– Мне дали месяц отпуска. Прилетел на Землю, чтобы выбрать два участка, которыми меня наградили, оба размером двести на двести метров. Можно на них строить гостиницы, развлекательные и торговые комплексы, можно под сельское хозяйство пустить – и то, и другое большую прибыль приносит. Но я решил отдавать оба участка на разработку. Денег будет столько, что хватит и мне, и детям, и внукам. Но я себя без службы не представляю, так что после отпуска вернусь во флот.
– А что можно продать… при разработке? – осторожно спросил Серафим.
– Да всё! Но деталей я не знаю, этим будет заниматься компания, которая ведет разработку. Верхний слой земли очень ценится. Камни охотно покупают, потому что на многих планетах их нет, там облицованные ими дома являются показателями богатства. Из глины во многих местах изготавливают сувениры для туристов. А ниже могут быть полезные ископаемые – нефть, уголь, разные металлы вплоть до золота, даже алмазы. Но больше всего ценятся растения. Есть такая планета, Земля-2, практически копия Земли, но там бедная почва и мало чего растет. Вот там создают природные зоны, как на Земле. Уже сейчас много чего сделали, туристы туда валом валят, потому как там всё намного дешевле, чем на Земле. Про остальное я не знаю, не интересовался. Надеюсь выбрать лесные участки – они больше всего денег приносят.
После этого разговор перешел на общих знакомых, выпускников академии – кто, где, как.
У Ильдара что-то пискнуло за ухом. «Ой! – встрепенулся он. – Круизная гравиплатформа скоро стартует. Пока участки готовят, у меня есть четыре дня, хочу посмотреть Землю, ни разу здесь не был».
После ухода Ильдара засобирался и Петр.
– А расплатиться за обед? – растерянно спросил Серафим, когда они уже покинули зал.
– Автоматически снимут с моей карточки.
– То есть у ресторана есть даже сведения о твоей карточке?
– Обо всех моих счетах, – уточнил Петр. – Я же сказал – тотальный контроль.
Он остановился недалеко от лифта, указал рукой на зал приема пассажиров, где как раз выдавался багаж:
– Посмотри внимательно на процесс. Антигравитационные чемоданы и сумки очень похожи друг на друга, почти все серые – этот цвет сейчас в моде. Смотри! Вот они летят в общем потоке, а вот плывут в руки хозяев. То есть даже сумка располагает данными о человеке. Ее никто не сможет украсть, потому что при попытке воровства сумка подаст сигнал тревоги.
– Да уж… – тяжело вздохнул Серафим.
– Тотальный контроль действует на всех планетах Земной Конфедерации. Теперь понимаешь, почему на них было так мало протестовавших против войны Земли с Перфицидой? У нас такого контроля нет. Сейчас идут споры, эта слежка – плохо или хорошо? Большинство за то, что ее не должно быть. Так что будем сложившуюся систему менять. Это огромная и длительная работа. Иди за мной. Выйдем через служебный вход, на резервную взлетную полосу. Там нас ждет твой катер.
Уже заняв место пилота, Серафим спросил:
– Петя, почему ты в ресторане говорил про запредельные технологии? Для тебя только что было выращено кресло пассажира.
– Но оно сделано из современных материалов. А если провести углеродный и прочие анализы стола, кресел и изгороди из ресторана, то они покажут, что все это было изготовлено в первой половине девятнадцатого века, а, например, беседка шаха с балдахинами прибыла в ресторан из шестнадцатого века. Понимаешь?
Серафим молча нажал на виртуальную кнопку «Старт». Заметив улыбку на лице Петра, спросил:
– Я делаю что-то не так?
– Нет, ты делаешь все правильно. Просто я представляю лица диспетчеров космопорта от твоего старта. Жаль, что не вижу этого. На Земле разрешено передвигаться по воздуху только на дозвуковой скорости. Но ты не беспокойся – мы предупредили землян, какой пилот у них гостит.
– А как же скорость передвижения? Вдруг кому-то срочно куда-то надо?
– Для этого есть сеть гиперпулов – подземных тоннелей, опутывающих всю планету.
…Петр правильно предсказал реакцию диспетчеров на стремительный набор катером скорости и высоты. Диспетчерская, в отличие от других помещений космопорта, была небольшой по площади и выглядела крайне старомодно. В середине квадратной комнаты с высоким потолком стоял большой, капитальный и тоже квадратный стол с реальными экранами и расположенными рядом блоками управления с кнопками и рычажками – во избежание случайного касания экрана виртуального. Кресла были тоже простыми, с колесиками и возможностью регулировки только высоты сиденья и угла наклона спинки. В них сидели 12 молодых женщин в сиреневой полувоенного образца форме. В стороне стоял аналогичный, но значительно больший по размеры, пульт управления главного диспетчера. За ним расположилась внушительных размеров женщина постарше. Она с удивлением смотрела на большой экран, висящий на стене. По нему от космопорта стремительно двигалась точка – вверх и на северо-запад. Практически одновременно раздался возглас нескольких человек: «Шеф, неопознанный объект!» Старший диспетчер щелкнула каким-то тумблером – экран на стене вспыхнул, показав улыбающееся лицо пожилой женщины – и доложила: «Шеф, неопознанный объект!» Пожилая женщина, которая на своем месте могла видеть всю диспетчерскую космопорта, засмеялась: «Спокойно, девочки! К нам в гости пожаловал Летунов Серафим Владимирович». Все диспетчеры синхронно изумленно воскликнули: «Тот самый?» Пожилая женщина кивнула головой: «Тот самый. Не беспокойтесь, никакого хлопка при преодолении звукового барьера не может быть. Даже если этот катер будет лететь на бешеной скорости на высоте метра над землей, ни одна травинка не шелохнется, никто ничего не увидит и ничего не поймет». Кто-то из диспетчеров попытался возразить: «Но мы наблюдаем катер на своих экранах!» Пожилая женщина снисходительно улыбнулась: «Просто мы попросили пилота не включать режим невидимости. Не отвлекайтесь, девочки!» Диспетчеры продолжили работать. А очень скоро неопознанный объект перестал их волновать, исчезнув с экранов. Весь полет катера от момента отрыва от резервной взлетной полосы до точки приземления на удалении в шесть тысяч километров от космопорта занял ровно две минуты.
…Дрезина весело катилась по рельсам, постукивая на стыках. Петр и Серафим стояли на середине платформы и качали приводящую ее в движение ручку вверх и вниз. Непривычные движения, которые необходимо было выполнять без остановки, не давали им возможности сосредоточиться на разглядывании окружающего пейзажа. А он был великолепен. По обе стороны от поднятого где-то на метр над уровнем земли полотна с рельсами лежала степь – зеленая, свежая, слабо искрящаяся под ярким солнцем. Правда, с одной стороны видна была монорельсовая дорога и возвышающиеся за ней высотные здания. Зато с другой стороны, словно выкрашенное безумным художником в зеленый цвет море, ленивыми волнами умиротворенно переливалось огромное, казавшееся бесконечным пространство. Серафим стоял спиной по отношению к движению дрезины, и облегченно вздохнул, когда Петр сказал: «Все, приехали».
Дрезина остановилась напротив большой деревянной платформы с несколькими постройками. Серафим, шагнувший на нее вслед за Петром, недоверчиво потопал ногой:
– Дерево? Натуральное?
Петр утвердительно кивнул головой, огляделся и сказал:
– Так, нам надо наше транспортное средство убрать.
После чего вернулся на дрезину и с усилием потянул какой-то рычажок. Сначала сложился и ушел внутрь рычаг, затем корпус сузился, вырос в высоту, опустился вниз так, что колеса оказались снаружи. Петр спрыгнул на землю, махнул рукой, призывая брата последовать его примеру. Серафим обалдело смотрел на происходящее:
– Э-э-э. Наверное, дрезина могла сама ехать?
– Могла, – согласился Петр, – но в ручном режиме интереснее.
Братья подняли оказавшуюся достаточно легкой дрезину и втолкнули ее в открывшуюся в сплошном деревянном настиле широкую щель. Петр снова куда-то нажал, и появилась лесенка, по которой они поднялись на перрон.
Серафим с интересом рассматривал впервые виденный им железнодорожный вокзал. С края платформы вверх поднималось несколько колонн. Наверху они были соединены поперечными балками с двумя зданиями. Все это пространство было покрыто стеклом.
– Натуральное? – с сомнением спросил Серафим, глядя вверх.
– Нет, современный материал. Не думай, что здесь все точно воссоздали так, как было в конце девятнадцатого века. Что-то – да, хотя в основном стилизация. Но туристы и от этого в диком восторге.
Братья подошли к зданию, к которому примыкала деревянная платформа. Оно было сложено из красного кирпича, с несколькими большими окнами и двумя широкими входными дверьми. Через ближайшую они и вошли внутрь. Помещение с покрытыми мозаичными плитками полами не имело перегородок, но четко делалось на две половины. В одной располагались деревянные скамьи с выгнутыми спинками, стоящие почему-то строгими рядами в одном направлении. Также здесь был пульт управления, замаскированный под тумбу для оратора, и явно утопленный в стену экран. «Здесь туристам показывают фильмы, экскурсовод читает коротенькую лекцию. Голография не используется – места маловато, да и не вписывается она в общий антураж», – объяснил Петр.
Во второй половине вокзала стояло много квадратных и круглых одинаковых столов на одной ножке и со стульями – все вычурное, округлое, без единого острого угла. Дальнюю стену занимали открытые шкафы без дверок и длинная широкая стойка. На шкафах стояла разнообразная посуда, множество бутылок и огромный ассортимент всевозможных продуктов – головки сыра, круги колбасы, сушеная рыба, несколько видов печенья и пряников… Серафим понял, что названия большей части еды он просто не знает. На стойке расположились три внушительных желтых самовара, подносы с посудой, несколько ножей, а также еда, но уже вытащенная из упаковки, частично разрезанная на маленькие порционные кусочки. За ней стояла красивая девушка в белой, ярко расписанной блузе с длинными рукавами.
Поздоровавшись, Петр вздохнул:
– Эх, жалко, что мы плотно пообедали, здесь такая вкусная еда!
– Вся натуральная? – поинтересовался Серафим.
– Нет, еда здесь самая разная, на любой вкус и размер счета. Но натуральные блюда – это просто волшебство! Кухня конца девятнадцатого века.
Еще раз вздохнув, Петр попросил чая с пирожками с земляникой. И чай, и пирожки оказались необычайно вкусными, так что братья повторили заказ.
Выйдя из зала ожидания, как его назвала девушка, братья обошли здание. По поводу второго строения Петр сказал, что оно вспомогательное, в нем кухня и подсобные помещения, не представляющие интереса. За залом ожидания была еще одна деревянная площадка, значительно более узкая, чем перрон. По краям возвышались две смотровые площадки – из дерева, с широкими брусьями, высокими перилами. Серафим ахнул от удивления. Петр его успокоил:
– Все, что с этой стороны зданий, выполнено из современных материалов. По лестнице подниматься и стоять на платформе смотровой площадке можно без опаски – силовое защитное поле работает. Высота, кстати, десять метров, видно далеко.
Братья стояли и смотрели на зеленую бесконечность степи, впитывая потрясающий вид, звуки и запахи. Высоко в небе, зависнув на одном месте, пели какие-то птицы.
– Жаворонки, – определив, куда нацелен взгляд брата, объяснил Петр. – Интересные птицы. Ты знаешь, что скоро вокруг все изменится?
– Как это? – не понял Серафим.
– Станет очень жарко, большая часть трав высохнет. Будет царствовать ковыль – довольно высокой растение и длинными узкими листьями серебристого цвета. Будет красиво, но не так, как сейчас… А жаворонки вообще объедятся до того, что не смогут летать, и будут бегать по земле.
– Ты не шутишь? – не поверил Серафим.
– Не шучу. Мне земляне, особенно верхушка руководства, напоминает этих обожравшихся жаворонков.
Братья минуту молчали. Потом Серафим сказал:
– Ты обещал рассказать мне что-то очень важное и интересное. И даже какие-то большие тайны.
– Давай, начнем. Ты спрашивал, зачем надо было выделять героям войны эти участки? Понимаешь, в древности на Земле был такой военный обычай: захваченную штурмом крепость, ну или город отдавали на пару дней на разграбление победителю, то есть армии. Варварский обычай. Солдаты грабили, насиловали, убивали… С одной стороны это была награда тем, кто рисковал своей жизнью, с другой стороны, устрашало проигравшую сторону, заставляло оставить мысли о сопротивлении. Что-то подобное и в нашем случае, только в очень мягком варианте. Всего солдатам Перфицыды выделено две тысячи таких участков, половина из них отдана под разработку. Можно было, наверное, обойтись без этого, наградить самых отличившихся героев по-иному, хотя в бюджете Перфициды в связи с войной образовалась дыра. Но дело здесь в ином. Отнесись к моим словам правильно. Я редко придумываю что-то сам, в основном мои предложения рождаются по аналогии с историческими фактами. За многие тысячи лет человечество сильно продвинулось в технологическом развитии, но люди мало в чем изменились в сравнении со своими далекими предками. Психология та же, мотивация поступков та же…
Серафим с удивлением понял, что брат сильно волнуется. Петр даже начал медленно расхаживать по смотровой площадке:
– Была на Земле такая война, которую назвали Второй мировой. Победители всегда стремились увековечить память о своих победах, и на этот раз возвели много мемориалов, иногда просто огромных, монументальных. Так вот, в проигравшей стране детей организованно приводили в эти мемориалы, на кладбища, где были захоронены солдаты. И дети клялись, что подобное никогда не повторится. Но всего через три поколения историю начали переписывать, памятники стали сносить. Процесс окончательно завершили через четыре поколения. Тогда это все произошло за сто лет. Сейчас поколением считается не 25 лет, а 40. Вот и считай: через 160 лет о нашей войне почти забудут, про нее будут врать так, как это выгодно власти.
– И ты хочешь этого не допустить? Получится ли? – усомнился Серафим.
– Я хочу сохранить в памяти землян нашу войну. Про то, что что-то построили на участке, которым Перфицида отблагодарила своего героя, будут помнить в лучшем случае два поколения. А памятник на участке, который отдан в разработку, будет стоять тысячи лет. Не веришь? Скоро увидишь. Кстати, один из памятников, на твоем участке, самом маленьком, двести на двести метров, будет стоять в этой степи и будет хорошо виден со смотровых вышек, посещение которых обязательно для туристов.
Мимо станции на невысокой скорости, громко пыхтя, пуская клубы черного дыма и постукивая на стыках, проехал паровоз с пятью пассажирскими вагонами. Внимание братьев переключилось на него.
– Это что? Настоящий дым и копоть? В паровозе жгут уголь? – поразился Серафим.
– Нет, – засмеялся Петр. – Эта копоть искусственная и совсем не мажется. Да, на паровозе есть уголь, и перед отправкой в путь перед туристами показательно бросают пару лопат в топку, где горит огонь. Но вообще двигатель электрический. Пошли, нам можно трогаться. На этот раз мы тоже поедем на электрической тяге, так намного быстрее будет.
…Площадка, на которой братья оставили катер, находилась у дороги, а к ней почти вплотную примыкал лес. Они шли по высокой траве: Петр уверенно, Серафим – боязливо, при каждом шаге выискивая место, куда ставить ногу.
– Давай быстрее! – поторопил Петр. – Да не бойся ты, примятая трава скоро встанет. Поражен?
– Да, – признался Серафим. – Столько цветов, сколько насекомых летает и ползает! Сколько звуков вокруг!
– Видов растений на Земле в сравнении с Перфицидой больше в шесть раз, видов животных – в семь раз.
Они пересекли небольшую полоску травы, отделяющую дорогу от леса, зашли в тень высоких раскидистых деревьев с черно-белыми стволами. Через двадцать метров деревья разошлись в сторону, и взору братьев открылась большая поляна. В ее середине стояло несколько пней. Петр сел на один, махнул рукой, предлагая брату расположиться на втором пне. Они замерли. Поляна и лес жили своей жизнью. На легком ветру шуршали листья деревьев, пятнами по траве прыгали солнечные лучи, стрекотали кузнечики, жужжали пчелы, шмели и мухи, тонко пищали комары, беззвучно махали разноцветными крыльями бабочки.
– А воздух какой! А небо! – жмурился от удовольствия Серафим.
– Красота! – поддакнул Петр. – Был на Земле такой поэт в двадцатом веке, Есенин. Он писал про небо: «Только синь сосет глаза».
– Очень точно сказано, – согласился Серафим. – Но мы же сюда не зря пришли. Ты меня привел не любоваться, как ты сказал, березовой рощей.
– Почему, и за этим тоже. Но и про дело не стоит забывать. Вон там, где заканчивается поляна, начинается участок, он тоже небольшой, двести на двести метров, для разработки.
– Слушай, – задумчиво сказал Серафим, – такая красота пострадает. А нельзя отменить твою эту самую разработку? Да мне вообще не нужна никакая награда от Перфициды.
– Нет, – ответил Петр. Его голос зазвенел металлом. – Обратной дороги нет. Ты сам подписывал документы.
– Но я не представлял, что это такое, – попробовал протестовать Серафим.
– Да ты и сейчас не представляешь. Хватить сидеть, сопли распускать. Надо лететь дальше.
…Катер сел на площадку почти на вершине горы. Высшая точка была немного выше, и представляла собой скалу метров в 50 высотой. Дорога ее обтекала и полого опускалась вниз с двух сторон.
Братья пошли по хорошо натоптанной широкой тропинке, обошли скалу. С ее обратной стороны вверх зигзагами уходили вырубленные в камне ступени.
– Не опасно? – спросил Серафим.
– Нет, здесь и наверху защитное силовое поле. Даже если захочешь распрощаться с жизнью и прыгнешь с вниз, оно тебя поймает и вернет на место.
– А что, были такие попытки? – удивился Серафим.
– Были, и успешные, поэтому и поставили силовое поле.
Площадка наверху оказалась неожиданно большой, с перилами.
– Это для удобства, – прокомментировал Петр.
От того, что увидел Серафим, у него перехватило дыхание. Две горы, густо поросшие лесом, сходились на широкой равнине. И точно в середине, подпирая оба подъема, лежал мертвенно-черный квадрат.
– Что это? – прочищая горло, просипел Серафим.
– Твой участок после переработки. Размер – километр на километр. Все на глубину до семи километров вынуто и отправлено заказчикам. На планете Земля-2, наверное, пляшут от счастья – нечасто они сразу столько леса получают. Пустота по мере ведения разработки заполнялась инертным материалом искусственного происхождения. На него, кстати, нанесена надпись, кратко рассказывающая о причинах и последствиях нападения Земли на Перфициду. Если хочешь – прочитай, здесь, как видишь, есть подзорная труба. Не хочешь? Ну, твое дело. Материал очень интересный. Он прочный, просто так его не расколупаешь. У него есть один существенный недостаток, который помешал использовать его с пользой в любой сфере, от промышленности до строительства. Но в нашем случае недостаток становится достоинством. Если воздействовать механически, то есть взорвать или применить ударный инструмент, то материал распадается на мелкие и прочные длинные осколки наподобие иголок, но с ужасно неровными краями. Представляешь себе территорию, усыпанную миллионами или миллиардами таких осколков? Как ее очистить, это не металл, магнитом не соберешь? Материал инертный, то есть его не повредит ни кислота, ни прочие агрессивные жидкости. Обратил внимание, что квадрат имеет заметный наклон в одну сторону? Материал необычайно скользкий, и попавшие на него предметы, в том числе снег, будут просто скатываться. Памятник получается если не на тысячелетия, то на многие века.
Серафим ошеломленно смотрел на черный квадрат:
– И сколько, ты говоришь, таких памятников будет на Земле?
– Такого размера – двенадцать, остальные – поменьше. Всего их будет 500. Это на первом этапе. Там посмотрим. Может, число памятников со временем будет увеличено.
– Не знаю, что и сказать… – задумчиво протянул Серафим.
– Ты лучше расскажи, почему последнее время такой смурной, сам на себя не похож?
– Да долго объяснять, – попробовал уйти от ответа Серафим.
– А мы никуда не торопимся, – мрачно сказал Петр. – Экскурсий сюда сегодня не будет. Дорога закрыта, антигравам прилет временно запрещен. Так что давай, облегчай свою страдающую душу.
Серафим тяжело вздохнул – ему явно не хотелось этого разговора. Но он прекрасно знал, что Петр от него не отстанет и добьется ответа на свой вопрос.
– Понимаешь, я все думаю о цене нашей победы над Землей…
– Не понял, – перебил Петр. – Объясни.
– Ну, нам же помогли «соседи». Это как-то, даже не знаю, как сказать… ну нечестно, что ли…
– Я тебе больше скажу, – прервал Петр. Было видно, что он злится, и не особо старается это скрыть. – Мы по требованию «соседей» два раза вызывали медиков клиники «Айболит» в места, где ты оказывался после ранений. Там речь шла о секундах, особенно во втором случае. Мы не знаем, почему Аархерцы помогли нам, почему спасли тебя. Наверное, никогда и не узнаем. Но если ты думаешь, что Земля воевала с нами честно, то очень сильно ошибаешься. Там были налажены давние связи с Прыанцами, которые пока не идут с нами на контакт. Они установили на четыре земных корабля двигатели, те самые, которые могли использоваться не только по своему прямому назначению, но и для того, чтобы сжигать планеты. Суперсовременные сканеры – тоже не земная разработка, и были они получены как раз перед объявлением нам ультиматума. Есть подтвержденная информация, что командующий космическим флотом Земли Збигнев Пржковски после первых потерь сам заказал и получил какое-то оружие. Когда руководители Земной Конфедерации спросили его рассказать о нем, адмирал ответил, что им лучше об этом не знать, но полученное от Прыанцев точно гарантирует победу. Все это сгорело в термоядерных взрывах. Так что по части посторонней помощи мы с землянами квиты. Может, наши «соседи», зная о полученном Пржковски оружии, и помогли нам. Но они нам ничего объяснять не будут.
Серафим хмуро молчал. Петр вздохнул:
– Ну что, дальше твои участки, как я понимаю, смотреть не будем? Тогда полетели на космодром. Там решил, что дальше делать.
Братья еще несколько минут стояли на вершине скалы и смотрели в одно и то же место – на черный квадрат. Тишину нарушил Петр:
– Сима, ты точно уходишь в отставку? Ну, тогда ты мне обещал сказать, куда подашься…
Серафим рассмеялся:
– Я же тебе уже несколько раз говорил – в космические этнографы.
– Да ну! – удивился Петр. – Но это не то же самое, что играть в детстве в Миклухо-Маклая или в экспедиции основателя современной космоэтнографии Ван Чи Лина.
– Я знаю, – серьезно ответил Серафим. – Я очень хорошо подготовился, изучил требования к профессии. Более того, подал заявление, сдал экзамены, и сегодня утром получил ответ: я принят в штат Института космоэтнографии имени названного тобой Ван Чи Лина.
– Когда ты успел? – поразился Петр.
– У меня, как ты помнишь, оставалось три свободных недели на Минералке. Неделю надиктовывал все, что знаю об оружии, а остальное время использовал по своему усмотрению. Так что, Петя, запиши себе: Летунов Серафим Владимирович по прозвищу Крылатый Серафим с сегодняшнего дня – космоэтнограф. Так надо. Я должен немного отвлечься, успокоиться и прийти в себя. А для этого что требуется? Чистый воздух, посильная физическая нагрузка и возможность много времени побыть одному. Моя новая профессия всем этим параметрам, как я понимаю, отвечает. Думаю, мне она подходит. А там, как говорится, война план покажет. Ну что, спускаемся?
И Серафим шагнул к лестнице с вырубленными в скале ступеньками. Но спускаться по ним не стал, а мощным прыжком взлетел сначала на высокие широкие перила ограды, а потом, оттолкнувшись двумя ногами, улетел далеко вперед и стремительно и молча упал вниз. Петр бросился к лестнице, побежал, преодолевая сопротивление защитного поля. У него болела грудь, кружилась голова, дыхание сбилось. Первое, что он увидел, оказавшись внизу – весело улыбающегося Серафима.
– Ты что творишь?! – закричал Петр.
Двоюродный брат в ответ пожал плечами:
– Показываю тебе, на чем земляне – подрядчики строительства этой смотровой площадки деньги воровали. Да не нервничай ты так, я ведь защитное поле катера настроил на себя, оставил включенным. А тебе надо кому надо сообщить, чтобы проверили защитные поля подобных объектов. Я его просканировал, и могу сказать, что его периметр занижен, некоторые участки вообще остались открытыми, самоубийство здесь совершить очень даже можно. Просто надо это делать в нужном месте.
Когда они сели в катер и взлетели, Серафим включил автопилот, установив дозвуковую скорость, и со вздохом начал:
– А сейчас я тебе объясню, почему подаюсь в космоэтнографы. Заодно макну в грязь лицом земные службы безопасности.
– Даже так?! – делано поразился Петр.
Но Серафим не принял его шутливый тон:
– Именно так. Ты же знаешь, у меня сохранился доступ ко многим базам данных. И я заглянул в документы кадровой службы Института космоэтнографии, в список сотрудников и в некоторые личные дела. Интересная картина вырисовывается. Тебе фамилия Виктор Блажко что-то говорит? А Курт Ваннер? А Ми До Хван? Ну или хотя бы Борис Джексон?
Петр задумчиво молчал, роясь в закромах своей памяти. Поморщился – непривычно ему, Планировщику, было чего-то не знать и сознаваться в своем незнании:
– Про Бориса Джексона слышал. Кажется, он был в службе внешней разведке землян крутым специалистом по искусственному интеллекту, а также имел высокие рейтинги по общей боевой подготовке. Был какой-то скандал, его заподозрили в чем-то, он вынужден был уйти из службы. Так?
– Так, – подтвердил Серафим. – И со всеми остальными такая же история. Более того, список можно продолжать. Я обнаружил в штате Института космоэтнографии 12 типов, которые не очень красиво ушли из спецслужб Земли.
– Странно, – протянул Петр.
– Вот и я того же мнения. Место, конечно, тихое, но зарплата невысокая, перспективы карьерного роста, можно сказать, начисто отсутствуют, а их это не смутило. Вот я и подумал: может, есть что-то другое, что заставило их переквалифицироваться в космоэтнографы?
– Та-аа-к, – задумчиво почесал затылок Петр. – Дело, похоже, серьезное. Я, конечно, подскажу кому надо, чтобы потихоньку проверили, чем они занимаются. Может, и последить за ними придется. Это понятно. Но ты ведь хочешь свое расследование провести? И, насколько я тебя знаю, отговаривать тебя бесполезно. Тогда придется заняться твоей экипировкой, чтобы не только катер, но вся одежда и, конечно, все оборудование космоэтнографа Летунова Серафима Владимировича по прозвищу Крылатый Серафим были до неприличия особенными и служили своему хозяину верой и правдой.
Поймав удивленный взгляд кузена, Петр засмеялся:
– А без этого я тебя в космос не выпущу, и не посмотрю, что ты герой войны и победитель землян. Поверь, моих возможностей на это хватит. Ну как, замётано?
– Замётано! – засмеялся в ответ Серафим.
Повелитель дождя
Этот рассказ – из серии «за что купил, за то и продаю». Я ничего в нем не выдумал, просто слегка литературно подправил, заменил многочисленные повторы, сленговые обороты и ругательства на слова, более понятные и приятные для восприятия потенциальным читателем.
Теперь – к сути дела. Я, Кирилл Миронов, журналист. Сейчас работаю на городском телевидении, где делаю передачи про всяких чудаков, зрители это любят. Оказывается, у нас в городе и окрестных населенных пунктах полно людей, украшающих мир. Один разводит в домашней оранжерее супер экзотические растения. Другой держит курочек десятка пород, и все они редкие, очень интересные, красивые и при этом еще и яйца несут. Третий собирает самодельные трактора – для себя, отца, родных и двоюродных братьев – на его счету уже семь отлично работающих механизмов! Четвертый круглый год окунается в прорубь зимой и купается летом в самой холодной воде, которую в наших краях только можно найти. Пятый строит уже второй дом в стиле средневекового замка. Ну и так далее. Эти передачи про чудаков-энтузиастов после выхода у нас на городском телевидении с удовольствием берут и показывают как областные, так и российские телеканалы. Так что на заработки и тяжелую жизнь не жалуюсь. Да и в городе благодаря своему частому мельканию в телевизоре стал какой-никакой, а знаменитостью.
Неделю назад неожиданно встретил на улице Алмаза Кашапова. Когда-то я был начинающим сотрудником городской газеты, а он – молодым и перспективным ученым. Было это более 20 лет назад. Надо сказать, что окончил Алмаз всего лишь нефтяной техникум, пришел в научно-исследовательский институт то ли техником, то ли младшим научным сотрудником – не помню, да и не суть важно это. Он как-то быстро впрягся в тему, более того, на собственном энтузиазме сумел разработать какой-то мощный георадар. Я это и осветил, на целую страницу городской газеты. Меня хвалили, редактор признал мой опус лучшим материалом месяца, а также квартала, и даже премию выписал. И так получилось, что эта моя писанина сыграла в жизни Алмаза судьбоносную роль. В то время только начинался переход печатных средств массовой информации на компьютерные рельсы. В нашей газете как раз был создан сайт, материалы выкладывались в Интернет в свободном доступе – тогда еще не додумались за подобное брать деньги. Вот какой-то бывший советский гражданин, обосновавшийся в Австралии, и прочитал про тот самый супер георадар. Пригласил Алмаза к себе, для выполнения каких-то пробных работ. Руководство института, не вникая в суть дела, отпустило молодого, перспективного ученого за границу. Естественно, с изобретенным им прибором.
Кончилось тем, что изобретение на самом деле оказалось удачным, работы у Алмаза Кашапова в Австралии образовалось много, и он решил там остаться. На требование вернуть прибор ответил отказом, сообщив, что это его изобретение, и он имеет полное право им пользоваться и дальше совершенствовать. И добавил, что оформляет патент на прибор, а также гражданство пятого Континента, в чем ему активно помогают местные власти, так как прибыль от его георадара, а значит, и отчисления в местные бюджеты в виде налогов получаются большими. Руководство института хотело отстаивать свои законные права на создание прибора через суд, даже международный. Но тут выяснилось, что никаких документов, чертежей и прочего на него нет в наличии. Вообще – ни одной бумажки, ни одного упоминания в компьютерах! То ли по российским дурости и разгильдяйству потеряли. То ли Алмаз перед отъездом за бугор все бумаги похитил, а информацию из компьютеров стер. Мне эту историю сами ученые института рассказывали, с видимой злостью и плохо скрываемой завистью. Я от души повеселился. И порадовался за хитреца Кашапова, причем искренне. Мне и мама, и мои девушки неоднократно говорили, что я странный человек, немного не от мира сего, потому что не умею завидовать, прощаю людям всякие гадости и веду себя по-дурацки благородно.
И вот – надо же! – стоит передо мной этот самый Алмаз Кашапов на улице родного нашего города и смотрит своими грустными-грустными воловьими глазами, от которых молодые дамы в свое время сходили с ума. Я его радостно по плечу хлопнул, заорал:
– Как дела? Ты как тут оказался?
А он так грустно в ответ:
– Да вот, прилетел, вчера маму похоронил.
Я аж ахнул: знал хорошо его мать, Магруфу-апу – личностью в нашем городе она была заметной. Про сына она после его отъезда за границу принципиально ни с кем не разговаривала, щедро и постоянно присылаемыми Алмазом деньгами помогала таким же, как она, соседям-пенсионерам. Какая-то там заслуженная учительница, орденоноска, она, несмотря на возраст, работала в школе, рьяно стараясь воспитать из современных оболтусов патриотов своего Отечества. Говорят, у нее это даже получалось. И здесь, прямо на холодной зимней улице, Алмаз вкратце и рассказал печальную историю.
В живых у него из родственников в городе никто не остался – все дядьки и тетки уже давно отошли в мир иной. С их детьми и внуками Алмаз не общался, и на этот раз не получилось – те после похорон, выполнив свой долг, сразу вернулись в свои крупные города. Предали Магруфу-апу земле хотя и с опозданием в два дня (ждали прилета из Австралии сына), но по мусульманским обычаям. То есть на поминках никакого спиртного не было. А Алмаз, насколько я помнил, хоть и носил на шее кулон в виде полумесяца, выпить в молодости любил. Ну, я по доброте душевной и в связи с тем, что на этот день никаких дел у меня намечено не было, предложил помянуть Магруфу-апу в каком-нибудь кабаке.
В два часа дня ввалились мы в кафе «Отдых», а вышли оттуда в 11 вечера, с его закрытием. Много о чем интересном говорили мы с Алмазом. Но самым интригующим оказался его рассказ о случайной встрече с Кагарлицким. С этим компьютерным гением, которого даже редактор уважительно называл по имени-отчеству – Владимир Иосифович, мы в свое время как самые молодые сотрудники городской газеты осуществляли ее перевод на компьютерный набор и верстку. Через пару лет после этого Кагарлицкий уехал в США. Увидеть с тех пор его не довелось, а вот слышал о нем много. Он заделался руководителем проектов в компании, которая разрабатывает всякие игровые приложения для каналов кабельного телевидения. Говорят, очень хорошо устроился, зарабатывает бешеные по нашим меркам деньги, с привезенной из России женой родили троих дочерей.
Так вот, еще в первый пандемийно-коронивирусный год Алмаз летел на юбилей к матери из Австралии, а Кагарлицкий – к болеющим родителям из Америки. Оба добирались до цели долго, как говорится, на перекладных, прыгая с одного авиарейса на другой. Столкнулись в Стамбуле, где из-за погодных условий просидели сутки. Поселили их в отель в один номер, так что пообщались они от души. И Кагарлицкий по непонятной причине отдал Алмазу флэшку с двумя записями – на английском и русском языках. На первом был рассказ одного странного человека, зачем-то записанный Владимиром Иосифовичем на смартфон во время отдыха в одном необычном курортном месте. На русском языке оказался выполненный им перевод этого рассказа.
Алмаз настаивал на том, чтобы я забрал флэшку:
– Я когда послушал этот рассказ – просто офигел. Не знаю, правда это или вранье. Но ты же у нас в свое время какие-то фантастические рассказы писал и печатал, и этот тоже толкни под видом фантастики.
Мое утверждение, что сейчас я прочно, двумя ногами пребываю на почве реализма, на Алмаза никакого впечатления не произвело. Он твердо стоял на своем:
– Возьми! Придумаешь, куда деть – рассказ-то интересный! И стройно все в нем получается, я даже поверил, что это на самом деле было.
Я долго, целых пять дней думал, что же мне делать с таким нечаянно свалившимся на меня подарком. Может, роман настрочить, лихо закрутив сюжет? Нет времени. Да и желания тоже нет. И если честно, то я большой лентяй. Писать целый роман? Да это же с ума можно сойти! Потом решил, что просто чуть-чуть причешу данный текст – и все! Посетившую меня вдруг мысль о том, что надо бы сверить русский текст с английским оригиналом, быстро отбросил. Во-первых, английский я, несмотря на наличие высшего филологического образования, знаю плохо. Во-вторых, я не мемуары какого-нибудь видного политического деятеля обнародую, где каждое слово требуется взвешивать. Это – исповедь случайного собеседника. Может, она вся, от начала до конца – сплошной вымысел пьяного господина. Так что предоставляю вашему вниманию рассказ, о котором могу с полным правом сказать «за что купил, за то и продаю».
Рассказ незнакомца
Мне очень тоскливо, одиноко и страшно. Вот вы, человек средних лет, наверное, примерный гражданин своей страны, вы или сами купили путевку в этот благословенное место, или вам ее бесплатно вручили за успехи в работе, за вклад в развитие компании. Второй вариант? Вот видите! Вы счастливый человек, попавший в райское место. Смотрите: бухта окружена поросшими густым лесом высокими горами, с которых стекает горячая минеральная вода. Попадает она сначала в бассейны, в которых охлаждается до приемлемой температуры, так что здесь можно купаться и зимой. А летом благодаря этим горячим источникам и море остается теплым, плавать комфортно. Бухта очень большая, что позволило создателям этого курорта сделать так, что обитатели каждого коттеджа могут жить в нем обособленно, совершенно не видя соседей. Вот я позвал вас к себе, потому что хочется выговориться. Может, вы думаете, что это под воздействием алкоголя, вот этого виски по цене более двух тысяч долларов за бутылку? Нет! Я всю жизнь мечтал рассказать кому-нибудь историю своей жизни. Не беспокойтесь, это не займет слишком много времени. И спасибо за то, что продрались через густые заросли, которые разделяют наши коттеджи, надежно изолируя их друг от друга.
Выпить не хотите? Ну что ж, это ваше личное дело. Тогда перекусите этими восхитительными морепродуктами и рыбой, они отменного качества и хорошо приготовлены – здесь очень профессиональные повара, да и все обслуживание на высшем уровне.
Так вот, у меня, Бенджамина Скотта, были тяжелые, безрадостные детство и юность. Я был нежеланным ребенком в бедной семье. Иногда я думаю, что несчастья имеют свойство передаваться от родителей к детям. Если так, то я очень богатый наследник. Родители не могли выбраться из нищеты и долгов. Только начинаем жить – сгорает дом. Вроде жизнь начинает налаживаться, куплен старенький автомобиль, на котором отец едет на работу – и у машины на крутом спуске отказывают тормоза, отец едва спасается, получает многочисленные травмы и превращается по сути в инвалида.
В начальной школе я был одет хуже всех. Мои школьные завтраки и обеды были самыми дешевыми по крайней мере в классе. К тому же я был маленького роста, щуплого телосложение, и часто болел. Надо мной измывались все школьники, кто не считал зазорным обращать внимания на такого неудачника, на такое бедное существо, как я.
Аналогичная ситуация была и в средней школе, которую я окончил с горем пополам – наверное, преподаватели просто сжалились надо мной и позволили получить хотя бы такое образование.
Так вот, все началось в средней школе. Летом все учащиеся пошли в скаутский поход, причем на пять дней. Планировали разбить палаточный лагерь в лесу, в 10 километрах от нашего маленького городка. Меня не взяли, потому что все как один выразились в таком духе, что с таким чмо, как я, они не желают даже по нужде сесть не только под соседним кустом, но и в одном лесу. И это самое мягкое из того, что я услышал в свой адрес.
Я был просто убит горем. Это так несправедливо! Надо сказать, что у меня были особые уши, не в том смысле, что огромные или уродливый, или, наоборот, красивые. Красивыми они не могли быть по определению, как ничто не могло быть красивым во мне. Ну вот, посмотрите. Я стригусь коротко, уши открыты, их хорошо видно. Есть в них что-то необычное? Нет, это обычные, можно сказать, среднестатистические уши среднестатистического гражданина. Но в них все же есть особенность, и заключалась она в том, что правым ухом я чувствовал приближение дождя по крайней мере за сутки, а левым – приближение ветра. Ко времени поступления в колледж я так натренировался, что мог точно сказать, когда и откуда придет ветер, какой силы он будет. То же самое относилось и к дождю. Я не знал, что мне делать с этими знаниями, поэтому никому о них не говорил, боясь быть еще более осмеянным. Злой на своих одноклассников, я подумал, как было бы здорово, если бы все эти пять дней шел сильный дождь, и их поход превратился бы в ад. Зачем-то взял спичку и начал серной головкой водить ею в правом ухе. И случилось невероятное – через полчаса пошел легкий, мелкий дождичек! Я понял, что это произошло благодаря моим стараниям. Тогда стал тереть спичкой в ухе изо всех сил. С неба на землю обрушился водяной вал! В общем, я напрочь испортил поход своим одноклассникам, половина из них простыла, трое подвернули ноги на скользкой земле. В городе ругали синоптиков за то, что они не смогли предсказать такой мощный затяжной ливень. Я молчал, тихо радуясь тому, что досадил изголявшимся надо мной тиранам-одноклассникам.
Повторить свой успех в следующем году я не смог: лагерь скаутов разбили в ста километрах от нашего города. Зато в результате экспериментов я узнал, что максимальный радиус действия моего оружия составляет 50 километров.
В день окончания средней школы мне исполнилось 18 лет. Проступать в колледж я даже не пытался. Хотел устроиться на хорошую работу, но это не получилось – меня никто не брал. Пришлось идти в официанты в придорожное кафе. По той причине, что туда шли работать очень неохотно. Там часто случались всякие неприятные вещи, пьяные драки происходили чуть ли не ежедневно. В этом кафе я проработал всего два дня. На третий день, рано утром здесь завязалась пьяная драка. Ее зачинщик, здоровенный малый, выхватил нож и нанес пять ударов своему противнику. Затем вытер рукоятку, подошел ко мне, вложил нож в мою руку и сказал:
– Продашь меня – убью!
И спокойно вышел из кафе. Я остолбенел от ужаса. И только истошный крик хозяина вышел меня из этого состояния.
Оправдаться на суде я не мог, так как видеокамеры в тот день в кафе не работали. Мне несказанно повезло – первый раз в жизни. Защищать меня взялся молодой, амбициозный адвокат. Ему нужен был успех, и он его добился: за убийство дали всего десять лет тюрьмы, хотя светило до 25. Спасибо ему. Конечно, он думал только о себе, но я благодарен судьбе, что стал первым в его блестящей карьере. Все-таки между цифрами 25 и 10 имеется большая разница. Особенно когда речь идет о тюремном сроке.
Потом были тюрьмы, всего их оказалось четыре. Размеренная жизнь, регулярное хорошее питание сотворили чудо: я вырос, окреп, стал качаться, превратившись в крепкого молодого мужчину. Несмотря на это меня по-прежнему третировали, но как-то беззлобно, скорее подшучивали, чем издевались, дело ни разу не доходило даже до побоев.
Вел я себя смирно, ни в какие скандалы, драки и скверные истории не попадал. Стал много читать, очень много. Причем как художественную литературу, так и научно-просветительскую, отдавая этому все свободное время. В глубине души очень надеялся на досрочное освобождение. Все изменилось в четвертой тюрьме, в которую я попал в начале шестого года своего заключения. Она находится в пустыне. Начальника тюрьмы был необычайно жесток, несмотря на то, что постоянно сыпал цитатами из Библии, за что его за глаза прозвали Пастором. Нет, он не избивал заключенных, а приказывал это делать другим – иногда охранникам, но чаще всего заключенным. Я не понравился ему сразу, не понимаю почему. Меня несколько раз били, я много раз попадал в карцер – сырой каменный мешок размером метра на метр. Но однажды я услышал, как заключенные говорили о том, что Пастор перевелся в эту тюрьму потому, что ненавидит дождь. Я обменял часы – единственную память о прошлой жизни – на блок спичечных коробок, обернул его целлофаном и надежно спрятал в мастерской, где мы работали. Стал доставать по несколько спичек и тереть ими правое ухо. Пошли бесконечные дожди. И мне стало полегче: в дождь Пастор не лютовал, приходил только на утреннее построение, и меня никто не трогал.
Прошло две недели. Ухо жутко болело и кровоточило. Это заметил кто-то из заключенных и сообщил тюремному врачу. Тот назначил мне лечение. Невероятно, но по его ухмылке я понял: он обо всем догадался, сообразил, что причиной аномальной погоды являюсь я. Но Пастору не донес.
Месяц я лечил свое ухо, и стояла сухая, жаркая погода. За это время был один раз избит и дважды попадал в карцер. Поэтому твердо решил: буду терпеть любую боль, но дождь не прекратится до тех пор, пока не смоет Пастора. Так и получилось. Уже на третьей неделе произошло то, о чем тайно мечтало большинство заключенных. Пастор, набравшись виски, вышел за пределы тюрьмы, сказав охранникам, что идет ругаться с Богом и требовать от него прекратить дождь. Отправленные за ним через час люди нашли его мертвым – он захлебнулся, упав лицом в огромную лужу.
Новый начальник тюрьмы, которого стали называть Интеллигентом, своему прозвищу соответствовал. Зверства, в том числе и по отношению ко мне, прекратились. Интеллигент заявил, что будет воспитывать заключенных не наказаниями, а трудом. Как именно, мы узнали очень скоро. Ну а я – первым. Интеллигент пригласил меня. Могу дословно привести его монолог, настолько крепко он врезался в мою память:
– Вы уже поняли, уважаемый Бенджамин, что я решил воспитывать заключенных трудом.
Я от такого обращения чуть не прослезился – впервые за пять с лишним лет пребывания в тюрьмах меня назвали полным именем. А Интеллигент, не обращая на меня внимания, размашисто ходил по огромному кабинету и говорил:
– Но как это сделать, ведь мы в пустыне, довольно далеко от настоящей цивилизации. Вот сейчас вы в мастерской изготавливаете железные табуреты, обтачиваете заготовки молотков, щипцов и так далее. Этот товар плохо продается. Можно делать что-то, что пользуется более высоким спросом. Да, шить одежду или выпускать какие-то интересные покупателю промышленные товары можно, но проблематично, сначала надо вложить серьезные деньги в покупку оборудования, затем обучить людей, найти рынки сбыта. Ну а если мы начнем это делать, то отнимем работу у жителей ближайших городков, что вызовет их неудовольствие. Да и товар, который мы можем выпускать, как я понял, не особо ждут за границами тюрьмы. У нас есть возделываемая земля, но ее слишком мало. А между тем цена на продовольствие с каждым годом растет. Вот на чем мы можем зарабатывать! Здесь, в жарком климате, можно снимать два, а по некоторым культурам три, а то и четыре урожая в год. Нужна только вода. Вода – великая ценность в пустыне. Но где ее взять?
Интеллигент сел в свое кресло и немигающе уставился на меня:
– А мы знаем, где взять эту великую ценность. Не так ли, уважаемый Бенджамин?
У меня сердце ухнуло куда-то вниз. Я вжался в кресло, на котором сидел, и только каким-то чудом не потерял сознание. А Интеллигент между тем рисовал радужную картину того, как расцветет пустыня в радиусе 50 километров от тюрьмы. Потом вытащил из ящика стола коробок, протянул мне одну спичку:
– А теперь я попрошу вас, уважаемый Бенджамин, продемонстрировать свои способности.
Что мне оставалось делать? Я подчинился, слегка пошерудил спичкой в правом ухе – и через полчаса закапал небольшой дождичек.
– А сильнее можно?
Я поводил спичкой основательно – и вскоре почти стихший дождь полил с новой силой.
– Достаточно! – довольно, как сытый кот, проурчал Интеллигент.
Все время эксперимента я сидел на кресле в середине кабинета, а начальник тюрьмы просматривал и иногда подписывал какие-то документы. Но вот он встал, подошел ко мне:
– Ну что ж, уважаемый Бенджамин, давайте заключать сделку. Раз в неделю, а может, и немного чаще, вы будете вызывать дождь, который станет орошать посадки. Как я понял, от интенсивности расчесывания вашего уха зависит и сила дождя, и радиус его действия. Это хорошо. Вас я возьму в свои ординарцы, будете помогать мне вести документацию по развитию сельского хозяйства. Как я понимаю, вы человек грамотный, умеете стройно излагать мысли.
Он попал в самую точку: единственными предметами, которые я любил в школе, были английский язык и литература, а за письменные работы по ним мне всегда ставили самые высокие баллы. И еще я любил читать книги, потому что они помогали мне, затюканному пацану, уходить от кошмаров обыденной жизни. А в тюрьме чтение вообще стало моим главным занятием.
Интеллигент предупредил меня, чтобы о своем даре и о договоре я никогда никому не обмолвился ни словом. А дальше закипела работа. Интеллигент организовал (тайно, и даже я узнал об этом случайно и несколько лет спустя) взрыв, создавший достаточно большой проход в примыкающей к океану невысокой горной гряде. Потом пригласил какого-то третьесортного ученого, который за хорошее вознаграждение обосновал аномалию с дождями образовавшемся в горах проломе. Выглядело убедительно, так как часть площади диаметром в 50 километров накрывала этот горный хребет и доходила до берега океана.
Всего три года потребовалось Интеллигенту, чтобы освоить всю орошаемую, а точнее, поливаемую дождем площадь. Он развил бурную деятельность. Тюрьма стала поставлять свою сельхозпродукцию – овощи и ягоды – практически по всему побережью. Заключенные работали в поле с удовольствием, тем более что Интеллигент часть прибыли перечислял на их личные счета. На мой, кстати, тоже. Увидев сумму, которая показалась мне чересчур большой, я спросил, зачем он это делает. Ответ относился только ко мне:
– Чтобы ты мог начать нормальную жизнь, когда выйдешь из тюрьмы. Если, конечно, не решишь остаться здесь.
Второе предложение было сказано как бы между прочим. Но я от него похолодел. Потому что понял: останусь в этой пустыне навсегда.
Но впечатление складывалось иное: Интеллигент разрешил мне раз в неделю ездить в расположенный в 70 километрах от тюрьмы городок, для чего давал тюремную легковую машину. Я познакомился с официанткой маленькой закусочной, женщиной скромной и несчастной. У нас завязался роман. Затем начальник позволил мне ездить на свидания два раза в неделю, более того, оставаться в городке с ночевкой.
Все изменилось, когда Интеллигент решил проверить, что будет, если я стану расчесывать спичкой в левом ухе. Поднялся ветер. На этом ему следовало бы успокоиться. Но он зачем-то решился на еще больший эксперимент. Мы сели в машину и поехали в местный аэропорт, где нас ждал небольшой самолет. Как только сели в него, Интеллигент предложил выпить. Я сразу уснул – вероятно, в виски было подсыпано снотворное. А может, просто устал, потому что начал думать, что мне делать, чтобы после окончания срока покинуть эту тюрьму, выйти на свободу, отчего по ночам часто плохо спал и видел всякие кошмары.
Проснулся я в небольшом домике, стоявшем на возвышенности недалеко от океана. Интеллигент заставил меня тереть списками внутри сразу двух ушей. Через полчаса разыгрался ураган с сильным ливнем. Океан бушевал, ветер сорвал с домика крышу. К счастью, и мы, и машина остались невредимыми.
Интеллигент был напуган результатом этого эксперимента. Я прекрасно понимал причину его беспокойства. В разведывательном ведомстве или в другой аналогичной структуре могли обратить внимание на ураган, возникший из ничего, начать расследование, и в конце концов выйти на нас. В общем-то, так и получилось. Через две недели я случайно услышал, как начальнику тюрьмы звонил его приятель и предупреждал, что к нам с проверкой должны приехать специалисты их Министерства обороны.
Я был слугой у Интеллигента. Но стать подопытным кроликом для военных мне совсем не хотелось. И в тот же день я бежал, предварительно сняв с карточки всю наличность, а также прихватив трехмесячную выручку тюрьмы от продажи своей продукции – в итоге получилось более 500 тысяч долларов.
Я прекрасно понимал, что меня все равно найдут. Пытаться удрать за границу не стал, так как мне и там не спрятаться, а решил под конец своей свободной жизни хорошенько кутнуть. Украл документы у крепко загулявшего постояльца отеля, где провел первую ночь. Узнал, что в течение двух недель мне ничего не угрожает, так как господин, у которого я бессовестно позаимствовал документу, ежегодно в одно и то же время пребывает в двухнедельном запое.
На эти чужие документы я приобрел путевку на отдых, в это райское местечко. Завтра истекает предоставленный мне судьбой прощальный двухнедельный отпуск. Поэтому, молодой человек, уходите в свой домик так, чтобы никто не заметил, что мы встречались. А спецслужбам говорите, что вообще меня не видели. Я еще не принял решения, сдаваться мне, сопротивляться или покончить жизнь самоубийством. Перед отправкой сюда, на курорт, приобрел пистолет и даже русский автомат с большим количеством патронов. Конечно, не на свое имя. Когда имеешь деньги, у нас в стране все можешь купить инкогнито. Возможно, я просто тихо сбегу отсюда, пусть меня еще поищут. Я пока не решил, как буду действовать. Знаю одно: не хочу быть марионеткой в чужих руках. Прощайте!
Вот и весь рассказ, переведенный на русский язык Кагарлицким. А затем следовал небольшое пояснение Владимира Иосифовича. Он говорил, что на следующий день к нему действительно приходили крепкие ребята из одной серьезной конторы, интересовались соседом. Его ответу, что он вообще его не видел, кажется, поверили. По крайней мере, больше ни разу не побеспокоили. При таком раскладе я вообще стер бы запись. Почему Кагарлицкий это не сделал, а поступил ровно наоборот, отдав запись в чужие руки, я никак не могу понять. Впрочем, зачем мне понимать, ведь верно сказано, что чужая душа – потемки. А логичное объяснение такое: своему собеседнику он не поверил, решив, что это просто какой-то пьяный бред мужика, беспробудно бухающего почти две недели. Возможно, да. А может, и нет. Сотрудники серьезной конторы пустяками заниматься не будет… Похоже, Кагарлицкий все же поверил рассказу случайного собеседника, потому что сказал, что стал внимательно следить за погодой, вернее, за происходящими погодными аномалиями по всему миру.
Рассказы дяди Вали
Эти четыре рассказа достались мне в наследство от моего дальнего родственника. Я даже объяснить не могу, кем он мне приходился, настолько в этом деле ничего не понимаю: все эти кумы, сватья, золовки и прочие для меня – темный лес. Звали мы все этого родственника просто «дядя Валя», хотя звучит немного странно, имя-то, по красней мере мной, воспринимается как женское. Ну да ладно. Его жену зовут Зинаида Петровна. Дядя Валя работал в научно-исследовательском институте, руководил отделом, который потом стал отдельным малым предприятием. Зарабатывал, говорят, очень хорошо. По крайней мере, он с Зинаидой Петровной купил своим троим детям квартиры в нашем областном центре. А вот сам дядя Валя с женой жил в небольшом домике на маленьком участке, где они с удовольствием копались в земле. На участке еще стояла и часто топилась небольшая банька. Гаража не было, так как дядя Валя так и не обзавелся машиной и прав на управление автотранспортом не имел. Он помогал не только своим детям, но и всей родне. Мне, помню, на десятилетие подарил велосипед, по случаю окончания школы и поступления в вуз – мопед (они тогда в моде были). Зинаида Петровна после смерти мужа еще долго жила в нашем городке. Родственники к ней часто заглядывали, а молодые, в том числе и я, зимой снег чистили, летом огород перекапывали. Потом дети все же уговорили ее переехать к ним, в областной центр. Когда я накануне ее отъезда зашел попрощаться и поболтать, она отдала мне эти рассказы, сказав: «Делай с ними что хочешь». Были они написаны очень давно, потому как бумага, по качеству уступающая современной, привычной нам «Снегурочке» и тому подобной, была желтой. Написанные, по-моему, еще чернильной авторучкой тексты местами выцвели до бледно-коричневого цвета. Я набрал эти рассказы и безо всяких изменений предлагаю читателям. Понимаю, что они не мои, но… Зинаиде Петровне и ее сыновьям, с которыми мы по-прежнему дружим и по крайней мере пару раз в год встречаемся, я об этом сообщил. Они не возражали.
Гибель «Кор-при»
Корабль-разведчик с гордым, выбитым на всю длину вытянутого яйцевидного корпуса названием «Кор-при», что означало птицу, которая летает выше и дальше всех представителей этого рода крылатых тварей, не обладающих интеллектом расы эльверов, продолжал свой длительный полет. Он был покрыт толстым слоем специального вещества, которое не отражало излучений, известных в трех исследованных и уже колонизированных галактиках. Оно их поглощало, а умный мозг «Кор-при» анализировал полученные данные и давал экипажу рекомендации, как реагировать на эти плавающие в необозримом космосе флюиды солнц и планет, особенно на исходящие из некоторых из них искусственные сигналы, свидетельствующие, что там есть разумное начало. Это специальное вещество было нанесено не потому, что эльверы боялись прямого столкновения с представителями других рас и цивилизаций. Нет, они не сомневались в своем могуществе и превосходстве. Просто они были предусмотрительны, и не хотели, чтобы корабли-разведчики, вслед за которыми через непродолжительное время прилетят сначала военные и исследовательские суда, а затем огромные транспортники с тысячами мирных жителей, которым требовались новые земли, были обнаружены преждевременно. И такая тактика срабатывала, эльверы были всегда готовы к любому сценарию развития событий, раз за разом точно знали, что из себя представляет планета, на которой они планировали расселиться, часто потеснив, а иногда и полностью выдавив жившие в ней расы, обычно находящиеся на варварской стадии развития.
Гордая раса эльверов уже давно отказалась от искусственного сдерживания размножения, и население стремительно росло. Поэтому они отправили корабли-разведчики в уже четвертую галактику. Экипаж «Кор-при», состоящий из двух пилотов, гордился этой великой миссией. И точно так же, а может, даже больше он гордился своим кораблем. Их быстрая, хорошо вооруженная и невидимая вероятному противнику яйцеобразная машина умела очень многое. А главное, она была первой из огромного числа точно таких же галактических разведчиков. Поэтому ей дали красивое имя. На бортах остальных кораблей этого класса стояли только порядковые номера, напоминая волны бушующего океана священной родины эльверов – планеты Гу-бар.
«Кор-при» то разгонялся до скорости в сотни световых, то резко тормозил. Он совершал бесконечное множество прыжков, останавливаясь около каждой встреченной звездной системы. Если кому-нибудь пришла в голову глупая фантазия соединить их на звездной карте, то получился бы бег ку-тана, маленького зверька с планеты Гу-бар, который так стремится уходить от погони. Эти линии петляли бы под разными углами то вперед, то назад, то влево, то вправо. Но экипаж корабля, как и остальные представители гордой расы эльверов, никогда бы не стал заниматься бессмысленным делом. Все прыжки рассчитывал и учитывал умный мозг, он предлагал варианты, лучшие из которых выбирали члены экипажа.
Корабль-разведчик в очередной, наверное, тысячный раз за время выполнения миссии затормозил, подлетая к еще одной встреченной на долгом пути солнечной системе. Но экипаж никак не ощущал этого – на «Кор-при» не было перегрузок или невесомости, пилоты чувствовали себя так, словно находились на родной планете. Корабль умел читать мысли находящихся в его чреве разведчиков, если ему не запрещали этого делать на определенное время или насовсем. Запрета не было, поэтому он сказал:
– Это девятьсот восемьдесят пятая из наших остановок.
Уловив недовольство одного из членов экипажа, добавил:
– За это время обнаружено шесть пригодных к колонизации планет.
Умному мозгу корабля понадобилось совсем немного времени, чтобы проанализировать ситуацию и, привлекая внимание эльверов цветовыми всполохами внутренней обшивки, машинно-металлическим голосом сообщить:
– Солнце средней интенсивности свечения, опасных излучений для вашего организма среди них нет. На орбите солнца вращаются восемь планет. Орбита и масса третьей от светила планеты соответствует показателям родины гордых и доблестных эльверов – планеты Гу-бар. Возможна, она обитаема.
Голос, которым корабли разговаривал с экипажами, составленными из представителей только сильной половины расы, был для всех них одинаковым, специально машинно-металлическим. В далекие времена некоторые недостойные астронавты, в том числе и разведчики, пытались сделать его похожим на голос своих матерей или сестер, а то и даже на голос представителей слабой половины, с которыми они хотели продолжать свой род. Эти попытки были жестко пресечены, в ход пошли даже запреты на полеты. И правильно: не пристало эльверам, покорившим уже три галактики, демонстрировать свои чувства, отвлекаясь на всякие глупости, их разум должен быть всегда холодным и расчетливым.
Обе члена экипажа «Кор-при» сидели на мягких табуретах с одной ножкой и с высокими, доходящими до плеч, бортами, которые отделяли их от кабины. Это было не только удобно, но и функционально: борта генерировали поле, которое создавало постоянную силу тяжести.
