не идут в спальню, покуда там эти язвы.
– Тьфу! Гляньте. Неженка хуже девицы, – в сердцах плюнул себе под ноги Ван, но миску всё же забрал.
30
Окно княжеской опочивальни тускло светилось в темноте. Сверху, со стены отчётливо слышались тихие шаги ночных дружинников. Волк прошмыгнул под оконцем черновой лестницы, прислушался – из-за едва слышно бормотали два голоса. Значит, Ван был прав, стража на первом этаже языками чешет.
Запрыгнув на навес уличной лестницы, Волк прокрался вверх, на дворцовую стену. Старый родовой дуб, посреди княжьего двора раскинулся до самых стен. Волк по-кошачьи ловко запрыгнул на ветвь и стал взбираться выше. Девичья комната на третьем этаже пустовала, распахнув тёмные окна на встречу ночной прохладе, этажом выше княжья опочивальня переливалась тусклым светом. Княгиня тихо разговаривала с придворным колдуном. Они стояли спиной к окну и говорили тихо, так, что разобрать слова было невозможно.
Вряд ли Брониимира будет принимать ещё кого, после колдуна, в столь поздний час. А вот если подобраться по ветвям ближе к терему, то можно и допрыгнуть до окна на третьем этаже черновой лестницы, а оттуда рукой подать до пустой девичьей.
Выждав, когда колдун уйдёт и стихнут за углом стены шаги дружинников, Волк допрыгнул до окна, подтянулся и влез в пустую девичью. Младенческая люлька сдвинута к стене и накрыта плотным покрывалом, лавки и постель убраны и белеют в лунном свете начищенным голым деревом. Волк притаился у двери: на черновой лестнице тишина. Он осторожно потянул дверь. Только бы не скрипнула. Хотя князь сюда захаживал не редко, коли б скрипели двери, мигом с ключника шкуру снял.
Снизу доносился тихий говор уже на три голоса. Тихо Влаксан скользнул на этаж выше и выглянул с лестницы – никого. Небольшая клеть и дверь княжеской опочивальни. Из-за двери доносилось едва различимое пение княгини. Он легонько толкнул дверь, и та беззвучно поддалась.
Едва переступив порог, Волк понял, насколько безрассудным было его появление здесь. Он замер, не решаясь ступить и шагу.
Княгиня сидела в углу, где раньше стоял стол князя. Теперь на стене висит огромное зеркало, а под ним вбита широкая полка. Тонкая вышитая сорочка нежно окутывала тело княгини, ниспадая мягкими складками до пола. Она словно светилась, окутанная белой дымкой ткани. Распущенная русая коса рассыпалась по спине волнистой рекой, одна прядь, подобно истоку, была перекинута через плечо на грудь. Тихо напевая детскую песню о холодных ведьмах, она не спеша расчёсывалась жемчужным гребнем.
– Пойду гляну, – донеслось с лестницы и послышались тяжёлые шаги поднимающегося дружинника.
Волк словно проснулся, быстро затворил дверь и задвинул засов. Гулко ударил об пол жемчужный гребень.
– Ты? – голос Брониимиры прозвучал привычно-испуганно.
Она не кричала и не звала охрану, только вскочила и приникла стене, не сводя глаз с Волка.
– Прошу, не бойся, – прошептал Волк. – Я не причиню тебе зла.
– Я и не боюсь, – дрожащим голосом ответила княгиня, горделиво задрав подбородок, и сильнее вжимаясь спиной в стену.
– Верю, – подняв ладони, кивнул Волк, – так бы уже позвала охрану.
– Зачем же ты пришёл, Волчий Сын? – с напускной строгостью спросила она.
– Очень хотел повидать тебя, Государыня. До красной дружины рылом не вышел, а на Чёрном дворе князья не частые гости.
– Так ты посмотреть зашёл? – подняла бровь княгиня.
– Ты ставни затвори, и я скажу, зачем пришёл.
– А коли не затворю? Может, душно мне ночью.
– Тогда выходит, только посмотреть.
Брониимира неожиданно легко рассмеялась и подошла к окну.
– И что же? – спросила она, закрывая ставни, – ты так и не сойдёшь с места?
– Теперь сойду, – Влаксан быстро пересёк комнату и оказался возле неё.
– Боишься окон?
– Тех, кто за ними.
– Сюда разве что птица достанет, – она капризно дёрнула плечом.
– Их и боюсь, – прошептал Волк, обнимая Брониимиру.
Одного прикосновения к ней хватило, чтоб руки и ноги ослабли и задрожали, словно от страха. Как же хотелось поцеловать её, испить дурман её любви до дна. Волк робко коснулся её и осторожно прижал к себе: такую маленькую и нежную. Голова её едва доставала ему до груди. Она точно съёжилась в его объятиях, отчего казалась ещё более беззащитной. Хотелось укрыть её собой от всех страхов и бед, от всякого лиха и горя. Он желал целовать её горячо и крепко и боялся, что это желание его погубит.
– Я соскучился по тебе.
Брониимира густо покраснела:
– Как ты сюда пробрался?
– Умею, когда надо.
Она отошла от него, встала у зеркала и внимательно поглядела:
– А если я позову охрану?
– Зови, коли хочешь. Скажи, и я сам уйду.
– Останься, – тихо разрешила княгиня.
– Славно.
Волк сел на пол, возле стены и глядел на неё, напуганную, но храбрящуюся, вынужденную быть сильной.
– Почему я в дружине?
Брониимира опустилась на скамейку у зеркала:
– Я так решила. Считаешь, княжью волю ошибкой? – нахмурилась она.
Волк покачал головой:
– Нет. Любопытно.
На столике стояла небольшая корзинка ягод и маленький букетик лазорецвета. Княгиня сидела, точно жердь, сложив руки на коленях и крепко сжав кулаки.
– Что же? Ты только за этим пришёл? Узнал, что хотел?
– Ты очень красивая, – улыбнулся Волк.
– Знаю, –делано сухо ответила княгиня.
Волк медленно поднялся и шагнул к ней:
– Даже просто побыть подле тебя уже радость. Я вижу твой страх.
– Я не боюсь вовсе! – голос её дрогнул.
Влаксан подошёл к ней и опустился на колени:
– Прошу, позволь мне сберечь тебя, и иногда просто быть рядом и любоваться? Я не причиню тебе зла.
Княгиня поднялась, набрала воздуха в грудь и надменно заговорила:
– Встань с колен. Я была уверена, что гратский терем – непреступная крепость, и тут являешься ты! Сначала на псарне… затем ты вот так запросто приходишь ко мне в покои…
– Охрану-то надобно пересмотреть, – улыбнулся Волк. – Я знаю, что виноват перед тобой и всем гратским княжеством. Псарни…
Брониимира нахмурилась и ударила по столу:
– Замолчи! Никогда не говори об этом.
За маленькой дверцей у её стола послышались громкие шаги. Волк быстро затаился у стены за дверью. Дверь отворилась и мужской голос спросил:
– Государыня, что случилось?
– Ничего, Кувар, просто ударилась.
– Я слышал голос.
– Гневаюсь я, что так всё случилось, вот и говорю с собой. Всё хорошо. Иди.
– Точно?
– Я велю: оставь меня!
– Как угодно.
Дверь затворилась. Брониимира поглядела на Волка и поднесла палец к губам.
– Хорошо, я не велю высечь тебя, не стану наказывать вообще, если ты сможешь пройти мимо охраны, но ежели попадёшься, ответишь по всей строгости. Разбираться велю Белораду.
Волк улыбнулся, подошёл к столу, и пальцами потушил свечу. Брониимира испуганно распахнула глаза. Он нежно поцеловал её в лоб, достал из кошелька верёвку с крюком и подошёл к окну. Он слегка отворил его: на дубу никого. Дружинников тоже не видать. Закинув крюк на дуб, он крепче ухватился за верёвку и выпрыгнул в окно.
31
Холодное осеннее солнце всё быстрее прокатывалось по небу, а ночи становились длиннее и холоднее. Бабы на Чёрном дворе кутались в платки и душегреи, а мужики чаще рассекали в сапогах, а иной раз и в тулупах.
Всё же вовремя посчастливилось уйти с псарни, жизнь дружинника на порядок лучше: исправная кормёжка и тёплая изба.
Дни княжеской дружины отличались лишь временем дежурства – сегодня день, завтра – ночь. Ночами Волк, словно кот, крался по лестницам и сеням просторного терема. Туда, где за тяжёлой дубовой дверью, кроется большая княжья спальня, с коваными подсвечниками, резной высокой кроватью, устланной мягчайшими перинами, с нежным пологом на золочёных столбах. Туда, где его неизменно ждёт лучшая из женщин во всём Вергое.
Она ни разу не говорила этого, но он точно знал, что ждёт. Каждый раз читал это в её глазах, улыбке, тихом шёпоте. Вором он крался по двору, но хозяином приходил в её покои.
Волк приходил к ней свободными ночами, любовался ей и сидел полночи на полу, прижавшись к стене, глядя, как тихо она засыпает. Он не был с ней груб и жесток, как Брониимир, но и не просил больше её княжеского позволения, пользуясь лишь молчаливым согласием. Брониимира всё ещё вздрагивала от резких движений, хоть ужас в её глазах с каждой встречей всё больше уступал любопытству. Волк обнимал её так осторожно, точно она вся из хрупкого льда, и растает от неловкого касания или дыхания.
Княгиня сидела в белой сорочке за столом, и ни один синяк и ушиб больше не портили её красоты. Волк вошёл и привычно запер окно. Родовой дуб сменил летнюю зелень на тёмно-коричневые одеяния, тихо перешёптывался с ветром, звонко роняя тяжёлые жёлуди вместе с вялой листвой.
Брониимира оглянулась:
– Зачем ты всё время это делаешь?
– Государыня, неужто ты хочешь, чтоб все узнали, какой к тебе ночами приходит гость?
– Смеешь упрекать меня? – княгиня поднялась из-за стола.
Волк подошёл к ней так близко, что говорил почти беззвучно, и всё равно она угадывала каждое слово в его шёпоте:
– Я забочусь, чтоб никто больше не мог укорить тебя.
Он поднял Брониимиру на руки, притягивая к себе. Она тихонько коснулась губами кончика его длинного носа.
– Не бойся, – прошептал он, – я не причиню тебе зла.
Волк усадил её на перину, нежно погладил по голове. Её мягкие волосы маняще пахнут крапивной водой и мятой. Захотелось раствориться в этом тонком запахе, в её хрупкости. Волк осторожно обхватил ладонями её лицо и поцеловал в губы. Он целовал её уже десятки раз, и всё ещё робел, как впервые.
Брониимира робко обняла его за шею. Дыхание замерло. Руки вмиг похолодели и иглами побежали по телу мурашки. Голова опьянела сильнее, чем от мёда. Волк крепче прижал её к себе. Не в силах остановиться, он нащупал шнур её сорочки и потянул завязки.
Брониимира схватила его за руку: горячие тонкие пальцы, точно стальные тиски, сжали его запястье. Волк остановился, поглядел на неё: огромные глаза доверчиво распахнуты, любопытство и сомнение смешались и всё больше вытесняли страх.
– Я не причиню тебе зла, – прошептал он и поцеловал её в ладони.
Она не положена ему по роду, но она его женщина, и он будет это доказывать снова и снова, своей дерзостью, своей преданностью, своей страстью.
Волк жадно прижал её к себе и уложил на перину, быстро расшнуровывая завязки сорочки. Он целовал её губы, тонкую шею и нежные плечи. Ничто не пьянило его сильнее её горячей кожи, её нежного тела, испуганно вздрагивающего от каждого его касания, и мягких рук, скользящих по его спине.
Нет, она больше не противилась ему, она и сама хотела этого. Волк боялся не меньше, чем она. Боялся сделать больно или оскорбить неосторожным движением, но быстро забылся в горячих робких объятиях, полных нежности, строптивости и выученной покорности.
– Так вот как оно бывает, когда по любви, – прошептала Брониимира.
Волк обнял её и погладил по плечу.
– По любви всё слаще.
– Знаешь, – она смущённо натянула одеяло до самых глаз. – Меня никто так не целовал.
– Так?
– Ну… как ты.
Волк поднялся на локте:
– Это как?
Брониимира только сильнее налилась румянцем, так, что даже лоб её стал пунцовым:
– Так нежно и горячо, как в сказках, –она замялась и прошептала, – в губы.
– Погоди, – перебил Волк, – ты хочешь сказать, что никто и никогда тебя не целовал?
– Угу, – кивнула она. – Брониимир только раз на свадьбе быстро поцеловал меня в губы и лоб, не более, чем требует обычай.
– А потом что же?
– Он говорил, что я обязана подчиняться ему. Перед ним буду на коленях я и вся Грата, а после и Награй преклонится перед ним. Я должна была родить ему наследника, а лучше двух.
– И он никогда не хотел тебя приласкать? – удивился Волк.
Брониимира натянула покрывало по глаза и сжалась, точно от боли:
– Кулак и пощёчина – вот его ласки.
Волк стиснул зубы. Он пожалел, что Брониимир уже мёртв и умер слишком быстро. Он бы с радостью убил его снова. Волк осторожно обнял её:
– Больше никто не причинит тебе боль. Я отрублю руку тому, кто посмеет на тебя замахнуться!
– Верю, – произнесла Брониимира. – С тобой мне спокойно. Впервые за долгие десять лет.
Она закрыла глаза, и, немного подумав, продолжила:
– Мне не было и десяти, когда отец меня сосватал за него. Говаривают, Брониимир даже успел пару раз жениться на простых девках и извести их. Он бы и меня забил до смерти. Я боялась его, все десять лет, с того самого дня. И вот сейчас, я впервые спокойна. Я хочу тебе верить. Я могу тебе верить?
Волк крепче прижал её к себе:
– Я не подведу тебя.
– Неужели тебе было не страшно? Тогда, на псарне. Я же могла приказать тебя утопить или посадить на кол.
– Могла, – произнёс Волк. – я был уверен, что так и сделаешь. Моя жизнь закончилась той ночью в яме. И всё, что я получил сверх – принадлежит тебе.
– А если бы я распорядилась иначе? Что же? Всё зря? Ты бы просто умер, так и не получив ничего…
– Я уже получил. Брониимир больше не издевается над тобой.
Брониимира замолчала. Она лежала, уткнувшись ему в плечо, и молчала. Волк даже решил, что заснула, но она вдруг прошептала:
– Я знала, что ты придёшь. Верила в это.
– Во что?
– Что явится кто-то и остановит его бесчинства.
– Наверное, то должен был быть великий князь или витязь, а не псарь…
– То должен был быть только ты. Я заметила, когда на площади с тебя сняли рубаху, шрамы на спине… Тебя уже судили? Ты зол на Брониимира за это?
– Нет. То другое, – Волк задумался. – Не выношу, когда муж избивает жену. За то он и получил.
– Какое тебе дело до чужой жены?
– Каждая жена кому-то чужая, кому-то своя. И что же, женился и хоть до смерти изводи?
– Духи в том не перечат, – она села, обхватив руками колени, – Награй не простит.
– Я Награец, и знаю, что Награй так же измучен твоим мужем, как и Грата. Думаю, они будут горевать из-за его смерти не больше тебя.
– Хоть ты и лучше знаешь награйцев, я знаю князей. Брониимир был сыном, и братом великого награйского князя. Они избавились от него, когда отец женил меня. А смерть брата их любимого князя – это оскорбление Награю, и угроза нашему слабому миру. Если Награй пойдёт войной, без князя мы…
– Любослав не пойдёт войной. Он не так жесток и горяч, как его брат. Он пришлёт послов и начнёт переговоры.
– И что дальше? – Брониимира заглянула ему в глаза в надежде увидеть ответ.
– Дальше зависит от переговоров.
32
Мелкий морозный снег сыпался с неба ледяной крошкой, много таким не наметёт, но за шиворот насыплет будь здоров. Волк не спеша мерил шагами дворцовую стену, крепче кутаясь в зимний тулуп. Ветер громко завывал в седых вершинах гор. Ночь выдалась безлунная, и тучи налетали мелкими обрывками, то закидывая снежными песком, то разбегаясь, уступая звёздам. Созвездие берендея потускнело и почти уже легло спать за горы, а со стороны Бескрайнего леса уже показался волчий след. Сегодня ему выпало следить за порядком с высоты. Ещё пяток старых дружинников, которым так же достался жетон стены, разбрелись по углам, теперь и не высунутся, поди, пока Белорад не пойдёт обходом.
«Фьить», – пронеслось прямо над ухом.
Волк огляделся: вокруг никого, видать на крыше, над стеной.
– А ты всё вокруг двора околачиваешься, – процедил сквозь зубы Волк.
– Слыхал? Говорят, награйский князь сам сюда выдвинулся?
– Слыхал. Уж с лета только о посольстве награйском и разговоры.
Птах тонко захохотал:
– Твоими стараниями, Щенок. Об заклад бьюсь, не знамо тебе, по что он сюда лично наведался!
– Уж не войной ли? – едко прошептал Влаксан.
– Тю! Тут поинтереснее дельце намечается. Похоже, свататься собрался Любослав награйский. Глядишь, так бабёнку-то твою и обженит на себе.
– Закрой пасть, – прошипел Влаксан. – Язык, как помело!
– А мне-то что? Чай, не я в княжей спальне ночи коротаю, – заливался птичьим смехом Птах, – Не боись, я не скажу награйцам, кто меж их князьями постель княгине грел.
– Проваливай отсюда! Ещё раз сунешься ко двору или, упаси Духи, явишься мне – рука не дрогнет, пришью на месте.
– Ты меня не пугай. Как видишь, не боязно. Птицу в кармане не утаишь, так что смирись, – лёгкие шаги, точно крылья птицы, прошуршали по крыше и упорхнули в сторону красного двора.
Волк снял с плеча лук. Он был готов подстрелить любого, кто осмелится баламутить покой княжеской ночи, будь то птица или человек. До рассвета настороженно всматривался в темноту двора, выискивая знакомую тень и надеясь никого не увидеть.
Смена пришла уже к завтраку. Быстро скинув лук и бердыш подошедшим дружинникам, побрёл к избе. В сенях быстро стянул шапку, о колено сбил с неё снежную крупу и повесил на гвоздь, сверху накинул так же запорошённый тулуп. В мешке на стене было уже пару десятков жетонов. Бросив сверху свой, отворил дверь в обеденную.
Из избы пахнуло теплом, печным дымом и ароматной кашей. На столе приятно дымился котелок, и стряпчий разливал густую кашу, заполняя избу запахом мясного бульона.
– Здорова, Волк. Как раз вовремя, – кивнул тот, вручая ему миску.
Трифон рукой поманил Волка. Всё при дворе было любопытно ему, точно мальчишке. Он, не замолкая, делился сплетнями, что рассказали ему чернавки, или очередной занятной диковиной, что высмотрел на посту.
– Слыхал, награйское посольство на подходе.
– Угу, – кивнул Влаксан, усаживаясь за стол.
Со смерти Брониимира все только и говорили, что о Награе и их послах, которых непременно пошлёт Любослав, либо о войне, которую тоже многие пророчили.
– Говорят, уже под Руей, – продолжал Трифон. – Нынче боярин руйский гонца прислал. А на днях, стало быть, Награйский гонец примчит. Зуб даю! Как думаешь, – заговорщицки прошептал он, – война будет?
– Что ты у него-то спрашиваешь? Ему почём знать? – осадил его старый Ван.
– А то, что он один у нас Награйский. Ему их норов знаком.
Ван махнул рукой и отвернулся от Трифона.
– Я вот слыхал, что сам князь Награйский к нам путь держит, – подхватил беседу лысый Славян.
– Вот оно как! – хлопнул себя по колену Трифон, – и что же? Сразу с войском? Чай, к войне готовиться начнём?
– Тебе бы всё к войне, малец! – Славян по-отечески потрепал Трифона по плечу, – Слыхал я, свататься он едет.
– Да, ладно! – Трифон аж подскочил на месте.
– Любослав же женат, – уточнил Волк.
– Так померла жена его.
– Это первая померла, лет пять тому, от лихорадки. Он второй раз женился.
– Так вторая померла давеча, – улыбнулся Славян, – разродиться не смогла вторым дитём. Вот он и решил братца-то подменить. Чай, Брониимира наша может сына народить, хотя, сказывают, у него уже есть двое. На кой ему ещё?
– Эт дело такое, – засмеялся Трифон, – нас у отца пятеро было, сыновей только. Мужик в доме лишний не бывает.
– Так куда их потом всех девать? Вот будет у Любослава два княжества, между двумя сыновьями и поделит. А третьего куда?
– Сами денутся, – не унимался Трифон. – Уж нас-то батя раскидал, а то князь! Неужто детей своих не поделит!
Волк опустил глаза, рассматривая в миске светлые разваренные зёрна. Если Славян прав, выходит, Брониимира скоро снова замуж. Конечно, княгине в девках быть не пристало, но не так же спешно…
– Эй, Волк, – дёрнул его за рукав Трифон. – А скажи, отчего в Награе язык Горных Духов знают, а в Грате нет? Мы же тоже у подножия, как и там. Я вот кого не спрошу, никто не может ответить.
Влаксан поднял взгляд. Румяный Трифон сиял наивной улыбкой. Славян отвернулся, сдерживая смех, а старый Ван хоть и сохранил невозмутимое лицо, глаза его щурились в шутливой улыбке.
– Что молчишь? Тоже что ли не знаешь?
– Он-то знает, да тебе это не понравится, – протянул Славян.
– Раз знаешь, что не скажешь? Волк, отчего так несправедливо нас Духи обошли?
– Просто награйцы себя считают лучше, – захохотал Славян.
– Правда? – Трифон уставился на Влаксана.
Волк кивнул:
– По преданию, Награй людям завещали Духи Гор. Этот город старше Граты. Его строили Высшие Духи, ещё до Великой войны, и, покидая людей, оставили своим людям Награй, а вместе с ним и часть своей мудрости. И горы Награйские.
– Это как же?
– Сказывают, что каменных змеев может разбудить только награйский князь. Не гратский. Оттого Награй и не может Грате уступить горы, считая их своими по Воле Духов.
– Да, враки это! – обиженно выпалил Трифон.
– Может, и так, – безразлично дёрнул плечом Волк.
Когда-то он был так же горяч, как Трифон. Но это было давно. Отец учил сдержанности, иначе мог всыпать палок.
– Кто сегодня в ночь? – спросил Волк.
– Я, – отозвался молчавший в углу старый дружинник.
– И я, – тут же подхватил Трифон, – и Славян с Ваном тоже. А что?
– Меняться хочу.
– Давай со мной, – кивнул старый.
– Добро, – Волк протянул руку Славяну, – Я за тебя пойду.
Наспех доев горячую кашу, Влаксан бросил миску в ведро с грязной посудой и пошёл в спальню. Птах не шутил, он действительно пронюхал о гонце. Выходит, и сегодня будет тереться у дворца. С этим надо заканчивать, пока худо не стало.
33
