Девчонкам уже подарили купальники, мне – нет. Иду в переодевалку и напяливаю лёлин старый, то есть свой прошлогодний. Лямка мне так же велика, поэтому я просто завязываю его сзади узлом как придется, чтобы застежка не сильно впивалась и шурша плавками иду обратно. Купальник обтянул мою безгрудость и неприятно впился резинкой в кожу. Нет, все-таки я выросла за этот год, а плавки – нет. С купальником что-нибудь придумаю, не такой он и заношенный. Главное, что голубой и блестит.
Когда я возвращаюсь, рядом с Олькой сидит новая девочка. Я втискиваюсь между Митькой с Татой.
Похоже, ждали меня, чтобы с новенькой разом познакомиться.
– Я – Лена, – знакомится с нами Ленка.
– Митя.
– Оля.
– Тата.
– Кэт, – последней представляюсь я. – Как кот.
Тата мяукает, Олька шикает, Митька снова давится колой.
– Ты откуда? – спрашивает Олька.
– Я в доме напротив магазина живу. А так, из паселка.
– Ты отдельно приехала? – спрашивает Митька и протягивает ей красно-белую банку.
– Автобус перипутала вчира, патом вазвращалась.
Давлю смешок, Митька фирменно лыбится. У него ровные зубы и совершенно ровный ежик. Заметно, что волосы раньше были длиннее, и на лбу теперь видна белая полоска. Что-то в Мите есть. Девочка из поселка смотрит на него слишком уж по-щенячьи и тоже улыбается в ответ. Чертовы зеркальные нейроны. Как их там приглушить? Отвернуться, подумать о другом? Не выходит. Смотрю на этих двоих и мысленно женю их. Все на свадьбе улыбаются. Мозг так просто не обманешь. Вот теперь все точно познакомились.
День прозрачного купальника
и не-последнего вранья
До сих пор в толк не возьму, как с купальником могло такое случится. Одно ясно – в нем я больше в бассейне не появлюсь. А ведь я уже научилась прыгать с бортика и болтать ногами в воде так, чтобы волны на полбассейна. Но не могу же я спиной ко всем поворачиваться и ждать пока просохнет. В общем, купальник мой, оказывается просвечивается. Да так явно, что тут и Лёли не нужно, чтобы все заметили, что я выросла и… обросла. Повезло, что сегодня пасмурно, и в бассейне не так много людей, и Митька не пришел. Хотя мне и тех, что есть, хватает.
Прошло всего два дня, поэтому нам, новеньким, светлокожим и иноязычным здесь слишком много внимания. Тут уж как не уворачивайся, кто-нибудь да покажет пальцем, и теперь для этого есть дополнительный повод. В воде, конечно, не заметно, потому что бассейн как и купальник – голубой. Но не могу же я вечно плескаться, так и морщинками с ног до головы покрыться нечего делать. А я пока не готова стать одной сплошной волной. Митьке такие вещи не расскажешь, Тате тоже, хоть она мне сразу понравилась и домой мы ходим в одну сторону. Придется выкручиваться самой. Чтобы выжить есть хитрости: притворство, ложь, молчание. В «купальном» случае воспользуюсь вторым.
После последнего плавательного захода мне стало окончательно ясно, что купальник – мой враг. Он выпячил и просветил даже больше, чем раньше. Пришлось закутаться в полотенце и сидеть под зонтом, пока остальные, стряхнув с себя хлорные капли и выкрутив волосы, понеслись кататься на качелях. «Отсидка» здесь для старых и малых, поэтому я вспоминаю медицинские термины, чтобы оправдаться болезнью в своем неснимаемом махровом коконе. Дождалась. Олька идет ко мне, придется импровизировать.
– Что, замерзла?
– Нет, заболела.
– Давай я тебя разотру, – и она показывает на своих руках и ногах, как будет выглядеть манипуляция.
– Не, у меня синдром дерматитной уртикарии.
– А, ну ладно, – и Олька в своем супер-скрывающем-все, темно-синем с розовой полоской купальнике уходит обратно на кайфовую сторону бассейна.
Завтра мы едем в Венецию, а значит не придется переживать позор и притворяться синдромной. Щупаю плавки – достаточно сухие, чтобы я могла жить дальше. Верх подсох и поплотнел, ткань снова стала голубой, блестящей и глазонепроницаемый. Наполовину выпутываюсь из полотенца и так сижу, пока Тата не говорит «пошли» и мы идем в раздевалки.
Ленка сегодня в новой кепке, она даже ценник не успела срезать.
– Моя вчара улятела, фиить и все.
– Да ладно! – не верит Олька.
– Я ее на окно повесила, а потом смотрю – няма. Хозяйка сказала, што вьени фуори.
– Да не могла она далеко улететь, – снова вступает Олька.
– Ай, я ня знаю, мне новую купили.
– Как-как она сказала? – переспрашиваю я.
– Ф-у-о-р-и, – повторяет Ленка.
– Ну, пока, – говорю я, хотя мой поворот еще дальше, чем татин, а мы и до него пока не дошли.
Ускоряю шаг. Мне нужно подумать, хочу все решить быстрее, потому что лето меня ждать не будет.
Руби встречает меня на террасе.
– Сiao, com’è la pishina?36
– Нормале, – отвечаю я на понятном ей сленге и забегаю в дом.
Поднимаюсь на второй этаж и выуживаю из рюкзака «виновника» моей ложной уртикарии. Открываю окно и высовываюсь из него, типа подышать, картинно смотрю вдаль. Вижу, как Руби надевает солнечные очки и откидывает спинку садового стула назад. Теперь второй этаж дома вместе с моим окном отражаются в стеклах ее очков. Подвешиваю верх купальника на ручку открытого окна (никаких узлов, только элегантный бантик), плавки выжимаю на отлив, раскладываю там же и приглаживаю.
Мой план, конечно, держится на веревочке. Но Руби все видела, я уверена. Осталось только дождаться послезавтра, и дело в кепке. Вот так, сама того не зная, Ленка научила меня «улетательному» фокусу, который должен спасти мою честь.
Снова смотрю в даль и произношу заклинание Жана-Батиста-Эманнуэля Зорга:
«Если хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам»37.
А фоном уже потрынькивает строчка из гороскопа про склонность к обману:
«I can't change my mold, no, no, no, no, no, no»38.
Вообще-то я честная, но пока что придется кое в чем приврать. А всего-то и нужно – встать ночью и «улететь» купальник к рубиному приходу. Поэтому я ложусь спать без подушки и убираю салфетку-щиток с мигающих цифр – множу неудобства. И это срабатывает. Просыпаюсь еще до рассвета, шея ругается на меня скукоженной мышцей, подушка на тумбочке – скулит. Возвращаю ее обратно – поспи, дорогая. А сама чапаю к окну.
Купальник высох и кажется нормальным. Но я не дам себя провести. Снимаю его с окна, заворачиваю в футболку и засовываю в карман максового халата в шкафу. Готово, как не было.
Утром Руби будит меня в дорогу.
– Caterina, – говорит она и стягивает с меня одеяло.
– Нооо! – тяну его обратно, но тут же просыпаюсь и понимаю, что уже утро и Руби тут.
Она походит к окну.
– È aperto?39 – она закрывает створку и двигает туда-сюда ручку.
– Си, но закрывать, – отвечаю я и понимаю, что сейчас или… никогда мне не видать нового купальника. – Вьени фуори, – и я закрываю рот рукой в величайшем притворном изумлении.
Заворачиваюсь в одеяло и семеню к ней, щупаю отлив, словно и так непонятно, что он пустой.
– Фиить, – повторяю я ленкины звукосочетания, – туда, ветер, ууу, фуори мой купальник для пишина.
Руби вскидывает руки.
– Nooo! – она повторяет мой клич и оглядывается на комнату. Становится на коленки и смотрит под кроватью, потом снова подходит к окну и переваливается через раму, стучит по откосу, словно купальник вернется на ее призывную дробь.
– Туда, – показываю Руби на деревья, которые недавно срисовывала, – далеко-о-о.
И тут понимаю, что каким бы перышком не был купальник, перелететь террасу, дорогу, кусты и затеряться в деревьях он смог бы, только если бы Тор громыхнул своим молотом и вызвал смерч. Но деваться некуда, надо врать до конца.
Присаживаюсь на кровать.
– Но пишина.
– Ototto, – Руби садится рядом и смотрит на шкаф.
– Уно, – говорю я, – уно купальнико.
– Non piangere40, – трясет одеяльный кокон она, – Oggi Venezia!
Точно сейчас заплачу, потому что все вышло глупо, и теперь у меня официально нет вообще никакой пляжной одежки, а в бассейн по-прежнему хочется. И, кажется, Руби не собирается бежать покупать мне новый. Придется притворяться перед девчонками и Митькой, что я не купаюсь из-за своей новой физиологии, которую Руби назвала «цикло». А перед Руби бубу строить великую нелюбительницу воды. У меня будет целая неделя, чтобы найти новый купальник или прожить остаток Италии в унынии, укоряя себя на глупость и излишнее доверие к гороскопам.
День Венеции, дорожной подруги
и первой книги
Делать нечего, надо ехать в Венецию. Надеваю белые велосипедки, которые Руби подарила мне в первый день. Одна штанина короче другой, ну да ладно, сверху белую футболку, которую, видимо, Макс носил десять лет назад – обтягиваю, чтобы обязательно прикрывала попу, нечего светить несовершенным швом. И распускаю волосы, пусть левый глаз будет под челкой, и завязываю фенечку на руку. Лёля ни за что бы не разрешила – а я сделала. Теперь я готова ехать. Венеция встречай меня.
Через полтора часа автобус остановился на совершенной суше без всяких каналов вокруг. Я чуть не заплакала: где же большая вода? Ирина собрала нас в кучку у дверей автобуса.
– Венеция во-он там, – указала она рукой куда-то в голубое небо.
И мы двинулись на него. Мы с Митькой шли рядом, ну прямо как парочка. Но что делать, если я никого больше не знаю так долго, как его. Повезло, что мы последними пристроились. Ирина дала Митьке оранжевый платок.
– Ты замыкающий! – крикнула она, убегая вперед.
– Да, сэр. Ой, сэра. Или как там?
И завязал платок банданой на голове.
– Да без разницы, она не слышит уже.
Мы подождали, пока толпа оторвется от нас и зашагали в ногу. Приятно вдруг получить совершенно своего человека за тыщи километров от наших соседних дворов. Даже рассказывать никому не хочется, что мне так свезло. А то поверят и будут меня в качестве талисмана в дворовые игры брать.
– Вчера мы были в кафе, – начал Митька. – Там были все, кроме тебя.
– Кто это все?
– Все новые знакомые. Мы бесплатное мороженое ели.
– А чего за мной не пришли? И бесплатного мороженого вообще-то не бывает.
– А как это сказать им, хозяевам, что тебя не хватает? И вообще-то бывает, даже шоколадное.
– Как? Жестами, воздушными знаками.
– Я не догадался. И остальные тоже.
– Так всегда, – буркнула я.
Снова выделилась, точнее отделилась. А что вчера вечер делала я? Ах, да, обдумывала и осуществляла великий план обмана. Ничего такой вечерок, а Митька с остальными в это время в кафе морожко лопал.
– А когда снова в кафе?
– Хозяйка сказала что оggi41.
– Не хозяйка, а… как там ее зовут?
– Эрика.
– Вот значит Эрика и сказала.
– А мне и так норм.
– А мне нет. Давай договоримся и другим передай, что у ваших хозяев имена есть. Они же вам цып-цып не говорят.
– Эрика мне говорит. Только не цып-цып, а кари-кариссимо.
Я пырснула так, что сопелька вылетела из носа.
– Это значит милый-миленький!
Митька улыбнулся.
– Да, я такой, – и погладил себя по стриженным волосам.
Безводная равнина постепенно превращалась в город. Я особо ничего не знала о Венеции, кроме того, что она скоро затонет и я смогу втридорога продать фотки, которые сделаю тут.
– Мить, сфоткай меня, пока никто не видит.
– А я что не в счет?
– Ты другое.
– Что другое?
– Ты – свой.
Я сняла рюкзак и достала из него «Полароид».
– Ух ты, вот это штука.
– Моментальный результат, – и я прижала камеру к груди.
Эдик, конечно, хороший дядя, но ему, видимо, этого мало, поэтому на новый год он подарил мне этот фотик. То ли не выдержал моих уговоров, то ли действительно порадовать захотел и стать моим супергероем, раз папы нет. Не важно. Главное, что я разбогатею, когда Венеция затонет.
– Первый кадр пробный, – объяснила я Митьке и сфоткала асфальт с кусочком разметки.
Снимок вылез с жужжанием.
– Держи, – подала я его Митьке, – и смотри на волшебство.
На черном квадратике начали проступать очертания желтой полоски.
– А теперь меня.
Я оглянулась. Ракурс был не очень. Кажется, что в домах только начали капремонт. На одном висели строительные леса, другой – слишком серый, даже на июльском солнце. Ладно, какая уж есть, эта Венеция. Все равно недолго осталось. Я подняла руку вверх и сложила из пальцев латинскую «V». Митька поднял камеру и сразу прокричал «три».
– Ура! – вместо спасибо сказала я и спрятала еще не проявившейся снимок в рюкзак.
– …оненко, …равина! – наши исковерканные фамилии иринимым громкоговорящим голосом врезались в нас.
