Ольга Арнольд
Cезон любви на дельфиньем озере
Всем тем, кто начинал много лет назад работать с дельфинами еще в Казачьей Бухте, на Карадаге, в Батуми и в наших дельфинариях.
Предуведомление от автора
Не надо искать среди реальных сотрудников наших дельфинариев героев этой книги – мои персонажи ни на кого конкретно не похожи, так же как в дельфинарии на черноморском побережье Кавказа никогда не было преступлений и преступников на Большом и Малом Утришах – и тем, кто сейчас работает (и никогда, надеюсь, и не будет). Но это не умаляет моей любви ко всем тем, кто посвятил свою жизнь изучению и дрессировке морских животных, о ком я думала, когда я писала этот роман. А вот что касается моих четвероногих, ластоногих и разных других хвостатых действующих лиц – то все они существовали на самом деле, и я надеюсь, что я верно отразила их характеры.
Действие книги происходит в середине восьмидесятых годов, но любовь к животным, как и любовь вообще – вечны.
Прошло много лет, и сейчас многие считают, что содержание в дельфинариях таких умных зверей – большой грех. Времена меняются, и вместе с ними меняются и взгляды на то, как надо изучать животных, однако теперь ученые, проводя свои исследования, опираются на труды предшественников. Не надо забывать, что раньше не было фото и видеокамер, как и компьютеров, зоологи еще сто лет назад не расставались с ружьем, а профессия таксидермиста была редкой и почетной. Так что не надо укорять автора за то, что он пишет о замечательных дельфинах, которые участвовали в экспериментах на биостанции. В конце концов, если бы не работы биологов прошлых лет, мы бы не узнали, что они такие умные!
Действующие лица
Татьяна Чернецова, тренер морских млекопитающих
Ника Лисина и Вика Ройтман, ее подруги
Обитатели биостанции
Тахир Рахманов, организатор и руководитель биостанции и дельфинария
Максим Сибирцев, начальник биостанции
Эмилия, его жена, научный сотрудник
Ванда Кричевская, тетушка Татьяны, научный сотрудник
Лапин, профессор
Никита Вертоградов, тренер
Инна Вертоградова, его жена, научный сотрудник
Галина Ромашова, ветеринар
Виталий Панков, «профессор, который крысу дрессирует»
Феликс Кустов, ихтиолог
Слава Отколенко, молодой ученый
Дима, аспирант-зоолог
Миша Гнеденко, научный сотрудник
Гера Котин, научный сотрудник
Анна Николаевна Сверчкова, противная дама
Елена Аркадьевна, хозлаборант
Витя, техник
Алекс, инженер-фотооператор
Гриша, рабочий из местных
Тимофей Кузьмич, шофер
Сезонные рабочие:
Вадик и Гоша, студенты-физики
Саша Алешкин (Саша-тощий), студент
Саша Ивановский (Саша Толстый), лаборант
Матвей-Мэтью, «Нарцисс»
Люба, генеральская дочь
Ляля Блинкина, лаборант
Обитатели озера:
Сергей Чернецов, бывший муж Татьяны
Андрей Малютин, старший тренер
Николай Антонов, тренер
Боря, стажер
Лиза Воронова, девушка с прозрачными глазами
Игорь и Женя, актеры
Дети:
Китти Вертоградова, 11 лет
Артем Ромашев, 13 лет
Яна Сибирцева, 5 лет
Нечеловеческие персонажи:
Тошка (сэр Энтони), лабрадор
Ася, дельфин
Фифа, Тоник, Тишка, Мишуня – дельфины
Даша, фокстерьер
Аня-Маня, калан
Гаврюша и Ромашка, сивучи
Капрал и Ласочка, морские котики
1. Смерть на озере
Если бы я верила в роковые предзнаменования, я бы ни за что в тот год не поехала в Ашуко. За неделю до моего предполагаемого приезда в километре от дельфинария нашли труп некого полковника, который отдыхал в соседнем поселке, снимая комнату у местной жительницы бабы Нины. Что он делал в такой дали от известных курортов и цивилизации? Очевидно, его привлекла именно эта дикость, пустынные пляжи и прозрачная вода. Эта же дикость его и погубила – к тому времени, как его тело нашли на прибрежных камнях, он был мертв уже несколько часов. Он все еще был в водолазном снаряжении,с аквалангом за плечами; потом мальчишки нашли неподалеку его гарпунное ружье. Отчего умер этот любитель подводной охоты: то ли с сердцем стало плохо, то ли в акваланге была какая-то неисправность – так и не узнали. После этого Тахир Рахманов, организатор и руководитель всех наших дельфинариев, распорядился проверить все наше подводное оборудование и ни в коем случае не подпускать к аквалангам любителей.
Но я не верила (и не верю) в предзнаменования и поехала в Ашуко, а распоряжение Тахира меня не касалось – я не любительница, а мастер спорта международного класса по подводному плаванию, и с аквалангом умею обращаться так же хорошо, как повариха со своей поварешкой. Собственно говоря, меня все уговаривали провести в тот год отпуск в дельфинарии: и мои подруги Вика и Ника, и моя тетушка Ванда. Впрочем, Ванда приглашает меня приезжать в Ашуко каждый полевой сезон, но на этот раз она была особенно настойчива: у постоянного инженера-подводника ее группы было острое воспаление среднего уха (это профессиональная болезнь водолазов), и запланированный на июль эксперимент был на грани срыва. Разговаривая со мной в Москве перед своим отъездом на юг, она драматическим тоном добавила:
– Не бойся, Татьяна, Его там не будет: тренеры демонстрационного дельфинария считают ниже своего достоинства преодолевать своими ногами те три километра, что отделяют Дельфинье озеро от нашего лагеря.
Под местоимением "Он" она имела в виду моего бывшего мужа Сергея, с которым я рассталась шесть лет назад; только такая романтичная натура, как моя тетушка, могла подумать, что это меня сейчас волнует, хотя когда-то именно из-за развода я резко переменила свою жизнь и нашла себе работу, абсолютно не связанную ни с морем, ни с водными млекопитающими, ни с их тренерами.
И вот в теплый июньский день мы с девочками встретились в аэропорту Внуково. Рейс, как это обычно бывает, откладывался, и мы расположились со своими вещами в каком-то закутке. Сумок и баулов у всех набралось немало, я, например, везла с собой свой любимый гидрокостюм "Калипсо" – единственный, в котором я чувствую себя в воде если не как рыба, то более или менее свободно. В таких костюмах ныряли члены команды Кусто, а наш «Нептун» сделан из негнущейся резины (или чего-то в этом роде) и в нем ощущаешь себя, как в жестком футляре. Мое внимание привлекла закрытая плетеной крышкой корзинка, которая вдруг начала подпрыгивать. Я протерла глаза, решив, что это зрительная галлюцинация, но тут Вика, заметив выражение моей физиономии, расхохоталась:
– Да, Таня, она действительно скачет! Эту корзинку мне передали сегодня утром для ребят с Озера: они заказали черную кошку, и вот я ее и везу, и притом беременную!
Мы с Никой тоже засмеялись, и все втроем хохотали долго и с наслаждением, и не только из-за прыгавшей корзинки, но и просто так: потому что мы предвкушали месяц, полностью лишенный обычных московских хлопот, месяц, проведенный в великолепной компании, мы снова почувствовали себя такими же молодыми и беззаботными, какими мы были десять лет назад, когда познакомились в том же самом Ашуко. С тех пор все трое мы успели выйти замуж и развестись (Ника – даже не один, а два раза); Вика воспитывает сына, а Ника – дочку. Но это не мешает нам относиться друг к другу точно так же, как в то жаркое лето, когда я встретилась с ними на скалистом берегу Ашуко и мы понравились друг другу с первого взгляда, что для женщин – явление совершенно необыкновенное.
Впрочем, Ника и Вика дружили еще раньше, с первого курса. Когда мы познакомились, они были еще студентками-медичками и приехали в экспедицию работать поварихами, я же тогда занимала важный пост и могла бы задрать нос, но не задрала – я работала в дельфинарии тренером; это и сейчас редкая профессия, но тогда тренеров, работавших с дельфинами, в стране считали на единицы, а уж женщин среди них почти не было. И вот, хотя прошло уже десять лет, все вернулось на круги своя – Вика, теперь врач-психиатр, и Ника, невропатолог, едут на биостанцию колдовать на кухне, а я снова буду тренировать дельфинов.
Наверное, мы постарели, но я этого не чувствую: наоборот, мне кажется, что с возрастом мы похорошели. Ника в юности была просто красивой, теперь же ее красота приобрела какую-то особую утонченность и изысканность. Вика, миниатюрная, кругленькая, круглолицая, со сверкающими темно-карими глазами за стеклами очков, которые все равно не могли оптически уменьшить их громадность (индусы говорят о таких очах; "глаза коровы", и это считается высшим комплиментом), просто расцвела; она никогда не могла бы считаться красавицей, но сейчас она так и искрилась обаянием и остроумием. Я считаю, что для этого ей просто надо было расстаться с идиотом-супругом, но вслух этого не высказываю. Что же касается меня – хоть себя хвалить неудобно, но все же скажу, что все последние годы я боролась с лишней мышечной массой – наследством моего спортивного прошлого – и победила в этой борьбе. Теперь я здорово постройнела и выгляжу как женщина, а не как член сборной команды по плаванию; вот только плечи остались у меня чересчур широкими, но с этим уже ничего не поделаешь.
Так что в тот день мы все трое были в великолепном настроении, и никакие дурные предзнаменования нас не мучили; если у нас и были какие-то предчувствия, то это было – ожидание любви; дельфинарий всегда для нас окружала атмосфера влюбленности, и мы трое познакомились со своими будущими (первыми) мужьями именно там. И сейчас мы подспудно были готовы снова влюбиться – пусть на месяц, пусть не очень серьезно, но все-таки влюбиться и помнить об этих мгновениях счастья потом, в серой московской жизни.
… Наконец, объявили наш рейс, и мы пошли на контроль, опасливо закрывая корзинку с кошкой чемоданами. Нам в тот день повезло: самолет задержался всего лишь на час, и в аэропорту Анапы нас уже ждал наш экспедиционный "уазик", который без приключений доставил нас на место. Впрочем, "без приключений" – это в нашем понимании; то есть у машины не отказали тормоза, мы не застряли на каком-нибудь особо крутом подъеме и не сорвались в пропасть. Ехать на тряском "уазике" по горной дороге, засыпанной камнями после оползней и размытой ливнями (грейдерщик помер, сообщил нам шофер, и трассу в этом году никто не чистил), большая часть которой к тому же проходит по краю обрыва, да еще по тридцатиградусной жаре – удовольствие не из самых приятных. Когда мы прибыли наконец на место, я чувствовала себя так, как будто кто-то пытался сделать из меня яичницу-болтушку. Представляю, какие ощущения испытывала во время переезда несчастная кошка!
Первым, кого я встретила, когда с трудом сползла с подножки "уазика", был мой старинный приятель Никита Вертоградов, работавший в дельфинарии тренером. Он радостно "принял меня в свои объятия" и, целуя, так крепко притиснул к своей широкой груди, что сломались висевшие у меня на шее солнечные очки на цепочке. Дорогие американские очки, сувенир на память от уехавшей за рубеж подруги! Правое стекло пошлотрещинами, левая дужка отскочила… Они теперь годились только в мусор. Завидев жену Никиты Инну, я, едва успев поздороваться, принялась жаловаться ей на мужа. Но она почему-то мне не посочувствовала – пропустив мимо ушей рассказ о безвозвратной утрате, она, всплеснув руками, возмущенно заявила:
– Как!? И тебя он тоже обнимал и целовал?
Поварих тоже встретили с распростертыми объятиями – как всегда и даже более радостно, чем всегда. Выяснилось, что в этом году по совершенно необъяснимым причинам на наших работниц горячего цеха одновременно набросились всевозможные напасти; девушки, которых должны были сменить мои подруги, уехали раньше – у одной муж в Москве сломал ногу, а вторая сама здесь разболелась. Вторую смену поварих, двух девчонок-студенток, с позором изгнали: мало того, что они готовили совершенно несъедобно, но они еще умудрились сварить суп из непотрошенной курицы! Оказывается, они пребывали в полной уверенности, что куры бегают под ногами уже готовые для котла. Если учесть, что из одной синюшной и с таким трудом добытой курицы предполагалось приготовить полный обед на двадцать пять человек (курицу сначала варят, потом вынимают из бульона и режут на множество мелких кусочков, которые смешивают с рисом – получается так называемый "куриный плов"), то можно себе представить, насколько оголодали обитатели биостанции! В последние два дня перед нашим приездом кашеварил один из сезонных рабочих, студент Саша-тощий, проклиная свой длинный язык – он неосторожно кому-то сболтнул, что в армии служил поваром.
Вика и Ника, войдя в положение, тотчас благородно проследовали на кухню, а кошку поручили мне. Я успела только забросить свои вещички в домик Ванды, облобызаться с Тошкой, черным красавцем-лабрадором моей тетушки (и с ней самой, разумеется, тоже), окунуться в море – и отправилась на Озеро.
Тут я совершила крупную ошибку. Я по природе своей не кошатница, а собачница. Если я иду по улице, то ни одна овчарка или сенбернар не пройдут мимо – нет, им обязательно надо подойти ко мне, положить передние лапы мне на плечи и облизать лицо – особенно если я в черном пальто, к которому замечательно прилипает собачья шерсть. Зато представители кошачьего племени меня не очень-то жалуют, и эта неприязнь взаимна. Я кошек не понимаю. Это была величайшая самонадеянность с моей стороны – вынуть кошку из корзинки, а саму корзинку бросить в лагере в полной уверенности, что незнакомая мурка, самым жестоким образом оторванная от дома, будет спокойно сидеть у меня на плече или на руках весь трехкилометровый путь до озера.
Биологическая станция Академии наук расположена на самом берегу моря в расщелине между покрытыми скудной, но зато крайне ценной и редкой, по словам наших ботаников, растительностью, горами. Тут, например, растет туполистная фисташка, или ложный бакаут, вымерший уже почти всюду; это мощные раскидистые деревья с плодами в виде миниатюрных орешков, которые облюбовали симпатичные сони. Сам же лагерь со всех сторон защищен кустарником, у которого много названий, но мне больше всего нравилось прозвище, не вошедшее ни в какие определители: держиморда; может, оно и не слишком благозвучно, но очень точно определяет его характер: попав в заросли держиморды, самостоятельно выбраться из них было невозможно – разве что с огромными потерями для одежды и собственной кожи. Другие, более научные названия этого растения – держидерево или "христовы страсти"; они тоже отдают должное его загнутым назад огромным колючкам.
Горы здесь не слишком высоки, но склоны их со стороны моря подвержены частым оползням, и проложенные чуть ли не по самому краю обрыва дороги настолько отличаются от цивилизованных серпантинов (местами по ним проехать может только вездеход), что это достаточно надежно защищает и сам дельфинарий, и реликтовые леса от слишком назойливых визитеров. К тому же непрошеных гостей настойчиво отлавливали пограничники, особенно в сумерках, в погранзону можно было попасть только по пропускам.
В трех километрах от биостанции находится соленое озеро, на котором был построен дельфинарий для публики, с трибунами и причалом, к которым приставали катера из Анапы, Геленджика и Новороссийска, привозившие зрителей. От биостанции до "Дельфиньего озера" (так называлось это заведение) можно было добраться двумя путями: по верхней дороге, проходившую по горам мимо погранзаставы, и нижним – по самому берегу моря; внизу приходилось прыгать с камня на камень, и пройти, не замочив ног и не набив себе синяки, было затруднительно. К тому же узкая полоска берега проходила под крутыми скалистыми обрывами, и всегда сохранялась опасность камнепадов. Надо ли говорить, что я выбрала именно этот путь?
Впрочем, я бы добралась до озера вполне благополучно, если бы не кошка. Она совершенно озверела. Как только мы с ней дошли до кромки моря и она его увидела и услышала, то принялась выть – да, другого слова я и не подберу! Это было никак не мяуканье и не мурлыканье. Мне надо было бы сразу же повернуть назад и взять корзинку, но я же упрямая! И я храбро отправилась вперед. Кошка отчаянно царапалась и вырывалась; когда она попыталась кусаться, я от неожиданности ее выпустила. Она тут же шарахнулась подальше от пугавшего ее моря и попыталась взобраться вверх по обрыву, но это ей, по счастью, не удалось. Когда она соскользнула со скалы вниз, я хотела снова взять ее на руки, но не тут-то было! И тогда я отправилась вперед, а черное насмерть перепуганное создание пошло за мной, отчаянно, во весь голос, мяукая. И так мы с ней и шли: то я несла ее на руках, пока могла терпеть ее когти, то она брела за мной под самым обрывом, то я снимала ее с очередной отвесной скалы, опасаясь, как бы она не вызвала камнепад. Она не обратила внимание даже на стрижей, тучами носившимися над нами, непрошеными визитерами, когда мы забрели в их царство – мы проходили под сплошь изрытой норками стеной из песчаника. До озера мы дошли не за сорок пять минут, как обычно, а через полтора часа; первым, кто встретил нас, был мой бывший супруг.
Убедившись, что мы уже на месте, я отпустила кошку, она черной стрелой понеслась куда-то за домики, по направлению к лесу, и мы только ее и видели. Так как на этом ее роль в нашем повествовании заканчивается, скажу только, что в течение ближайших трех месяцев и ее, и ее вскоре появившихся на свет котят наблюдали с расстояния не меньше ста метров, а к еде, которую ей оставляли за хозблоком, она подходила только ночью; очевидно, за это путешествие она настолько разочаровалась людях, что предпочла своих детей воспитать дикарями.
Сергей подошел ко мне и, видно, хотел что-то сказать, но только присвистнул, увидев мои окровавленные руки и грудь. Поэтому он произнес только:
– Привет! – и отвел меня в радиорубку над пустыми трибунами, где была аптечка; в рубке тоже никого не было.
Первые мгновения нашей встречи прошли как-то скомкано; да и что тут скажешь, в ситуации, когда он протирал мои царапины ваткой, смоченной в перекиси, а потом мазал их йодом, а я еле удерживалась, чтобы не вскрикнуть вслух? У нас с Сергеем были очень странные отношения: вместе с ним жить было невыносимо, но стоило только ему увидать меня после длительной разлуки, как он, казалось, вспыхивал такой же пламенной страстью, как и в начале нашего романа.
Обработав мои раны, он принялся меня целовать. Я не сопротивлялась, не желая его обидеть, к тому же знала, что мое сопротивление только его разожжет. Когда же его поцелуи стали чересчур настойчивыми, то, мягко отстранясь, я напомнила ему, что мы здесь не одни. Как ни странно, но оказалось, что на всем "Дельфиньем озере" мы были именно одни – не считая, конечно, зверей!
– Не бойся, Татьяна, часть ребят уехала в Новороссийск с последним катером, и они вернутся только завтра утром, к первому представлению, а остальные ушли в гости на базу. Я дежурный.
Я отошла и села на трибуну, предприняв отвлекающий маневр:
– Слушай, а попить у тебя не найдется? Я, кажется, потеряла много крови!
– В таком случае надо это восполнить не водой, а шампанским! – и он схватил меня за руку и потащил вниз; я еле успевала перепрыгивать со ступеньки на ступеньку, для него же это было привычное дело. Я боялась, что он поведет меня к себе в домик, который вместе со скромными жилищами других тренеров располагался за озером у границы леса; там мне трудно было бы с ним справиться. Но мы дошли всего лишь до близлежащего вагончика – тренерской, где оказался холодильник. Он вынул оттуда бутылку полусухого "Абрау-Дюрсо":
– Твое любимое! И к тому же с настоящей пробкой!
Да, давно я не пила всамделишное "Абрау-Дюрсо" – чуть ли не с самого нашего развода! В те годы, когда в магазинах стояло только ординарное "Советское шампанское", марочное "Абрау" можно было достать лишь в Новороссийске – или в самом Абрау-Дюрсо. Как ни странно, именно Абрау-Дюрсо был ближайшим к дельфинарию населенным пунктом – до него было всего двадцать три километра по горному серпантину, – если не считать, конечно, захудалого вымирающего поселка Ашуко, жизнь которого теплилась вокруг рыбозавода; но рыбы в Черном море стало меньше, рыбозавод простаивал, а местные жители потихоньку спивались.
Задумавшись, я не услышала его следующего вопроса, и ему пришлось его повторить:
– Есть хочешь?
Еще бы я не хотела! Из дома я выехала рано утром, в самолете мы не ели, и за весь день у меня не было во рту ни крошки!
Из холодильника на свет божий были извлечены две банки консервов: тушенка и камбала в томате. Тренеры "Дельфиньего озера" – народ привилегированный, на биостанции одна банка тушенки полагалась на пять человек – и то через день.Конечно, можно купить ее за свой счет и тащить на себе, но где ж ее достанешь?
Где-то за электроплиткой Сергей отыскал пакет с хлебом, только слегка заплесневелым. В тренерской был почти такой же беспорядок, как всегда на моей памяти, но в кухонном уголке чувствовалась женская рука: не было крошек, пустых банок, посуда вымыта, приборы аккуратно сложены.
– Никак у вас на хозяйстве женщина? – спросила я.
– Да, тут была Ирина, жена Малютина, она нам готовила, но два дня назад она уехала с детьми в Москву.
Я его слишком хорошо знала, чтобы не понять, что он чего-то недоговаривает. К тому же за двое суток местные мужчины обросли бы мусором! Если в его жизни появилась постоянная женщина, это очень хорошо для меня – может быть, мы с ним действительно могли бы стать друзьями.
Он открывал банки и накрывал на стол, а я любовалась его ловкими экономными движениями. Сергей не был красив в общепринятом смысле, но женщины всегда вились вокруг него роем – настолько их покоряла его гибкая стройная фигура и обаятельная улыбка. Когда он стоял на помосте и управлял своими котиками, послушно выполнявшими его почти незаметные глазу и уху команды, то был просто неотразим. Нередко девице достаточно было посмотреть представление, чтобы после него сразу упасть в его объятия. Но когда мы с ним познакомились, он только начинал свою карьеру и был гораздо скромнее. Меня он поразил и завоевал, скорее всего, своей необычностью. "Правополушарный" – так называла его Вика; как и почти всякий человек, у которого необычайно развито образное мышление, он был левшой. Он жил не разумом, но чувством; он чувствовал животных, чувствовал людей. Он был прирожденным, изумительным дрессировщиком; казалось, между ним и зверями устанавливается какая-то невидимая связь. Не рассуждая и не вникая в смысл, он мог прочувствовать красоту стихотворения; когда он слушал любимую музыку, то уносился куда-то вдаль, за облака, а потом рассказывал мне, как он летал где-то в космосе и ощущал всем своим нутром гармонию мироздания. Он пытался описать мне те фантастические картины, которые там видел, но я, со своей приземленностью, могла понять только, что это что-то вроде холстов Кандинского. Его чуть ли не сверхъестественные способности чувственного восприятия мира вполне компенсировали недостаток образования (он закончил всего лишь десять классов).
Пока мы были просто влюбленными, это все было прекрасно. Трудности начались позже, когда мы стали жить вместе. Сергей, как выяснилось сразу же после свадьбы, принадлежал к той породе людей, для которой ценность имеет лишь то, чего надо добиваться; получив меня в свое распоряжение, он немедленно потерял ко мне всякий интерес. Он мог не спать со мной неделями – ему это не было нужно, зато, внезапно проникшись страстью, он требовал, чтобы я принадлежала ему чуть ли не у всех на виду. В течение дня у него много раз могло совершенно беспричинно измениться настроение, и он часто кричал на меня безо всякой причины. К тому же, когда у него было слишком хорошее или слишком плохое настроение, он нередко прибегал к допингу в виде алкоголя, а так как он был человеком крайностей, то под кайфом я видела его часто. Словом, Сергей оказался законченным психопатом.
Я очень быстро поняла, что нам придется расстаться, но медлила с окончательным решением. В свои хорошие минуты он был так обаятелен! Доконало меня то, что он принялся меня дрессировать, точно так же, как дрессировал своих морских львов. Если бы еще он занимался этим делом наедине со мной – но он предпочитал вырабатывать у меня условные рефлексы на публике. Это было ужасно! Тем же самым уверенным тоном, что и на представлении, теми же самыми отточенными жестами он отсылал меня на кухню – при гостях, наших же тренерах, которые, между прочим, куда в большей степени были моими друзьями, нежели его. То ли он таким образом вымещал на мне свои комплексы, то ли таково было его представление о роли жены, я так и не поняла, да это меня уже и не интересовало. В это же время я узнала о том, что он мне изменяет – от случая к случаю, с малознакомыми девицами. Это, конечно было несерьезно, и не был он сексуально озабочен, секс вообще у него всегда стоял далеко не на первом месте – более всего на свете он стремился к признанию и славе. Просто эти девицы им восхищались, а я уже нет. Я ушла.
Я ушла… Как это просто сказать и как трудно это было на самом деле выполнить! Какие сцены он мне устраивал, через какие скандалы нам пришлось пройти! Он совершенно искренне не понимал, почему я хочу с ним расстаться – ведь мы же любим друг друга! Потом он решил, что я ухожу не в пустое пространство, а к кому-то другому, и замучил меня ревностью. Никаких девиц уже не было и в помине – я была единственная, замечательная, неподражаемая. Много раз он грозил мне покончить с собой – и один раз даже пытался это сделать: наглотался успокоительных таблеток, которые достал по украденному у Вики рецепту. Правда, обошлось без скорой помощи и Склифа- я справилась с ним сама. В тот вечер я появилась дома раньше, чем он рассчитывал (а может быть, именно тогда, когда он рассчитывал), и он еще не успел заснуть как следует. Проконсультировавшись по телефону с Никой (сначала я позвонила Вике, которой чаще приходилось иметь дело с подобными случаями, но той не было дома), я хорошенько его потрясла за плечи, вызвала у него рвоту, влив в него чуть ли не насильно два литра соленой воды, а затем, отхлестав его по щекам, отпаивала всю ночь напролет кофе, не давая ему уснуть. Периодически еще я отпускала ему пощечины – уже не потому, что боялась, что он уснет и не проснется, а для успокоения собственных нервов.
Этим поступком Сергей достиг совсем не того, чего добивался: на следующий же день, когда я поняла, что он вне опасности, я собрала свои вещи и уехала к бабушке на противоположный конец Москвы. Он приехал ко мне чуть ли не в тот же вечер и умолял вернуться, но вынужден был убраться не солоно хлебавши: я не пустила его дальше кухни бабушкиной однокомнатной квартиры в хрущебе. До развода он еще здорово потрепал мне нервы, и если бы у меня была чуть хуже память, я бы, возможно, и помирилась с ним – так он был убедителен в своих заверениях, что отныне между нами все пойдет хорошо. Но память у меня прекрасная, на характер я тоже не жалуюсь (на него скорее жалуются окружающие), и я не сдалась, несмотря ни на его мольбы, ни на свои собственные предательские чувства – разумом я прекрасно понимала всю бесперспективность нашей дальнейшей совместной жизни, но никак не могла побороть свою несчастную к нему склонность. Тем не менее я настояла на разводе.
Сразу же после того, как мы разошлись, я ушла из дельфинария: работать рядом с Сергеем казалось мне немыслимым. Слава Богу, у меня был большой выбор того, чем можно заняться: в ранней юности я была не просто профессиональной спортсменкой, но и умудрилась поступить в институт. Уже бросив большой спорт, я получила высшее образование, причем очень неплохое – ведь я закончила Ленинградский институт физкультуры имени Лесгафта, а не какой-нибудь заштатный вуз с детсадовской программой для членов сборных команд. Поэтому, кроме того, как обращаться с аквалангом, я умела кое-что еще. Я могла бы работать учителем физкультуры (на что никогда бы в жизни не согласилась) или тренером по плаванию – и в течение полугода я действительно учила плавать детишек в спортивной школе. Но у меня была еще одна специальность, и я остановилась в конце концов именно на ней. Факультативно в институте нас обучали массажу, и мне это занятие пришлось по душе – и по рукам. У меня очень сильные, хоть и небольшие, кисти и чувствительные пальцы, так что я стала профессиональной массажисткой и не жалею об этом. Сначала я занималась спортивным массажем, но вот уже четыре года я работаю в специализированной физиотерапевтической клинике, и ставить на ноги пациентов мне нравится. Меньше, конечно, чем работать в дельфинарии, но дельфины – это экзотика, а больные – обычная жизнь.
И вот после такого большого перерыва – целых шесть лет! – я снова в Ашуко. И вроде бы ничего не изменилось. Точно так же море подмывает скалы, теми же влюбленными глазами смотрит на меня мой Сережа, откидывая небрежным жестом со лба прядь черных влажных волос. Только на соленом озере – теперь официально Дельфиньем – вместо армейских палаток стоят домики, а вместо деревянных скамеек для публики построены настоящие трибуны, ряды цементных высоких ступеней с деревянными сидениями поднимаются амфитеатром.
Сергей достал откуда-то хрустальные бокалы – настоящий хрусталь. который так не гармонировал с консервными банками и разложенными на старой газете ломтями хлеба, – извлек из холодильника пару помидоров и несколько персиков, открыл бутылку – тихо, почти без хлопка – и разлил дымящееся "Абрау-Дюрсо".
– За нас, Татьяна!
С ним это всегда так – "За нас". Все эти шесть лет он уговаривал меня к нему возвратиться. Совершенно неважно, что у него за этот период перебывало множество баб, что у коллеги из другого дельфинария он отбил жену, что не раз до меня доходили слухи, что он собирается жениться… Как только он видит меня, то вспоминает, что я – это та вещь, которая ему когда-то принадлежала, а теперь нет. Как ему хочется меня вернуть!
И все эти шесть лет он периодически ко мне наведывался. Чего греха скрывать – первые два года я порой принимала его не просто по-дружески, но куда более любезно. А потом у меня появился другой. Неважно, кем он был – его все равно уже давно нет в моей жизни. Суть состоит в том, что однажды Сергей приехал с юга и, даже не позвонив, заявился ко мне (бабушка к тому времени уже умерла). Что с ним было, когда он застал меня с мужчиной в весьма недвусмысленной ситуации! Я думала, что он просто сорвется с катушек и убьет кого-нибудь из нас троих – скорее всего, себя. Но, хотя он и говорил тогда о самоубийстве, ничего с собой так и не сделал – просто ушел в запой. Сколько ласковых слов в свой адрес я услышала тогда от его мамаши по телефону! После этого он приходил ко мне реже, а я, в свою очередь, держалась с ним осторожнее. Но это дела не меняло – он все равно каждый раз говорил о своей великой любви ко мне, а я научилась относиться к этим его разглагольствованиям безразлично.
Мы чокнулись и выпили. Это действительно было очень хорошее шампанское; у меня от него немедленно закружилась голова. Долгий перелет, тряская горная дорога, жара – все это привело к тому, что я ощутила легкое опьянение с первого же бокала. У Сергея глаза стали какими-то стеклянными, как будто ему было трудно сфокусировать взор; я удивилась – что такое для здорового мужика капелька шампанского? Впрочем, когда мы допили первую бутылку, Сережа притащил откуда-то из домиков еще одну, не такую красивую; содержимое ее оказалось более теплым, но я была уже в таком состоянии, что мне нравилось все.
Поговорив немного о том, как чудесно, что я приехала, и как он рад меня видеть, и предложив мне вообще переселиться на озеро, Сергей сел на своего любимого конька – он завел речь о себе: о том, какой он изумительный дрессировщик, как слушаются его звери, как трудно им сейчас работать… Работать им было действительно трудно: "Дельфинье озеро" давало по три представления в день, а иной раз и по пять, выходными служили те благословенные для тренеров дни, когда волнение на море достигало критической отметки, и катера не ходили. Я подыгрывала ему: когда видишься с бывшим мужем так редко, можно и сыграть в его игру; к тому же он действительно великолепно работал с животными, и я ему об этом сказала:
– Я тебя совсем недавно видела по телевизору, в "Мире животных" у Дроздова… Этот трюк с двумя котиками и двумя шарами тебе особенно удался – я с ничем подобным никогда не сталкивалась. Но я не знала, что ты работаешь и с дельфинами тоже.
– Просто заменял Антонова. Котики у меня чудные – что Ласочка, что Капрал… А что ты скажешь про сивучей?
Про сивучей я ничего особенного сказать не могла, потому что давно их не видела, поэтому просто промямлила:
– Знаешь, они какие-то громоздкие…
– Да, Гаврюша вымахал будь здоров… Ты знаешь, я его боюсь: у него сейчас настает пора любви. Каждый раз, когда я вхожу в его вольер, у меня такое чувство, что он вот-вот на меня бросится – кинется защищать свою самку, Ромашку. В сезон спаривания, когда нет самцов своего вида, он и человека рассматривает как соперника, – и в подтверждение своих слов Сережа вскочил и потащил меня смотреть его сивучей, причем он уже собирался садиться в лодку и плыть вместе со мной к их загону, но я его вовремя остановила. Если его когда-нибудь и кусали звери (правда, несильно), то исключительно тогда, когда он лез к ним в нетрезвом виде.
Соленое озеро – часть залива, которая естественным образом давным-давно отделилась от моря – было разгорожено решетками на отдельные сектора, так что котики помещались в своем вольере, сивучи – в своем. Основная акватория была отдана дельфинам, хотя несколько недавно отловленных и еще неприрученных зверей содержалось в дальней части озера, отделенной рыбачьей сеткой. Мы прошлись вдоль трибун, полюбовались на животных; он представлял их мне, как будто знакомил с гостями на приеме:
– А это Ласочка… Ласочка, поздоровайся с Таней. Молодец, умница! А ты почему отвернулся, Капрал? Ай-яяй, как не стыдно!
Сивучи встретили нас неприветливо, могучий самец недовольно зарычал, и я вполне поняла опасения Сергея.
Потом я умудрились увести Сергея снова в тренерскую. Хотя мы выпили совсем немного – по его масштабам, конечно, – тем не менее речь у него стала какая-то смазанная, глаза блестели.
Мы пили уже чай, когда разговор снова перешел на опасности, подстерегающие дрессировщиков.
– Вот ты, Таня, не смогла справиться с одной несчастной кошкой. Кошка, конечно, тоже дикий зверь, но с морскими львами ее не сравнить. Котики тоже хороши – недавно один кот – с ним работали ученые – покусал Антонова за пятки.
Я помнила эту историю. Антонов уже вылезал из бассейна, когда особо стервозная самка морского котика молнией промчалась от помоста, где она лежала, до бортика, и вцепилась ему в щиколотку. Антонову еще повезло – сухожилие не было прокушено, только задеты нервные окончания. У котиков очень острые зубы, особенно клыки, которые не слишком велики, но зато идеально приспособлены для того хищного образа жизни, который они ведут в естественных условиях, где добычей им служат отнюдь не их собственные тренеры.
– Людей совсем не боится, сволочь, – продолжал Сергей, – а кусаться – пожалуйста! И получает от этого удовольствие, это у нее на морде было написано. Так вот, Антонов приехал в Москву, а в институте разнарядка на овощную базу; его туда посылают, а он говорит – не могу, меня кот покусал. И что же, как ты думаешь, сказал ему деятель из месткома? Не мог, мол, придумать что-то получше, хоть бы сказал, что собака покусала, а то – кот!
Мы посмеялись, но Сергей уже зациклился на этой теме, и как я не пыталась перевести разговор на другое, он неизменно возвращался к его грозным подопечным. Он рассказал мне про сивуча Тома, который вцепился в плечо своего дрессировщика, который работал с ним несколько лет, и потащил его на дно – хорошо, рядом были люди и отобрали у него артиста, которого потом пришлось откачивать и зашивать.
– Я столько лет каждый день вхожу в вольер, но до сих пор отделывался одними царапинами. Когда-нибудь настанет и моя очередь, и может быть, очень скоро. Может быть, завтра. Перед публикой я держусь – кум королю, но в глубине души я боюсь…Понимаешь, Татьяна – боюсь!
Я прекрасно понимала, что на него нашло – он хотел, чтобы я прониклась, немного его пожалела; на самом деле он просто передо мной красовался и бравировал опасностями, которые казались мне весьма и весьма преувеличенными. Если бы я только я знала!
Так в разговоре незаметно пролетело время, и начало смеркаться. Я засобиралась обратно на базу – на юге вечерние сумерки очень коротки, и темнота наступает практически мгновенно. Сергей предложил меня проводить.
– Нет, спасибо, не надо, дай мне только фонарик.
– Ты забыла про погранцов – они тебя еще не знают. Мне тут оставаться необязательно, ребята сейчас должны вернуться из гостей, да и что тут может произойти? Пошли!
И мы отправились – разумеется, верхней дорогой. Недалеко от домиков мы встретили двух постоянных обитателей озера, навещавших друзей набиостанции – я издали узнала Антонова по его выдающимся усам; мы обменялись с ними парой слов и двинулись дальше.
Идти было легко – жара спала. Настроение у меня было какое-то расслабленное; Сергей обнял меня за плечи, и мне это даже понравилось. Физически меня всегда тянуло к Сергею, но это не имело значения, потому что никаких иных чувств к нему, кроме дружеских, я уже не испытывала. Где-то в километре от базы перед нами материализовались две фигуры; мне показалось, что они возникли прямо из воздуха, но на самом деле, конечно, они вышли из-за кустов. Это были пограничники, и я убедилась, что Сергей был прав, когда не хотел отпускать меня одну. Его они, конечно, сразу узнали, он представил им меня – не как жену и не как бывшую жену, а просто как "Татьяну, которая будет работать на биостанции", угостил их сигаретами, и дальше мы без помех добрались до базы. Лагерь уже погрузился в темноту, народ то ли спал, то ли где-то гулял. Только на столбе у ворот ярко горела электрическая лампа; я не знаю, что нашло на Сережу – наверное, его обычное фанфаронство – но только он меня облапил нежнейшим образом и долго, со вкусом целовал прямо на залитой светом площадке у ворот, на виду у всей станции – если, конечно, кто-то захотел бы на нас посмотреть. Впрочем, я не очень-то сопротивлялась… Я уже успела забыть, как искусно целуется мой бывший муж, и с удовольствием об этом вспомнила.
Потом он отправился назад, а я пробралась в домик Ванды; она уже спала, спал и ворчливо приветствовавший меня в полудреме Тошка, но постель для меня моя заботливая тетушка приготовить не забыла. Я рухнула на койку – и провалилась в сон. Я спала в ту ночь, как говорится, без задних ног, и мне ничего не снилось.
Утром тело Сергея нашли в озере, в вольере сивучей. Он плавал на поверхности воды лицом вниз; когда его тело вытащили на берег, то обнаружили на нем рваные раны.
2. Расследование
О смерти Сергея мне сообщили рано утром – то есть для меня это было рано, восемь часов, когда только-только прозвенел гонг на подъем. В дверь домика кто-то постучал, залаял Тошка, потом зашла Ванда (у нее уже был совершенно проснувшийся, умытый и прибранный вид), что-то хотела сказать, но не успела: тотчас вслед за ней вошли Антонов и незнакомый мне мужчина в военной форме, очевидно, пограничник; Антонов же и обратился ко мне;
– Соберись, Татьяна. Случилось несчастье…
Его слова повергли меня в шок, и почему-то мне сразу захотелось бежать. Я и побежала, в чем была – в шортах поверх купальника – я побежала с такой быстротой, как будто от этого зависела моя жизнь – или как будто где-то в глубине души я еще надеялась спасти Сергея. "Глупость какая-то! Сережа не мог утонуть! Кто угодно, только не он!" – такие мысли вертелись у меня в голове, когда я выбежала из лагеря, пробежала мимо погранзаставы и с разбегу стала карабкаться по шедшей почти отвесно вверх тропе, чтобы срезать значительную часть пути. Наконец, запыхавшаяся и ободранная – тропинка, которой уже давно почти не пользовались, заросла колючками – я выскочила на верхнюю дорогу, и тут меня подобрали Антонов и начальник биостанции Максим на "муравье" 1. Пока мы бодро тряслись по колдобинам, нас обогнал выкрашенный в защитный цвет уазик пограничников, в котором я заметила Тахира Рахманова.
Мы приехали на место происшествия почти самыми последними. Сергей лежал у самых трибун, полуприкрытый брезентом; растолкав стоявших вокруг него и тихо между собой переговаривавшихся мужчин, я подошла к нему и стала на колени, чтобы лучше его рассмотреть. Машинально я отметила, что на нем была та же самая майка, в которой он был вчера. Да, Сергей был мертв, в этом не было сомнений; но, в отличие от других мертвецов, которых я имела возможность наблюдать, смерть его не испортила и не исказила его черты – наоборот, на его лице было написано какое-то умиротворение, которое никогда не было ему присуще при жизни, и это делало его почти красивым. Широко распахнутые глаза глядели в небо; я нагнулась, чтобы их закрыть – я помнила, что глаза у умерших полагается закрывать – но тут меня оттащили в сторону. Кто-то из тренеров завел меня в тренерскую и предложил мне сигарету.
Теперь мне забавно – если только можно применить такое фривольное слово к тем трагическим обстоятельствам – вспоминать свои реакции и поведение в тот памятный день. С одной стороны, я никак не могла примириться с тем, что Сергей, который еще вчера так нежно и чувственно меня целовал, жар чьего чересчур живого, так хорошо мне знакомого тела воспламенял меня через одежду, теперь уже не живет. С другой стороны, я чувствовала себя какой-то ущербной и бесчувственной оттого, что я, как мне казалось, не испытывала должного горя от смерти мужа, хотя и бывшего. И, наконец, меня страшил тот момент, когда я должна буду сесть в машину скорой помощи и сопровождать его тело в Новороссийск, а потом и еще дальше, в Москву. Как ни странно, именно это меня расстраивало больше всего – как будто, соприкоснувшись со смертью, я всеми силами старалась отодвинуть ее подальше от себя и о ней не думать.
Коля Антонов напоил меня чаем и рассказал, как было дело. Впрочем, рассказать он мог очень немногое. Вчера вечером они с Борей, молодым тренером-стажером, вернувшись на Озеро (и встретив нас с Сергеем по дороге), рано улеглись спать, не дожидаясь возвращения Чернецова. А сегодня утром, проснувшись, он обратил внимание на необычное поведение зверей – они явно беспокоились. Коля пошел проверить, в чем дело, и увидел Сергея. Дверца вольера была не заперта, а только полуприкрыта, и лодка, которую они обычно использовали, чтобы добраться до вольеров морских львов и котиков, свободно дрейфовала по акватории. Они с Борей подтянули ее багром к берегу, сели в нее и вытащили из воды тело, в призрачной надежде, что Сергей жив, и совсем позабыв о том, что могучий самец-сивуч может быть опасен и что он же, вполне вероятно, повинен и в гибели своего тренера. Но сивучи, на вид перевозбужденные, не подплывали к людям, а старались держаться от них подальше.
Раны, обнаруженные на теле Сергея – в основном на ногах – были несмертельными, хотя и с рваными краями – у сивучей, в отличие от их родственников-котиков, тупые треугольные зубы, и они оставляют рваные раны; скорее всего, он умер, захлебнувшись, то есть попросту утонул. Но как это произошло?
Сережу перенесли в его домик – приближалось время первого представления, и ожидались катера с публикой из Новороссийска и Анапы. Они пришли почти одновременно с машиной скорой помощи; чуть раньше из Абрау на мотоцикле явился милиционер и тут же принялся составлять протокол.
На катере из Новороссийска приехал Андрей Малютин, старший тренер "Дельфиньего озера"; он привез с собой какие-то железяки, впрочем, сейчас всем было не до них. Посовещавшись с Рахмановым, они решили: раз уж люди приехали, то представление не отменять, просто сильно сократить, ограничиться работой только с дельфинами, как с существами практически безопасными. Пусть артист умер, шоу продолжается! Если бы жертвой несчастного случая стал бы кто-то из товарищей Сергея, то Сергей наверняка бы в таком случае работал.
И пока публика рукоплескала дельфинам, параллельно прыгавшим через обручи, из хибарки за озером ребята вынесли носилки с телом того, без кого я не могла себе представить "Дельфиньего озера". Шофер "скорой" торопил, но тренеры возроптали, настояв, чтобы прощанье состоялось по-человечески. И когда катера гудками собрали пытавшийся разбрестись кто куда праздный народ и поспешно отчалили, брезент откинули, и почти все сотрудники биостанции и "Дельфиньего озера" по очереди подошли попрощаться с Сергеем.
Я, натягивая на себя антоновскую рубашку, собиралась уже залезать в «скорую», как вдруг меня отстранили. Молодая, очень тонкая женщина лет двадцати пяти с какими-то прозрачными глазами и перевязанным локтем весьма невежливо отодвинула меня в сторону, бросив на меня при этом убийственный взгляд, и уселась в кабину медицинского рафика; в ту же машину сел и Тахир, и они медленно тронулись вверх по серпантину.
– Кто это? – ошеломленная, спросила я у Антонова.
– Это Лиза, – неохотно ответил тот. – Она живет на Озере, а вчера вместе с Малютиным уезжала в Новороссийск.
Лиза… Блондинка с прозрачными глазами. Мне все стало ясно – и то, почему вчера Сергей не настаивал на посещении своего домика и не слишком пытался меня соблазнить, и то, почему в его комнате, куда я сегодня успела заглянуть, чувствовалось присутствие женщины, вплоть до небрежно брошенных на стул у окна женских тряпок.
Я немедленно принялась расспрашивать, вернее, допрашивать, Антонова и выяснила, что Лиза была из цирка, приехала на озеро вместе со своим мужем, дрессировщиком морских львов, который передерживал здесь своих животных – да так тут и осталась. Да, это в духе Сергея – чужая жена для него привлекательнее, чем своя. Впрочем, о нем теперь надо говорить в прошедшем времени… К тому же Лиза блондинка…Крашенная, подумала я со злорадством. Впрочем, мужчины в таких вещах не разбираются. Сергей любил светловолосых женщин – и я в то время, когда мы познакомились была перекисной блондинкой, этакой Изольдой златокудрой. Когда я от него ушла, то вернулась к тому цвету, что мне был дан от рожденья – волосы у меня русые и на солнце выгорают прядками. Как-то меня встретил институтский приятель и сделал мне комплимент, сказав:
– Молодец, что ты покрасила волосы в более темный цвет! Он тебе идет гораздо больше, чем твой естественный тон.
Сергея же тогда неприятно поразило, что я изменила цвет волос и прическу (я отпустила волосы); он сказал мне, что я стала какой-то чужой – чего я, собственно говоря, и добивалась.
Меня удивило, что при данных обстоятельствах я могу испытывать нечто вроде ревности. Лиза же, несомненно, меня просто возненавидела – если судить по тому, как мило она со мной обошлась; ей наверняка уже рассказали о моей вчерашней встрече с Сергеем.
Впрочем, Лиза же в конечном итоге меня и выручила. Я понимала, что, как бы я к этому не относилась, но мой долг – сопровождать гроб с телом моего бывшего мужа в Москву, Я была в ужасе – и от самой ситуации, и от того, что мне предстояла встреча с его мамашей, которая и так обвиняла меня во всех смертных грехах – а теперь наверняка обвинит еще и в гибели сына, причем громко и прилюдно, и я уже видела в красках сцену на кладбище. Чернецовы меня никогда не любили, возможно, из-за того, что они были кондовые русаки, а во мне смешалось много кровей: польская, украинская, еврейская. После свалюбы они изо всех сил старались настроить Сергея против меня, и, насколько я знаю, моя разлюбезная свекровь, говоря обо мне, употребляла исключительно слова, начинавшиеся с букв "б" или "ш".
Наверное, вид у меня был совершенно обреченный, потому что все, буквально все, подходили ко мне и уговаривали меня не уезжать в Москву.
– В конце концов, вы с ним уже пять лет как расстались, – говорила Ника.
– Ты ему ничего не должна, – подхватывала тему Вика.
Ванда, моя добрая и безотказная тетка, которая никогда не любила Сергея, считая, что он меня сделал несчастной – как будто он был виноват в том, что у него был такой характер – старалась на этот раз настоять на своем:
– Ты не можешь уехать, Таня, и оставить меня без помощника. Если ты задержишься на неделю, то мы можем пропустить нужный момент, и весь сезон пойдет насмарку. Ты не можешь меня так подвести…
Тахир Рахманов высказывался более определенно:
– Тебя приняли на работу, ты получила командировочные, так что давай работай. Ты здесь нужна. С похоронами мы как-нибудь и без тебя справимся.
Конечно, все они понимали, как мне не хочется ехать, и я уже почти готова была сдаться, если бы не внутреннее чувство долга, которое было выше меня. К тому же никто из них не видел, как мы с Сергеем целовались возле ворот накануне его смерти – равнодушные, давно уставшие друг от друга бывшие супруги так не делают. Впрочем, когда я рассказала об этом своим подругам, то они уверили меня, что это ничего не меняет.
Но когда я на следующий день пришла на Дельфинье озеро, чтобы собрать кое-какие его вещи, то обнаружила, что в его домике хозяйничает та самая девица с прозрачными глазами, и молча вышла; смущенный Антонов сказал мне, что Лиза намерена лететь в Москву, и они не могут ее отговорить. Тут с моих плеч как бы спал тяжкий груз – одной плачущей женщины у гроба будет более чем достаточно.
Поздно вечером из города вернулся Рахманов и рассказал о результатах вскрытия: легкие были полны воды, что означало, что Сергей утонул; уровень алкоголя в крови был очень высоким – то есть он должен был выпить гораздо больше, чем те две бутылки шампанского, которые мы с ним напополам распили. Раны от зубов – несомненно от зубов самца – были не такими страшными, как казались на первый взгляд, и когда они были нанесены: при жизни или сразу после смерти – сказать было трудно. Следствие пришло к выводу, что это несчастный случай.
Выяснилось, что я была последним человеком, который видел Сергея в живых. Скорее всего, проводив меня до базы и вернувшись на озеро, он захотел еще добавить, а потом в пьяном виде, как это не раз уже бывало, пошел проверить своих зверей; все знали, что он опасался могучего Гаврюшу, и, возможно, он решил еще раз проверить себя – алкоголь помог ему преодолеть страх. Что он пил поздно вечером, установить было невозможно – в нижнем отделении шкафа, что стоял в тренерской, скопилось множество пустых бутылок, да еще несколько штук валялось прямо за домиком Сергея.
Что случилось, когда Сергей подплыл к вольеру сивучей, угадать было трудно. То ли Гаврюша набросился на него, покусал и сбросил в воду, а Сергей захлебнулся от неожиданности или от болевого шока; то ли, наоборот, Сергей, будучи сильно под шофе и совершенно потеряв координацию, оступился, упал и наглотался воды, а морской лев слегка потрепал его, не понимая, что с ним произошло – этому, видимо, суждено было остаться тайной.
В любом случае, с Гаврюши было снято обвинение в смертоубийстве. Если он и в самом деле напал на человека, то провокация была слишком сильной, и его действия признали простительными. Было решено пока оставить сивучей в покое, а представления продолжать с дельфинами и котиками. Что потом делать с сивучами, должно было показать будущее.
На ближайшие два дня "Дельфинье озеро" закрыли для посетителей (сама природа, казалось, надела траур – подул норд-ост, на море начался настоящий шторм, и на несколько дней навигация в любом случае прекратилась). Гроб с телом Сережи отвезли в Москву его товарищи-тренеры, они же организовали похороны, сам Рахманов этим занимался – и все прошло, как мне потом рассказывали, достаточно гладко, за исключением того, что его мамаша все-таки устроила на кладбище истерику с хлопаньем в обморок и ломаньем рук. Может, это и естественно для матери, хоронящей сына, но я-то знала, как мало она его любила при жизни – если бы она чуть лучше выполняла свой родительский долг, его характер не был бы сломлен с самого детства, он был бы намного счастливее и, возможно, был бы сейчас жив.
Я думала о Сергее беспрестанно, и меня мучило сильнейшее чувство вины. Если бы я его не бросила… Если бы я была в свое время более терпеливой и внимательной… Если бы я не торопилась на базу, а осталась бы на Дельфиньем озере подольше… Но это все пустые "если", и мое рациональное "Я"сопротивлялось этим размышлениям: я приехала в дельфинарий работать и при этом наслаждаться жизнью, а вовсе не предаваться горю… И за вот это желание радоваться жизни, когда Сережи больше нет, я тоже все время себя ругала.
Все сотрудники дельфинария были необыкновенно ко мне добры. Я не знаю другого такого места, где хорошие люди находились бы в такой высокой концентрации. Я жила жизнью профессиональной спортсменки – и познала волчьи законы конкуренции, когда даже совсем крохотные малявки готовы на все: наушничать, подличать, даже спать с кем угодно – лишь бы попасть в сборную и поехать за границу. С другой стороны барьера, по которую стоят тренеры, дело обстоит тоже не лучше – недаром я не выдержала в детской спортивной школе больше полугода. Что же касается медицины – то медики, привыкшие иметь дело с человеческими страданиями, по большей части люди циничные, иначе в этой среде трудно выжить. Нет, двуногие обитатели дельфинария – существа совершенно особенные. Здесь, конечно, тоже бывают свои интриги и маленькие драмы, но в целом, мне кажется, они не способны на подлость, а если с кем-то случается несчастье, то биологи бросаются на помощь, не раздумывая, чего им это будет стоить. При этом они в большинстве своем оптимисты и очень веселые люди. Вы можете возразить мне, что полевые работники все такие – но это неправда. Я была как-то в студенческие годы в археологической экспедиции, но атмосфера там была совсем другая, несмотря на то, что большинство сотрудников было из Эрмитажа. На биостанции в мужчинах сохранилось какое-то рыцарство по отношению к слабому полу – например, они никогда при женщинах не выругаются матом и вообще облегчают им жизнь, как могут. Может быть, это потому, что люди, постоянно общающиеся с животными, становятся от этого добрее и лучше?
Так вот, ко мне никто в первые дни после трагедии не приставал, но все были очень внимательны. Днем я обычно сидела в ангаре, где хранилось оборудование нашей группы, и машинально подготавливала снаряжение. Эксперимент, к которому готовились целый год, был очень сложен технически, и прежде чем к нему приступать, нужно было все предусмотреть. С выделенным нам дельфином – вернее, с дельфинихой по имени Ася – пока работала другая группа, но свои опыты они должны были закончить буквально на днях, и тогда Ася поступала в полное наше распоряжение.
Вечерами мне больше всего хотелось бродить в одиночестве по берегу моря, в сопровождении одного только верного Тошки, но меня почти не оставляли одну: то одна из поварих приглашала меня на кухню, якобы помочь, и заставляла мыть посуду – и, уверяю вас, мытье котлов прекрасно отвлекает от мрачных мыслей; то меня зазывал к себе кто-нибудь из моих старых знакомых и поил чаем или чем-нибудь покрепче, ведя неторопливые разговоры о том – о сем и стараясь не касаться больной темы. Но это никак не удавалось, и мы все время вспоминали Сергея. Может быть, это было и к лучшему.
Официально, все вместе, мы Сергея не поминали: на озере была своя компания, на биостанции – своя. Больше всего мне запомнилось скромное застолье, превратившееся в поминки, у Вертоградовых. Супруги Ветроградовы жили в большой, по тем временам просто роскошной палатке за территорией лагеря; спали они, как белые люди, на раскладушках, к палатке было проведено электричество, и над большим сколоченным из досок столом, за которым мы нередко собирались, горела электрическая лампа. Инна, приятная женщина, которую вполне можно было назвать не только симпатичной, но и красивой, несмотря на то, что овал ее лица с годами стремительно приближался к кругу, выглядела намного моложе Никиты, хотя я подозревала, что они ровесники. Она очень неплохо играла на гитаре и пела. В их походном лагере вместе с ними жили их дочь Китти и собачка Даша – белый фокстерьер с двумя забавными черными пятнами на груди и спине, В тот раз нас за столом собрались практически одни "старички": хозяева, я с Вандой, ихтиолог Феликс Кустов, Максим Сибирцев, который в одном лице совмещал должности начальника экспедиции (которую он, по-моему, всей душой ненавидел) и старшего научного сотрудника, его жена Эмилия, которой, наоборот, нравилась должность начальницы – почти генеральши, и еще двое сотрудников, которых я знала мало. Разговор, совершенно естественно, зашел о Сергее. Вспоминали о нем больше хорошего, чем плохого; как ни странно, я и сама почти забыла все тяжелое, что у меня с ним было связано, и помнила только о том, что он ушел из жизни в тридцать лет – для мужчины это еще даже не расцвет.
Все признавали, что в последнее время он находился на подъеме, что никогда раньше его животные не выступали так артистично, как бы заряжаясь этой артистичностью у своего дрессировщика; и в личной жизни у него тоже в последний год вроде бы произошли благоприятные изменения (это они говорили, опасливо косясь на меня). Ни для кого не было секретом, что, "украв жену у коллеги", как прямо выразился Никита, Сергей находился в весьма приподнятом расположении духа. Его давно уже не видели погруженным в столь характерную для него раньше меланхолию. Напротив, он был в эти последние месяцы очень веселым – порою слишком веселым. Из этих застольных разговоров я узнала о своем бывшем муже много нового. Например, то, что и в самом распрекрасном настроении он не переставал пить, и что в этом году он уже два раза находился на роковой грани – причем в обоих этих случаях он был в стельку пьян. В первый раз он полез после веселой пирушки купаться в шторм – и его еле вытащили, уже бесчувственного, и потом долго откачивали. Во второй раз дело было еще серьезнее: он был в той пьяной компании, которая на "жигулях" одного из местных рабочих съехала с пирса прямо в море. Как ни странно, все остались живы, хотя кое-кого и отвезли в больницу в Новороссийск – зато на Сергее не оказалось ни одной царапины или синяка.
– Это судьба, – сказала Инна. – Ему суждено было утонуть. В третий раз вода его не отпустила.
Тут все заговорили о предопределении. Я молчала; я чуть ли не с момента нашего знакомства сознавала, что Сергей – не из тех людей, кому суждено жить долго; про таких говорят: "смерть его найдет". Но все это время я старательно гнала эти мысли прочь.
– Я всегда считала, что в Чернецове есть что-то роковое, – вступила в разговор моя тетушка. – Иногда мне при взгляде на него казалось, что на его лице – печать смерти. А еще за его плечом заметна была какая-то тень – как будто душа его стремилась покинуть тело.
Ванда – замечательный человек, я ее очень люблю, но она неисправима: она верит в экстрасенсорику, уфологию и прочую чепуху. А еще, несмотря на то, что она ученая дама, кандидат наук, она в глубине души верит в вещи абсолютно ненаучные: в духов, в привидения, во всевозможную мистику и магию. Бзик у нее такой.
Я не выдержала и вмешалась:
– Причем тут печать смерти? Просто Сережа был психованный, и все мы об этом знали. Есть люди, подверженные несчастным случаям – это характер, они все время переступают грань допустимого риска. Сам риск их привлекает, острота ощущений. Это как русская рулетка. Сережа не очень-то ценил жизнь, а в подпитии вообще отключался. Сколько раз может человеку везти? Он просто должен был плохо кончить.
И все-таки все согласились, что в его смерти было что-то таинственное. Что понесло его ночью в вольер к этим грозным животным, если он побаивался огромного Гаврюшу даже при ярком свете дня? Кстати, о своих опасениях он говорил не только мне одной.
Кто-то вспомнил, как, будучи еще начинающим тренером, Сергей решил повести на прогулку свою воспитанницу – маленькую кошечку Машеньку. Почему-то ему вдруг стало ее жаль – как же, сидит в своем вольере и ничего, кроме тесного бассейна, не знает! Он надел ей на шею ошейник Джека, жившего на базе спаниеля, прицепил поводок и повел ее к морю. Машенька, родившаяся в неволе и никогда до того моря не видевшая, страшно испугалась при виде бившихся о берег волн, выскользнула из ошейника и сильно цапнула сердобольного Сережу за ногу. По счастью, она кинулась после этого не в море, где отловить ее было бы очень непросто, а обратно, к родному вольеру, и ее сразу же поймали и водворили на место. Сергей же получил суровый выговор от начальства.
– Всегда было очень трудно отыскать логику в его действиях, – заметил Феликс, и все с ним согласились.
Да, от Сергея меньше всего можно было ожидать простой человеческой логики. Он жил, слушаясь только своей интуиции и каких-то внутренних импульсов. Трудно было сказать, что побудило его посреди ночи оказаться в вольере с морскими львами. И все же, даже учитывая его характер, в смерти его было слишком много необычного и таинственного – чересчур много странного для простого несчастного случая. Все это чувствовали, только одни, как Ванда, пытались объяснить это сверхъестественными причинами, а другие, как я, продолжали ломать над этим голову.
Но похоронили Сергея, и жизнь продолжалась дальше. Снова возобновились представления в "Дельфиньем озере", и никто из публики и не догадывался, что им не показывают самых крупных звезд дельфинария – северных морских львов. Как мне
рассказали, вернулась из Москвы Лиза и поселилась одна в бунгало Сергея; тренеры молчаливо согласились, чтобы она выполняла всю работу по хозяйству и заодно помогала им со зверями. Говорили, что другого дома у нее не было.
Меня заинтересовала история этой женщины, но никто не мог рассказать мне о ней больше того, что уже поведал Антонов. Не знаю, что за человек был ее муж, от которого ее увел Сергей, но возвращаться к нему она не собиралась. Где жили ее родственники и были ли они у нее, никто не имел ни малейшего понятия. Единственное, что я о ней узнала – это то, что незадолго до трагедии на озере с ней чуть не произошел несчастный случай – она полоскала белье на берегу моря, довольно далеко от отвесных скал, когда неожиданно возник камнепад. Но все закончилось благополучно, хотя она сильно испугалась; напоминанием об этом осталась тугая повязка на руке – единственный задевший ее камень повредил локтевой сустав.
Постепенно вошла в прежнюю колею и жизнь на самой биостанции. Люди снова стали от души веселиться и смеяться, не спохватываясь, что это выглядит неприлично. Я тоже, наконец, вспомнила, что я приехала сюда в отпуск и собиралась провести его так, чтобы впечатлений хватило на целый год. Приятных впечатлений – неприятных мне и так хватит надолго. Но легко сказать себе: все, я об этом больше думать не буду – зато как трудно это выполнить! Полная решимости не думать больше о смерти Сергея, мрачная и несчастная, я бродила по лагерю и его окрестностям.
И, наконец, произошло маленькое чудо – как-то вечером, когда уже стемнело, мы с Тошкой пошли на море. Ветер – поднимался норд-ост – гнал волны не к берегу, а как бы вдоль него. Луны еще не было, она должна была взойти позже, но я ориентировалась без фонаря – великолепное звездное небо как бы отбрасывало свой холодный синеватый свет и на прибрежную гальку. В такие ночи падают звезды, но я их не высматривала. Тошка немного побегал вдоль кромки прибоя, полаял на белые, прекрасно различимые в полумраке барашки, а потом подошел ко мне и затих. И тут на меня что-то нашло: обняв пса за шею, я заплакала. Я не из тех женщин, что легко плачут; с момента смерти Сергея я не проронила ни слезинки. Но тут меня как прорвало. Слезы текли у меня по лицу буквально ручьями – я до этого считала, что это всего лишь метафора и так не бывает на самом деле, – а Тошка слизывал их своим горячим языком, слегка подвывая мне под настроение. И с каждым мгновением мне становилось все легче и легче, как будто вытекавшая у меня из глаз жидкость смывала всю накопившуюся на душе тяжесть, все пережитое за последние дни.
И когда на следующее утро ко мне подошла Вика и сказала: хватит предаваться горю, ты рассталась с Сергеем не сейчас, а очень-очень давно, пора снова начать жить – я была к этому готова. Я носила в своей душе траур по Сергею ровно шесть дней. Пусть по всем, религиозным и светским, канонам, это неприлично мало, но я все всегда переживаю именно так: очень бурно и быстро. Тем более что время на Ашуко течет гораздо быстрее, чем где-либо в другом месте, и иногда один месяц вмещает в себя почти целую жизнь.
3. Знакомство с биостанцией
Я уже говорила, что биостанция располагалась на самом берегу моря; забор, вдоль которого проходила дорога, отделял ее территорию от широкого галечного пляжа. С одной стороны станция граничила с погранзаставой, с другой проволочная сетка отгораживала ее от леса, который тянулся вдоль побережья примерно на расстояние еще километра, вплоть до поселка Ашуко. Чуть выше лагеря поднимались невысокие горы, чьи склоны тоже поросли лесом; впрочем, почва тут была подвержена оползням, так что у многих из них вершины казались уже не зелеными (или красновато-бурыми осенью и засушливым летом), а желтыми – по цвету голого песчаника. Такова была, например, возвышавшаяся над самым лагерем Лысая Гора – отнюдь не зловещее место шабаша ведьм, а всего лишь скромная облезлая старушка, на которую молодой и спортивный человек мог подняться меньше чем за час.
Сам лагерь ученых тоже был расположен на территории реликтового леса; когда его строили, вырубили только несколько кустарников, которые действительно мешали, бережно сохраняя все остальное. Недаром организацией станции ведали биологи, то и дело заглядывавшие в Красную книгу. Поэтому кухня и хозяйственные постройки прятались в зарослях айленда высочайшего – тропического дерева, добровольного иммигранта из Юго-Восточной Азии, который прекрасно здесь прижился и вымерзал только в самые жестокие морозы. Тропинки, соединявшие между собой домики, петляли между росшими сплошной стеной кустами держидерева и огибали куртины чуть менее колючей иглицы2, так что ходить по лагерю в темноте без фонаря было смертельным номером.
Вся жизнь биостанции сосредоточивалась в центре, рядом с бассейнами с морской водой, в которых содержались животные; впрочем, ради них это все и затевалось, именно вокруг них непрерывно хлопотали сотрудники, сновавшие туда-сюда с ведрами, полными рыбы. Тут же стоял стол для пинг-понга, за которым, когда спадала жара, сражались любители этой игры. Рядом с бассейнами были построены лаборатории – домики с огромными, чуть ли не во всю стену, окнами, весьма походившие на застекленные сарайчики; они были так перегружены различными приборами, что человеку непосвященному было трудно выбрать место, куда поставить ногу. Каждая из них имела свое название: Гнездо, КПЗ, Пентагон и далее в таком роде. Тут царствовали физиологи, и хотя все они были милейшими людьми, все же я старалась держаться подальше от лабораторий – моему сердцу намного ближе поведенческие эксперименты на животных.
Надо сказать, что биологи в большинстве своем по-настоящему любят животных – даже если им и приходится по долгу службы вживлять в них электроды или радиомаячки. Среди всех сотрудников дельфинария только один человек по фамилии Макин был исключением – злобный, нетерпимый, он одинаково готов был издеваться как над животными, так и над людьми. По-моему, он был даже не совсем нормален, как мягко выразилась Вика – "невротичен". Однажды, когда ему требовалась для его экспериментов абсолютная тишина, он гонялся с булыжниками за собаками, за коровами, за людьми и даже… за цикадами! Но и отношение к нему в дельфинарии было соответствующее. Как-то в самую жару, когда он шел пешком по дороге из Абрау, его обогнала станционная машина; его, разумеется, узнали, но взять не захотели, он так и топал своими ногами весь неближний путь. В другой раз кто-то из молодежи соорудил чучело, нарядил куклу в его собственные вещи и посадил у бассейнов… Нет, не любили Макина на биостанции, и все были очень рады, что в этом сезоне его здесь не было.
Чуть выше бассейнов находилось второе важнейшее после бассейнов заведение (а может быть, по значению и первое) – деревянная кухня с пристроенной к ней кладовкой, где господствовали поварихи и хозлаборант Елена Аркадьевна, женщина крупная, но несмотря на полноту, вечно всем недовольная и придирчивая. Возле кухни прямо на свежем воздухе располагалась столовая – длинный сколоченный из досок стол с деревянными же скамейками по бокам; во время дождя над столом натягивали тент. Здесь в основном сосредоточивалась светская жизнь биостанции.
Сотрудники жили в домиках, разбегавшихся вверх по склону во все стороны от центра. Ученым полагались жилища получше – в основном сборные сооружения из оргалита, которые в городе были бы торговыми палатками, но, поставленные на каменный фундамент в тени бакаутов, они прекрасно выполняли функции коттеджа, в которых ученые и жили, и работали. Один из таких домиков занимала и Ванда. Для сезонных рабочих и лаборантов (в основном студентов) полагались жилища попроще -деревянные домики в центре, в которых было отчаянно жарко днем, или хижины из ДСП – в них жили и поварихи. Эти хибары были только что построены за кухней, их было пять, и назывались они пятихатки; в некоторых из них еще не было ни окон, ни дверей. Впрочем, самые желторотые и романтически настроенные мальчики жили в палатках.
Между кухней и пятихатками находилось место, прозванное Красной площадью – это был второй островок светской жизни лагеря. Здесь на небольшой площадке, окруженной со всех сторон зарослями держидерева и черной бузины, находилось кострище и стояла бочка для копчения рыбы. Жизнь тут кипела по вечерам, переходившим в ночи, и собиралась тут в основном, по вполне понятным причинам, молодежь; сотрудники более почтенного возраста, имевшие несчастье жить в ближних домиках, нередко долго не могли заснуть из-за доносившихся оттуда песен и смеха.
