На биостанции работали ученые из одного очень академического института и Московского университета; обычно они уживались друг с другом мирно, хотя иногда отношения и обострялись по каким-то, на мой взгляд, совершенно незначительным причинам. Они же, собственно говоря, ее и строили. И все-таки душой дельфинария был Тахир Рахманов, личность во многих отношениях уникальная. Блестящий ученый – как мне рассказывала Ванда, он сделал эпохальное открытие мирового уровня – он оказался не менее выдающимся организатором; он умел выбивать из академического начальства деньги, добывал оборудование не хуже профессионального снабженца, а в строительных вопросах разбирался лучше заправского прораба; энергия так и била из него ключом, и он успевал повсюду – с утра оперировал, днем проверял состояние бетонных работ и договаривался о транспортировке дельфинов, вечером решал текущие вопросы на "Дельфиньем озере" и там же оставался на ужин, который, естественно, по случаю визита начальства не обходился без горячительного – и по этой части Тахир тоже никак не отставал. А если учесть, что совсем рядом с базой и озером находились виноградники Абрау-Дюрсо, а на озере всегда было полно водолазных работ, и тренеры, которые одновременно были и подводниками, все время вынуждены были отогреваться чистейшим медицинским спиртом, то понятно, что биостанцию никак нельзя было назвать заповедником трезвости; впрочем, с утра там никто пьяным не шатался, да и по вечерам это случалось крайне редко.
При всем при этом Тахир умудрился остаться нормальным человеком, безо всяких закидонов, с которым приятно было общаться; он находил одинаково легко общий язык и с академиками, и с лаборантами, и с рабочими из местных, и все его уважали – и немного побаивались (больше всего его, естественно, боялись бездельники). К тому же у Тахира была одна особенность: казалось, что он обладает способностью раздваиваться и даже растраиваться – с такой скоростью он передвигался: сегодня он в Москве, завтра на биостанции, послезавтра в Геленджике или на Командорах, а еще через день – вообще где-нибудь в Италии. В Ашуко он приезжал часто, но редко задерживался здесь надолго, и этих его визитов ожидали с нетерпением – и некоторыми опасениями. У него были свои принципы; например, он не терпел присутствия на территории лагеря детей и домашних животных, и перед его приездом сотрудники старались прятать и тех, и других.
Кстати говоря, организация "Дельфиньего озера" была исключительно его заслугой – только его бешеная и притом целеустремленная активность могла сломать стену бюрократических препон на всех уровнях – не так-то просто было добиться сначала разрешения на открытие сугубо зрелищного заведения в академической научной структуре, а уж потом его построить.
Один раз я совершенно случайно имела возможность наблюдать, каким образом возводился дельфинарий для зрителей. Тогда будущее "Дельфинье озеро" было просто лагуной, отделенной от моря узким перешейком, и только-только начинались работы по его оборудованию; в вольерах содержалось лишь несколько морских котиков, и при них в армейской палатке жил Сергей Чернецов. Я сидела в его палатке и что-то зашивала, как вдруг услышала… чистейший мат! Крайне удивленная, я выглянула наружу, и примерно метрах в трехстах от себя – звуки на побережье разносятся далеко – увидела торжественную процессию – с базы на озеро тянули кабель. Каким образом они умудрились выстроиться строго по рангу – не знаю, но это факт: впереди вышагивал начальник экспедиции Максим, за ним гуськом шли ученые: сначала единственный на биостанции доктор наук Лапин, затем два старших научных сотрудника – один из них мой приятель Феликс – потом младшие научные сотрудники вперемешку с аспирантами и стажерами, и замыкали шествие лаборанты и сезонные рабочие. Естественно, основная тяжесть ложилась на плечи первых в цепочке, а на долю последних приходилось не так много, но ругались все одинаково – ни сном ни духом они не подозревали, что я их слышу. Увидев меня на озере, Феликс очень смутился и долго выяснял, что именно донеслось до моего слуха.
Но почему это я рассказываю только о двуногих наземных обитателях дельфинария, хотя те животные, которые жили в бассейнах и вольерах на его территории, гораздо интереснее? Центральный бассейн, широкий, но зато мелкий, занимала дельфиниха Фифа – очень общительная и дружелюбная особа. Рядом с ней в соседнем бассейне жили два котика, а в баке – большом и глубоком сосуде, действительно напоминавшем по форме бак – находился гренландский тюлень, симпатичное пятнистое существо с мордочкой спаниеля. Кроме этих основных бассейнов, в стороне за пятихатками рядом с будущей баней сооружалось еще несколько; в одном из них, законченном на скорую руку, помещался зверь совершенно замечательный и очаровательный, самка морской выдры по имени Аня-Маня.
Кроме того, для дельфинов был построен вольер прямо в море; это было сооружение весьма странной формы на сваях, вбитых в морское дно метрах в пятидесяти от берега. Между сваями была натянута рыбачья сеть, ограничивающая вольер не только с боков, но и снизу – на глубине шести метров (такая сетка внизу называется ложным дном). Окрестили эту конструкцию весьма подходящим именем – каракатицей. Каракатица соединялась с берегом коридором – узким проходом, стенки и дно которого тоже были сделаны из рыбачьей сети; иногда дверцу каракатицы открывали, и тогда дельфин мог свободно курсировать между берегом и основным вольером. Там же могли передвигаться и тренеры – на "мыльнице", плоскодонной утлой лодчонке, которую перемещали по коридору, перехватываясь руками за протянутый от каракатицы до берега канат. Именно здесь наша группа, которую возглавляла Ванда, должна была проводить свой эксперимент.
Сейчас в каракатице обитала дельфиниха Ася, небольшое по дельфиньим масштабам и скромное существо; мы еще не знали, будем ли мы работать с ней или с Фифой, потому что Ася в данный момент времени страдала отсутствием аппетита, а как известно, основной метод дрессировки животных, даже таких умных, как дельфины, – это пищевое подкрепление. Ася с удовольствием наблюдала за своими тренерами и иногда, под настроение, с ними играла, но так как есть ей не хотелось, то она забавлялась, вырабатывая различные формы удобного ей поведения у своих дрессировщиков – так мне, по крайней мере, казалось.
Было еще одно место на базе, которое страшно меня привлекало – домик ихтиологов. Он стоял на отшибе, в ограде возле него была калитка – индивидуальный выход на пляж. В отличие от других стандартных жилищ, он состоял из трех комнат, и там была даже передняя, которая служила и кухней: там стояли электроплитка и холодильник, так что ихтиологи могли функционировать отдельно от остального лагеря. Тем более что к домику была проведена вода: перед домиком в аквариумах и небольшом круглом бассейне жили не только морские рыбы, но и пресноводные.
Главным украшением этого дома был огромный аквариум, который занимал чуть ли не целую комнату. В нем были представлены практически все черноморские рыбы, и наблюдать за ними можно было до бесконечности. Напротив аквариума стояла длинная деревянная скамейка, и при желании можно было просто лечь на нее и наблюдать, наблюдать, наблюдать… Даже спускаясь под воду с аквалангом, всего этого увидеть невозможно, по крайней мере, за одно погружение – ведь здесь было собрано практически все, что обитало у здешних берегов, и мне иногда казалось, что я смотрю какой-то фильм о подводном царстве и даже порою сама вхожу в кадр. На дне из-под камней выглядывали страшные на вид шипастые скорпены; тут же можно было с трудом различить очертания камбалы – небольшой, конечно, потому что для большой нужен был бы аквариум во весь этот дом. Тут же суетились обыкновенные бычки, еще не в томате. В толще воды сновали маленькие блестящие, отливающие перламутром зеленушки; ближе к поверхности серебрились кефали, такие изящные в своей привычной среде. Стайки рыбок-ласточек, черных с вырезанными треугольником, как у настоящих ласточек, хвостами, летали по аквариуму; тонюсенькие рыбы-иглы как бы пронизывали своим заостренным полупрозрачным телом воду. Тут же болтался как бы случайно сюда попавший морской дракончик, такой безобидный на вид – но я-то знала, что у него, как и у более толстых и очень вкусных морских коров, есть ядовитые шипы. Не обошлось, конечно, и без пятнистых барабулек; но больше всего меня очаровывали морские коньки. Их в аквариуме была целая стайка; я могла до бесконечности следить за тем, как они передвигаются, как извиваются их гибкие хвостики, мне казалось даже, что их лошадиные мордочки меняют время от времени свое выражение. Я только жалела, что тут не было ни скатов, морских котов и лисиц, ни, тем более, черноморских акул-катранов – но они бы сюда просто не поместились.
Особенно часто я приходила сюда в самые трудные для меня дни после гибели Сергея, и просто созерцание, погружение в этот мир постепенно приводило меня в норму – тем более что на море был шторм, к берегу подошло холодное течение, и работать в воде было невозможно. К тому же в домике ихтиологов меня всегда привечал Феликс, знакомый мне с детских лет, такой солидный и надежный… Он и внешне выглядел как человек сугубо положительный: среднего роста, коренастый, с аккуратно подстриженными бородкой и усами, всегда подтянутый. Он, единственный на биостанции, каждое утро делал зарядку и совершал чуть ли не ритуальный заплыв. А вот с бородой он был далеко не единственный: большинство представителей сильного пола с гордостью носило этот знак мужского достоинства – ведь при этом можно бриться только раз в неделю, а можно вообще не бриться, как это делал белокурый Славик.
У домика ихтиологов был еще один плюс: рядом с ним за аквариумами и бассейном стоял деревянный стол, неподалеку можно было зажечь костер, и это было еще одно замечательное место для вечерних посиделок – тем более что, в отличие от Красной площади, здесь можно было даже танцевать.
Как только я пришла в себя, передо мной встала проблема: где мне жить? Конечно, я могла оставаться в домике Ванды, и она была мне рада, но тут было несколько "но". Во-первых, Ванда была женщиной хоть и с молодой душой, но все же в возрасте, и она привыкла рано ложиться спать – когда у нее не было ночных экспериментов. Молодежь же в лагере вела полудневной – полуночной образ жизни, а я, несмотря на мои "солидные" тридцать лет, все же причисляла себя к молодежи. Мне вовсе не улыбалось нарушать покой моей любимой тетушки.
К тому же домик Ванды был до предела заполнен разным экспедиционным снаряжением, и свободного пространства в нем оставалось очень мало – тем более что Тошка (по-настоящему – сэр Энтони, внук английской королевы, то есть внук любимой собаки английской королевы), хотя и отличался поджаростью, был тем не менее псом отнюдь не миниатюрным и занимал много места. Характер у Тошки был очень общительный, и его трудно было заставить оставаться на ночь в домике, когда кто-то из его обитателей еще гулял.
Была еще одна причина, довольно курьезная, по которой я не хотела оставаться у Ванды. Каждый домик в дельфинарии, хоть они и были все построены из стандартных блоков, чем-то отличался от других; такой особенностью “коттеджа» Ванды было то, что к нему примыкала пристройка, используемая как кладовка, дверь в которую открывалась в небольшой тамбур-прихожую; моя раскладушка стояла прямо возле входа. В отличие от самого домика, крыша над пристройкой была двускатная, и в образовавшемся под ней небольшом пространстве жили сони-полчки. Эти очаровательные существа, похожие на маленькую белочку с облезшим хвостом или крупную симпатичную мышку, напротив, с пушистым хвостом, пробуждались регулярно с наступлением темноты, где-то около десяти часов или чуть раньше. Прежде чем отправиться на трапезу в ветви ближайшего бакаута, в засушливые дни они ходили на водопой, и это было презабавное зрелище. У Ванды, как и в некоторых других домиках "высшего класса" и лабораториях, стоял кондиционер; когда он работал, на его решетке, находившейся под самой крышей, конденсировалась влага, и вода с нее капала в подставленное ведерко. Сони одна за одной перебирались с чердака на проходивший под крышей желоб, а оттуда изящно прыгали на решетку кондиционера и утоляли жажду. К людям они привыкли и не обращали на нас внимание – если мы, конечно, не слишком шумели. Иногда сразу две сони сталкивались у источника – и тогда случалась маленькая драчка; обычно меньший по размеру зверек удирал и дожидался своей очереди где-нибудь на крыше или в ветвях бакаута. Мы так и не смогли сосчитать, сколько их всего было – то ли девять, то ли одиннадцать; судя по всему, тут жило целое семейство – родители, два крупных взрослых полчка, и их более мелкие детеныши. Это были страшно смешные и привлекательные зверьки; когда тетушка днем что-то разбирала в кладовке, они обычно просыпались (но не до конца), и из разных щелей высовывались их любопытные мордочки. Иногда они забирались за планку под потолком, клали на нее передние лапки и, раскачиваясь, заспанными глазками наблюдали за тем, что она делает.
Но у них был один недостаток, пусть единственный, но зато весьма существенный. Где-то в четыре часа утра они стройными рядами возвращались с кормежки на свои квартиры, отчаянно при этом топая. Бум-бум-бум! Впечатление было такое, что по крыше проходит если не рота солдат, то, по крайней мере, рота ежей. Кроме того, основательно насытившись, они иногда затевали возню прямо у меня над головой, и тогда казалось, что потолок вот-вот обвалится. Возились ли они просто от хорошего настроения или это было настоящее выяснение отношений, я не знаю, но делали они это очень громко. Ванда к соням привыкла, но я каждый раз просыпалась и пыталась сосчитать, сколько же их, производящих такой шум? Нет, я решительно не хотела оставаться у Ванды.
Инна Вертоградова предложила мне поселиться в их маленьком лагере за оградой, в палатке, которая предназначалась для их дочери Китти – но Китти предпочитала жить вместе с другими подросшими детьми сотрудников в другой, "детской" палатке дальше в лесу. Я уже говорила, что Рахманов не любил, чтобы на территории базы находились дети – он считал, что в лагере и так слишком много народа, и дети отвлекают родителей от науки, что сильно замедляет ее прогресс. Но никто из ученых, уезжая на благодатный юг, на Черное море, не мог допустить мысли, что его чадо останется на лето в душной Москве или в скучном пионерском лагере – и потому если не на самой базе, то возле нее всегда было много детей; так как их мамы и папы были постоянно заняты, то они быстро дичали и начинали жить самостоятельно – что, впрочем, было только к лучшему для всех.
Так вот, я уже готова была согласиться на предложение Инны, как погода окончательно испортилась. Задул сильнейший норд-ост, и он принес с собой холод и дождь – погоду, довольно редкую для июля. В этих краях, если уж подует холодный северо-восточный ветер, то он продолжается либо три дня, либо шесть, либо девять… Стало очень холодно и сыро, мы натянули на себя все теплые вещи, что при нас были, и все равно мерзли. Ветер отчаянно завывал в ветвях деревьев, и даже в домике Ванды уснуть было трудно – он так отчаянно скрипел во всех своих сочленениях, что, казалось, вот-вот развалится. Жить в палатке в таких условиях мне почему-то не улыбалось.
В лагере народа было еще немного – большая часть сотрудников обычно приезжает в Ашуко ближе к августу, – и несколько домиков оставались незанятыми, так что я могла выбрать себе отдельное жилье. Поварих поселили в одной из "пятихаток", и Вика с Никой позвали меня поближе к себе – избенка, предназначенная для тех кухарок, которые не смогли приехать, была свободна.
История появления пятихаток на биостанции достаточно характерна. Просто однажды Рахманову удалось по случаю перехватить изрядное количество листов ДСП, которые тут же сложили на складе с уверенностью, что для чего-нибудь они обязательно пригодятся. Но тут впереди замаячила ревизия, и если бы она обнаружила неизрасходованные стройматериалы, то Рахманову грозили бы крупные неприятности – под него и так уже подкапывались "доброжелатели", которых страшно раздражало и то, в каком темпе идут у него дела и то, что работы его лаборатории сотрудников слишком часто цитируют на западе. И Тахир нашел гениальное решение: он сам создал проект домиков из этих листов, и уже в апреле, в самом начале полевого сезона, его коллеги были ненадолго оторваны от своей науки и брошены на ударную стройку. К лету домики уже ждали постояльцев.
В той хатке, куда меня привели, стояли две кровати с проволочной сеткой и между ним тумбочка, она же столик. Это было не самое комфортабельное жилище: в нем пока еще не было ни окон, ни дверей. Вернее, был дверной проем и было окно со вставленной в него рамой, но без стекол. Впрочем, дверь тут же при мне принесли и вставили в петли, так что она даже открывалась и закрывалась. Вдохновленная этим, я сейчас же с помощью первых попавшихся под руку студентов перенесла свои вещи от Ванды на новую квартиру; естественно, нас сопровождал Тошка, так что процессия оказалась внушительной. Весь переезд занял минут пятнадцать.
С окном дело обстояло сложнее. У Ники и Вики, живших рядом, окно тоже было не застеклено, но им было проще – оно у них выходило на восток, а кроме двери, в дверном проеме висела даже цветастая занавесочка – от мух. Моя же пустая оконная рама смотрела прямо на север, и ветер врывался ко мне с оглушающим свистом и воем, к тому же приносил с собой брызги дождя.
Вика, которая в этот день была свободна, сказала, что это дело поправимое, куда-то ушла и через четверть часа снова появилась в сопровождении двух парней, нагруженных с ног до головы какими-то инструментами. Одного из них я видела до этого только мельком: это был Дима, аспирант с кафедры зоологии, высокий красавец с темно-каштановой порослью на подбородке и щеках. Вторым оказался техник Витя, к тому же еще и водолаз, который был придан нашей группе в качестве ассистента; он только что вернулся из армии, и все на гражданке казалось ему чудесным. Я никогда не видела, чтобы человек так наслаждался свободой, он прямо ею упивался!
Вика прозрачно намекнула, что прежде чем приступить к делу, ребята бы с удовольствием выпили кофе, но я не нуждалась ни в каких напоминаниях: я уже поместила кипятильник в банку с водой и включила его в розетку. Мастера минут сорок пили кофе, солидно и основательно, поддерживая при этом светскую беседу – впрочем, нам не надо было искать тем для разговоров. Ребята поведали нам последние новости с "Дельфиньего озера", где возводили новые вольеры и подводные работы, в которых они принимали участие, шли полным ходом. Впрочем, я все время пыталась перевести разговор с тем профессиональных на самую банальную – я все порывалась поговорить о погоде и о том, как неприятно, когда в Ашуко идут дожди…
Наконец, приняв к сведению мои весьма грубые намеки, они поднялись и, с самым серьезным видом разложив инструменты, принялись осматривать раму; эта процедура продолжалась минут десять. После этого Дима сообщил мне, что стекла такого размера у них нет, склад уже заперт, а тревожить в неурочное время Елену Аркадьевну может только самоубийца. Поэтому сегодня они мне временно вставят в раму полиэтилен – чтобы за ночь я не превратилась в сосульку – а завтра уже у меня будет настоящее окно, даже со стеклом.
– Вот, кстати, у тебя и полиэтилен есть, – заявил он, увидев кусок прозрачной пленки, валявшийся среди моих разбросанных на кровати вещей. – Немножко велик… Ну да, ничего, сложим его вдвое – так будет прочней.
Он что-то прикинул на глазок, и, аккуратно сложив пленку, велел мне:
– Шей здесь.
Я нашла свою жестяную коробочку со швейными принадлежностями, вытащила оттуда самую толстую иголку и суровые нитки и принялась шить. Шила я долго. Пока я шила, в хатку все время заходили люди – и оставались в ней. Так как я была занята, то роль хозяйки приняла на себя Вика: она варила для гостей кофе и наливала его в кружки и пластмассовые стаканчики.
Пришел Славик Отколенко, молодой научный сотрудник, с роскошной копной светлых волос и такой же белокурой бородой. Это был очень приятный парень с философским складом мышления, с ним было страшно интересно говорить на самые умные темы; правда, мне казалось, что, кроме философии и его собственной науки, его ничто не интересует. Как выяснилось, я ошибалась. Он, получив свою порцию крепчайшего кофе, куда положил огромное количество сахара, затеял было с Викой ученую беседу – о том, как в гипнозе преломляется бессознательное психическое – и вдруг прыснул. Потом он попытался придать своей физиономии серьезную мину – но не тут-то было! Он не смог справиться со смешинкой, и, продолжая умный разговор, периодически хихикал, пока не бросил всякие претензии на серьезность и не закатился в гомерическом хохоте. Я, надо сказать, была удивлена его поведением – это как-то не соответствовало моему представлению о нем; только позже я выяснила, что Славик, при всей его учености, отличался необыкновенно тонким чувством юмора.
Я шила.
Наконец, дошив до конца, я с торжеством протянула Диме готовое полотнище. Он внимательно осмотрел его со всех сторон и сказал:
– Прекрасно. А теперь шей здесь, – и длинным, слишком изящным для мужчины указательным пальцем, правда, с обломанным ногтем, отметил: отсюда – и досюда. Витя только кивнул, подтверждая его слова; на лице его блуждала улыбка – впрочем, он всегда улыбался.
Я снова принялась шить, закусив губу.
С кухни пришла Ника и поинтересовалась, когда мастера придут к ним – они ведь обещали, закончив с моим окном, перейти в их хатку. Витя только улыбнулся, на этот раз с хитринкой, а Дима обрадовался ее появлению:
– Прекрасно! У тебя есть полиэтилен?
– У Вики есть занавес для ванны…
– Тащи его сюда!
Недоумевающая Ника поднялась и через минуту появилась снова с полупрозрачной нежно-розовой пленкой в руках:
– Вот, пожалуйста…
– Принесла? Умница! А теперь отдай его Тане.
– А как же наше окошко?
– Не беспокойся, все в свое время, сначала закончим с домиком Татьяны.
Ника уселась и с недовольным и даже ревнивым видом принялась следить за тем, как я по указанию Димы пришиваю сложенный уже втрое полиэтилен к ее занавесу, но потом лицо ее прояснилось, губы заулыбались, и она тоже принялась хихикать – что совершенно не шло такой красавице, как она.
Я шила, не поднимая головы, и протыкала полиэтилен иголкой с такой силой, с какой наши далекие предки вонзали копье в ненавистного врага. Я страстно хотела, чтобы это все побыстрее закончилось – и чтобы через окно в домик не проникала бы сырость.
В хатку уже набилось полным-полно народу. Кроме поварих и Славика, к нам заглянули еще студенты Вадик и Гоша и лаборант Саша Ивановский – его прозвали на биостанции Саша-толстый, в отличие от Саши-тощего, в миру Алешкина, студента-дипломника биофака. Все они входили сначала робко – очевидно, их привлекал доносившийся изнутри смех, но когда Ника с Викой ласково приглашали их выпить с нами чаю (хозяйственная Ника убрала к тому времени кофе, как слишком большой дефицит), они охотно соглашались и рассаживались – когда на кроватях мест уже больше не осталось, кое-кто уселся прямо на полу.
Я все шила, с ужасом ожидая того момента, когда я перекушу последнюю нитку. Но ничто на этой земле не бесконечно, и эта минута наконец настала. Все замерли, на многих лицах отразилось напряжение, с которым они пытались сохранить серьезную мину, кое у кого на глазах стояли слезы; только Дима был абсолютно, непроницаемо серьезен, а Витя все так же улыбался. Я протянула готовую работу Диме; он повертел плод моего труда в руках и поднес его к раме – и до меня только теперь дошло, что многократно сложенной и прошитой со всех сторон пленки не хватает даже на то, чтобы затянуть форточку!
Народ взвыл от восторга, Славик от хохота согнулся в три погибели и схватился за живот; мне ничего не оставалось, как засмеяться тоже – хотя, как мне кажется, в моем смехе не хватало искренности. Я сама в свои хорошие минуты не против того, чтобы подшутить над окружающими – но так меня еще никто не разыгрывал! В глубине души я готова была убить Димку.
Так для меня в том году начался новый этап жизни в Ашуко – веселый, беззаботный и радостный настолько, что иногда казалось, что все мы изо всех сил пытаемся забыть о трагедии. Но тем не менее веселились мы от души – так же, как и работали с нашими зверями.
На следующее утро Витя пришел в одиночестве со стеклами и стеклорезом и за полчаса вставил их в оконные рамы – и в моей хатке, и у Вики с Никой.
4. Ася, Даша и другие звери
Через два дня погода улучшилась. Дождь прекратился, очень быстро настала настоящая жара, теплый ветер дул уже с моря, но к берегу подошло холодное течение, и долго находиться в воде было невозможно. Это было довольно-таки неудобно, потому что начиналась подготовительная стадия эксперимента, которая требовала длительного пребывания в воде рядом с дельфином. Я надевала свой гидрокостюм, но это был не лучший выход – он, хоть и настоящий «Калипсо», все равно сковывал движения, а я люблю себя чувствовать в воде свободно.
Наверное, в прошлой своей жизни я была дельфином – настолько я люблю плавать, и особенно плавать в море, в соленой воде, а не в реках и особенно не в бассейнах (после моей спортивной карьеры у меня к ним отвращение, я просто не выношу запах хлорки). Я люблю море в любую погоду – и гладкое во время штиля, когда поверхность его похожа на голубоватое зеркало; и тогда, когда ветерок поднимает легкое волнение и все оно до самого горизонта кажется подернутым легкой рябью; и тогда, когда волны в белой пене с шумом разбиваются о берег и ты покачиваешься на них, заплыв подальше от кромки прибоя; и, конечно, во время шторма. Во время шторма я люблю море больше всего. Мне доставляет наслаждение и бороться с могучими валами, и подстраиваться под них – так, чтобы они сами несли меня к берегу, когда мне кажется, что настало время вылезать. Как мне нравится оседлать такую волну и, часто-часто взмахивая руками, мчаться на ней верхом, а, соскользнув с нее, расслабиться – до следующей волны! Я не боюсь штормового моря, как не боюсь моря вообще – на глубине я ощущаю себя в полной безопасности, и мне кажется, что со мной здесь никогда ничего не случится. Хотя несколько раз я попадала в сильные течения, которые направлялись куда-то к берегам Турции, и мне потребовалось напряжение всех сил, чтобы выгрести назад, я всегда была уверена, что все окончится благополучно. Море – это моя стихия, и мне, очевидно, суждено быть повешенной, но никак не найти свой конец в воде.
На этот раз море было гладким, как стеклышко, только вот температура воды несколько дней не поднималась выше шестнадцати градусов. Асино состояние сильно нас беспокоило, и нам постоянно приходилось с ней возиться. В последнее время она стала какая-то скучная, часто опускалась на дно каракатицы или стояла без движения на глубине, отказываясь от еды – у афалин это верные признаки нездоровья. Не надо думать, что это мы ее «довели» до болезни – в природе дикие животные тоже, как и люди, болеют, в неволе они часто живут намного дольше, потому что их лечат, а при отлове в сети обычно попадают ослабленные звери.
Мы с Инной Вертоградовой вплотную занялись лечением Аси: то готовили для нее специальную рыбку, начиненную таблетками витаминов, то делали ей уколы антибиотиков. И то и другое было очень непросто. Во-первых, наша жеманница к бортику каракатицы за едой подплывать не желала, поэтому приходилось плавать вместе с ней и кормить ее с рук. При этом Ася широко разевала свой зубастый рот и требовала, чтобы рыбку клали ей прямо в пасть. У меня создалось впечатление, что она при этом давала задний ход и внимательно следила за мной: успею или не успею? Естественно, я часто не успевала – и почти никогда не успевала сунуть ей в рот рыбку с начинкой. Потом она с удовольствием наблюдала, как я ныряю и ползаю по ложному дну, собирая эту несчастную ставриду, чтобы она, не дай Бог, не загнила.
С уколами было еще сложнее. Уколы дельфинам делать даже труднее, чем детям – они точно так же не любят эту неприятную процедуру. Есть несколько способов ее произвести: во-первых, можно вытащить животное из воды, что весьма непросто – они весят в среднем под два центнера, и в такой операции обычно участвует вся мужская часть населения биостанции – и сделать инъекцию лежащему на носилках дельфину. Гораздо проще спустить воду в бассейне и быстро сделать все, что нужно, пока бассейн моют (воду полагается менять каждый день). Но что делать, если вольер находится в открытом море? Тогда дельфина либо зажимают в угол на мелководье и удерживают его там, пока ветеринар не вколет ему нужное лекарство, либо подплывают к нему со шприцем в рукеи стараются вонзить в него иголку прямо на плаву.
Увы, Ася была для нас трудным объектом (таким кодовым именем давным-давно называли дельфинов военные, когда дрессировали их для боевых целей). В обычное время она с удовольствием плавала по коридору, когда ее туда выпускали, взад-вперед и подходила к берегу. Но когда она видела огромную фигуру стажера Бори в черном водолазном костюме, то пугалась. Если ей удавалось уйти на глубину, то все можно было начинать сначала только через несколько часов – настолько бдительно она после этого за нами следила. При такой методе "лечение" превращалось в кутерьму, когда среди брызг и мелькающих конечностей трудно было различить, где тренер, где его ассистенты, в чьей руке шприц (и в кого он вонзается) и где, наконец, сам дельфин. Тем более что у меня создалось впечатление, что не только Ася боялась Борю, но и сам Боря, в свою очередь, опасался ее острых зубок. Дельфины – животные в основном дружелюбные и мирные3*, но ведь и самый домашний-раздомашний пес может укусить, если его до этого довести – особенно если неприятель выказывает кое-какие признаки страха. В любом случае, это было очень смешно: здоровенный Боря, который шарахается от Аси!
Но чаще всего я или Инна подплывали к Асе со шприцем в высоко поднятой над поверхностью воды руке и старались вонзить иголку в ее лоснящуюся спину возле спинного плавника и быстро нажать на поршень. Иногда все происходило так быстро, что она если что-то и чувствовала, то не успевала отреагировать, и мы облегченно вздыхали. Но бывало, что она уплывала от нас с торчавшей в спине иголкой, и приходилось прилагать множество усилий, чтобы если не сделать укол, то хотя бы избавить ее от, как говорят медики, "чужеродного предмета".
Нас очень беспокоило то, что Ася мало двигалась. Дельфины должны все время двигаться, иначе у них в легких возникают застойные явления, что приводит к пневмонии. Поэтому нам приходилось заставлять Асю плавать – то, есть, попросту говоря, гонять ее, а для этого кому-то все время надо было находиться с ней в воде. Между тем Никита почти все время работал на Озере и все чаще забирал туда и Борю (против этого мы не особенно возражали), Инна простудилась, что было совершенно неудивительно, а Ванда не могла плавать в холодном море – у нее были больные суставы. К тому же, учитывая ее возраст и статус, никто и подумать не мог о том, чтобы запихнуть ее в воду.
А что касается нашего ассистента Вити – то он просто забастовал. То есть он с самого начала сезона заявил, что у него болит ухо, и в доказательство стал носить старенькую зимнюю шапку на меху, раздобытую у кого-то из местных ашукинских рабочих. Это было то еще зрелище – стройный, загорелый, как мулат, молодо человек в плавках и ушанке с опущенными ушами! Но мне не очень-то верилось в его болезнь, хотя нет водолазов, которых бы не настигал в то или иное время отит. Дело в том, что Витя каждый вечер пропадал то на Красной площади, то на Озере, то где-нибудь в лесу, видели его даже распивающим местную несозревшую бурду с рыбаками в самом Ашуко – а наутро его невозможно было поднять ни то что к завтраку, но даже чуть ли не к обеду. Он ходил весь день какой-то потерянный, даже почти не улыбался – а к вечеру снова оживал и исчезал, присоединившись к какой-нибудь веселой компании. У меня было чувство, что он намерен взять от жизни полную компенсацию за каждый день из из тех трех лет, что он провел на ь службе.
Так что большую часть времени с Асей должна была плавать я. Я бы не возражала – на мой взгляд, это один из самых приятных моментов в работе тренера – если бы не температура воды. Женщины, конечно, гораздо морозоустойчивее, чем мужчины, но и у нас есть свой предел выносливости. Но мы с Инной и Вандой нашли выход – мы привлекли к работе с Асей чуть ли не всех, кто умел держаться на воде.
Во-первых, нам очень помогал тринадцатилетний Артем, сын ветеринара Гали Ромашовой. Дети в дельфинарии не только дичали, но и становились водоплавающими, и Артем мог часами не вылезать из воды – до полного посинения. Во-вторых, мы мобилизовали для этой цели студентов, то и дело отлынивавших от работы (они строили новые бассейны) и приходивших на пляж искупаться и позагорать. Конечно, не все могут плавать в вольере вместе с дельфином – пасть у него очень зубастая, что многих пугает, а суетливые, слишком резкие движения пловца сильно нервируют зверей. Нам нужно было, чтобы Ася двигалась, но была при этом не в стрессе, и потому мы устраивали в ее вольере игры и чуть ли не танцы.
Я не знаю более симпатичное животное, чем дельфин. Конечно, мне трудно представить свою жизнь без собак, но дельфин – это нечто совсем особенное. Когда ты к нему прикасаешься, то ощущение такое, как будто дотрагиваешься до мягкой резиновой игрушки – но только живой! Если дельфин на тебя смотрит, то все время кажется, что он тебе подмигивает- на самом деле зрение у афалин не бинокулярное, и просто он на тебя смотрит одним глазом, так как иначе не может. Физиологи говорят, что у дельфинов нет мимических мышц, но мне что-то в это не верится. Выражение их мордочки, когда они что-то от тебя хотят, такое хитрющее! И еще они обладают чувством юмора и прекрасно умеют улыбаться – это качество я очень ценю в людях, а в дельфинах – тем более.
И еще каждый дельфин – личность. Они влюбляются в своих тренеров, они ревнуют, они стараются привлечь к себе внимание, они обожают, когда ими восхищаются. У меня дома на стене висит фотография дельфина, стоящего на хвосте; как-то ко мне зашел приятель, который работал с дельфинами только один сезон, и спросил:
– Это Нимфа?
Да, это была Нимфа! Никто из других дельфинов, и тем более ни один дельфин мужеска пола, не умел так себя подать, как она. Как настоящий артист не может жить без восторженных зрителей, так и наша Нимфа не могла обходиться без внимания восхищенной публики. Это было давно, сейчас она, несомненно, блистала бы как звезда "Дельфиньего озера", но и тогда, на биостанции, преследовавшей сугубо научные цели, она нашла выход. Дельфинарий, закрытый для публики, тем не менее то и дело посещали различные делегации – и она ждала этих визитов, как манны небесной! Тут уж она себя показывала во всей красе: прыжки, сальто, которым ее никто не учил, плавание на хвосте – все шло в ход. Причем она безошибочно определяла ранг делегации (наверное, чувствовала это по поведению сотрудников, которые служили гидами) – ради жен и детей офицеров Черноморского флота она выступала на уровне, но не прилагая почти никаких усилий, зато когда осматривать дельфинарий прибыли высшие флотские командиры – тут уж она превзошла саму себя!
Ася очень любила общаться и охотно подходила к людям. Особенно ей нравилось чесаться. Дельфины вообще очень это любят, а Ася подставляла для чесания все части своего тела, так что при осмотре невозможно было найти ни единой чешуйки старой отмирающей кожи; такого гладкого дельфина надо было еще поискать. Ася совершенно не возражала, когда кто-то из нас садился на нее верхом, если "наездник" чесал ей при этом пятками брюшко. Она с удовольствием нас катала, когда мы плыли рядом, держась за ее спинной плавник или хвост, и с еще большим удовольствием при этом ныряла, увлекая человека под воду.. Но на такую близость она шла только под настроение, больше она любила играть в "салочки", причем догоняющей стороной был, естественно, кто-то из двуногих. Тогда она развивала бешеную, на человеческий взгляд, скорость – но, конечно, весьма умеренную по дельфиньим меркам. Кажется, вот-вот ты до нее дотронешься – но она снова от тебя ускользает, и ты ныряешь за ней в глубину, а она уже оказывается на поверхности, и вода в вольере бурлит ключом.
Особенно полюбил возиться с Асей Вадим, девятнадцатилетний студент с физфака, очень умненький паренек, который ходил хвостом за Викой – так его заинтересовала ее профессия: изучение человеческих душ, как он это формулировал, да и она сама тоже. Мы с подругами как-то даже поспорили на эту тему. Ника и я утверждали, что Вадим в Вику влюбился, а та, смеясь, уверяла, что Вадик видит в ней не женщину, а скорее гипнотизера (в последние годы Вика работала психотерапевтом и писала диссертацию о гипнозе). Но голова у Вики была занята отнюдь не гипнозом и уж, конечно, не Вадимом. Иногда она застывала на кухне с поварешкой в руках, и глаза ее принимали мечтательное выражение. Я быстро поняла, какое направление приняли ее мысли – достаточно сказать, что зоолога Диму она привела "стеклить" мое окно совсем не случайно.
Так вот, Вадим проявлял такой энтузиазм, что Ванда даже "арендовала" его у Максима – временно, конечно, потому что новые бассейны были нужны станции как воздух. Теперь именно в его обязанности входило размораживание рыбы и доставка ее на каракатицу, и мы вздохнули с облегчением: на Витю надежды не было никакой, а все мы по очереди: и Ванда, и Инна, и я сама – уже переворачивались в "мыльнице" по дороге в каракатицу, и чайки долго пировали, доедая так и не доехавшую до Аси ставриду. Работать с Вадимом было приятно и, главное, весело. Он был остроумным парнем, а иногда забавлял нас совершенно неосознанно: он еще не сбросил с себя детскую пухлость, и когда он нырял, то погружались только верхняя часть его туловища и ноги – пятая же точка, округлая и, очевидно, очень легкая, оставалась на поверхности, как поплавок.
Но иногда мы все замерзали до дрожи, а Ася угрюмо и неподвижно застывала где-нибудь на глубине, и тогда мы призывали на помощь Дашу.
Даша, хоть и была совсем небольшой собакой, как и все фокстерьеры, тем не менее выделялась своей яркой личностью и вела себя так, будто бы она ростом если не с тигра, то с тигренка; в моем восприятии она затмевала незабвенного Монморанси4. Она жила у Инны и Никиты в лесу, за оградой базы и признавала «своими» тех, кто обитал на территории палаточного лагеря. Хотя я и не проживала там постоянно, но зато часто бывала у Вертоградовых и даже как-то раз переночевала в палатке Китти, поэтому в ее представлении я относилась именно к этой категории – тем более что Даша в тот раз устроилась на ночлег под моей раскладушкой и благополучно слопала спрятанную там целую миску карамелек, да так тихо, что я даже ничего не заподозрила – а наутро мы с Инной нашли миску фантиков. Так что со мной у нее были связаны самые сладкие ассоциации. А вот из-за стажера Бори с ней как-то случился конфуз. Его армейская палатка, где валялись спальник и рюкзак, тоже стояла рядом с Вертоградовскими хоромами, но Боря все чаще оставался ночевать на озере, и как-то раз Даша, после того как он не появлялся на ее территории в течение трех суток, его не узнала. С громким лаем, с каким она всегда встречала чужих, она ринулась ему навстречу – и вдруг оказалось, что это как раз один из тех, кого она должна охранять! Но Даша не растерялась: продолжая лаять, она пробежала мимо стажера и долго гавкала на воображаемого пришельца за его спиной, потом как ни в чем не бывало вернулась и, мило виляя обрубком хвоста, поздоровалась с Борей.
А еще Даша была настоящей кокеткой. В начале сезона Инна повесила ей на шею нить голубых бус, которые очень ей шли, и Даша, чтобы она не делала: плавала, играла, охотилась – никогда не пыталась их снять и не теряла; казалось, она себе в них очень нравится. У нее был сильный характер, – иногда ее можно было назвать просто упрямой – и она всегда делала то, что хотела. Например, если мне надо было пойти в Ашуко и она желала меня сопровождать, ничто не могло ее остановить; местные псы, понадеявшись вначале, что такая малявка окажется для них легкой добычей, впоследствии разбегались, только ее завидев. Как-то мы с Инной извели последние запасы пресной воды, которую приходилось таскать снизу, чтобы отмыть под умывальником ее запачканную мордочку; не успела я опустить ее на землю, как она тут же нашла сухую пыль – и белоснежная шерсть у нее на физиономии снова стала серо-коричневой.
Но квинтэссенцией Дашиного существования была охота. Она была прирожденным охотником – в фокстерьерах вообще сильны охотничьи гены, и не было ни одного зверька в кустах, ни одной птички, за которыми она бы не охотилась. Даже ежик, проживавший под большим кустом держиморды рядом с умывальником, счел за лучшее переселиться куда-то подальше. Один раз к Вертоградовым забрел одичавший котенок, и это чуть не стало последней ошибкой в его жизни. Мы с Инной тихо-мирно распивали чай, когда до нас донеслось отчаянное мяуканье. Котенок сидел в ветвях бакаута и вопил во всю глотку, а Даша висела на стволе дерева, обхватив его и передними, и задними лапами примерно в метре от земли. Отрывали мы ее от ствола долго, так крепко эта лазающая собака вцепилась когтями в кору, и все это время она не отводила горящих глаз от несчастного котенка; представляю, какого страха он натерпелся. Так вот, когда человеческие силы были на исходе, мы использовали Дашины охотничьи инстинкты. Даша прекрасно плавала, и когда кто-то из нас забирался в море, она, не колеблясь, входила в воду и, быстро-быстро перебирая лапками, плыла вслед и мгновенно нас обгоняла; как только люди поворачивали к берегу, то она тоже делала крутой разворот и возвращалась обратно по самому короткому пути, по прямой – причем если на этой прямой ей попадалась чья-то спина, то она, не стесняясь, проходилась по ней всеми четырьмя лапками с острыми коготками и очень скоро оказывалась уже на берегу. Мы брали ее с собой на каракатицу – иногда она добиралась туда с нами вплавь, иногда мы привозили ее на "мыльнице". По трапу она взбиралась на помост и, стоя там, не отрываясь следила горящими глазами за «дичью». Если ей говорили: "Прыгай" – то она мгновенно сигала в воду, несмотря на то, что от помоста до поверхности моря было около полутора метров. И дальше начиналось самое смешное. Дашка гонялась за дельфином по всему вольеру, а Аська, которая была ее больше раз в пять, от нее удирала! Мне кажется, что эта собака охотилась бы и за китом, если бы он у нас был. Конечно, догнать Асю она не могла, тем более что нырять она не умела. Но, к сожалению, больше чем на пятнадцать минут оставить Дашу в каракатице мы не могли – нам просто становилось плохо от смеха. Кто-нибудь из нас прыгал в вольер и вынимал ее оттуда.
Тошку, лабрадора моей тетушки, мы, напротив, никогда не брали с собой на берег, когда работали. По характеру Тошка был полной противоположностью Даше – чрезвычайно общительный и добродушный пес, он был рад каждому, и со всеми готов был поиграть; хоть он и был голубых кровей, но снобом его назвать было невозможно. Аристократическим в нем было имя – сэр Энтони, граф де… впрочем, все звали его просто Тошкой – да и выглядел он, конечно, как настоящий аристократ: стройный, поджарый, с безупречно черной шерстью, очень густой; когда она намокала, то гладко прилегала к его телу, безо всяких там вихров.
Тошка вел свой род от настоящих собак-спасателей с полуострова Лабрадор; его далеких предков – пиренейских псов – завезли с собой на эту далекую землю поселившиеся там баски, и в течение многих-многих собачьих поколений пращуры Тошки служили на рыбачьих судах. Не знаю, наследуются ли "благоприобретенные признаки" (я не раз слышала, как коллеги Ванды, биологи, спорили на эту тему), но у Тошки инстинкт спасателя был явно заложен в генах. Когда он был еще полугодовалым подростком, Ванда в первый раз взяла его с собой на море. Плавать он тогда еще не умел, но если он видел в воде людей, то немедленно прыгал в воду, пытаясь до них добраться – и шел ко дну; его, наглотавшегося воды и чуть не захлебнувшегося, приходилось вытаскивать и откачивать.
Теперь Тошке было уже полтора года, это был почти взрослый пес, плавал он отлично и делал все, чтобы не посрамить своих далеких предков. Как только кто-нибудь из людей входил в воду, Тошка немедленно подплывал к купальщику и вытаскивал его на берег. Когда он приближался к тебе в воде, нужно было немедленно поворачиваться к нему лицом и хватать его либо за длинную шерсть на загривке, либо за хвост. Тогда он буксировал человека к берегу, и было просто удивительно, сколько сил было в его мускулистом теле, с какой скоростью он тащил за собой живой груз в несколько раз тяжелее его самого. Я потом для сравнения несколько раз пыталась кататься в воде на ньюфаундлендах – но это было совсем не то, они еле-еле выгребали, так что было непонятно, кто кого везет: собака ли меня тащит или я толкаю собаку вперед. Нет, ньюфаундленды, в отличие от лабрадоров, годятся только в няньки!
Если в воде находилось одновременно несколько человек, то Тошка терялся и начинал метаться. Обычно он подплывал к первому попавшемуся и буксировал его к берегу, потом бросал его на полпути и кидался "спасать" того, кто был дальше в море. Такие ситуации очень его нервировали. Уплыть от Тошки было невозможно; лабрадоры плавают гораздо быстрее, чем профессиональные спортсмены.
Потерявших сознание людей лабрадоры вытаскивают из воды за волосы. Поэтому, если спасаемый объект не желал спасаться добровольно, то Тошка хватал его за волосы и тащил к берегу лицом вниз, а если тот пытался сопротивляться – то еще и слегка его притапливал, чтобы не мешал процессу. Один раз на досуге мы с Витей и несколькими студентами затеяли в воде веселую игру и тут, как на грех, появился Тошка. Мы все бросились врассыпную, каждый надеялся на то, что спасать будут не его, а соседа. Я нырнула – Тошка нырять еще не умел – а когда вынырнула, то он оказался совсем рядом. Я попыталась снова уйти под воду и таким образом от него удрать, но не тут-то было! Я недостаточно ловко проделала этот маневр, и Тошка успел ухватиться зубами за мои длинные распущенные волосы, а когда я попыталась увернуться, прошелся по моей физиономии передней лапой. Мне очень не понравился такой способ буксировки, при котором действительно трудно не наглотаться воды, поэтому я все-таки сумела зацепиться за его хвост, и дальше Тошка прокатил меня со свистом – к нашему взаимному удовлетворению. Но когда настало время обеда, то мое появление в столовой почему-то вызвало фурор. Каждый счел своим долгом проехаться насчет моей внешности. Дима – после того достопамятного розыгрыша мы с ним все время пикировались – спросил меня, не слишком ли страстно целуется мой возлюбленный, а Максим сочувственно поинтересовался, в какую драку я умудрилась попасть – или я побывала в бассейне у котиков? Ванда, увидев меня, только всплеснула руками, а Ника принесла из кухни зеркало. Я остолбенела. Оказывается, Тошка в процессе спасения слегка поцарапал когтем мне физиономию, но, очевидно, случайно задел какой-то сосудик, и под глазом у меня образовался огромный синяк. Я так и ходила с ним целую неделю – сначала он был густого синего цвета, а потом постепенно желтел, что дало новую пищу для дружеских комментариев.
Но кое-кто пострадал от Тошки и серьезнее. Ванда всегда предупреждала новых людей на биостанции, как надо вести себя с ее собакой в воде. Но один из студентов, Саша Алешкин, решил, что кто-кто, а уж он-то плавает быстрее, чем какой-то несчастный пес. Саша-тощий был настолько худ, что мог служить моделью для памятника узникам концлагерей. Кроме всего прочего, он усиленно занимался йогой и восточными единоборствами, что само по себе, как объяснила нам Вика, дурной признак – когда кто-то слишком увлекается подобными вещами, то, скорее всего, у него слишком много комплексов. Так вот, что возомнил о себе наш йог, я не знаю, может быть, он решил, что в состоянии левитировать над поверхностью воды – но только на берегу в этот момент сидела Ника, а к Нике он был явно неравнодушен. Возможно, он просто хотел обратить на себя ее внимание – и обратил, причем не только ее, но и всего лагеря. Он смело прыгнул в воду с причала, и когда Тошка поплыл за ним, чтобы вернуть заблудшего на твердую землю, то стал удирать от него изо всех сил. Но скорости не хватило, и когда Тошка догнал его, то ему пришлось слегка его притопить, чтобы не сопротивлялся. Дальше лабрадор собирался тащить его к берегу за волосы, но, увы, Саша-тощий был пострижен слишком коротко, и Тошка никак не мог ухватиться за них зубами; тогда псу пришлось буксировать жертву, придерживая ее за ухо. Ухо потом Саше пришили в Новороссийске.
Так на самом берегу Черного моря, а то и в самом море, в июле, среди милых моему сердцу зверей и симпатичных мне людей, и проводила я свой отпуск, выполняя приятную работу, за которую мне еще и платили. На взгляд бледнолицего жителя средней полосы, это просто райская жизнь! И я окунулась в эту жизнь, как в мое любимое море, и как море всегда смывает с меня не только грязь телесную, но и грязь душевную, все тревоги и печали, так и это эдемское существование избавляло меня от переживаний, исцеляло меня. Я все реже и реже вспоминала о Сергее, а когда думала о нем, то как о человеке, который когда-то был мне близок, но ушел из моей жизни много-много лет назад – как тот мальчишка из моей школы, с которым у меня был роман в старших классах. Я даже считала, что по этому поводу я должна была бы испытывать угрызения совести – но не испытывала; я просто жила и наслаждалась жизнью.
Мне стало казаться, что я сильно поспешила, сменив из-за развода работу. Что может прекраснее для советского человека, чем ненормированный рабочий день! И где в Москве можно найти такую работу, до которой не час езды на трех видах транспорта, а пять минут ходьбы, самое большее? И пусть мы порой работали с раннего утра и до самой темноты, это была не та работа, от которой устаешь – во всяком случае, я иногда уставала чисто физически, но никогда морально, как, бывает, когда устаешь от капризных пациентов и придирок невыспавшегося врача.
Тем более что наша суета вокруг Аси начала приносить плоды. Ася явно повеселела, стала больше двигаться и даже начала есть – правда, все равно она скорее играла с рыбкой, чем ее поглощала, так что дрессировать ее было все так же трудно, но, главное, вид у нее уже был здоровый, и ее можно было готовить к эксперименту. Так что Фифу в центральном бассейне мы со спокойной совестью оставили физиологам (впрочем, они ее нам и не собирались отдавать).
Я была рада, что мы будем работать с Асей – я успела к ней привязаться, да и Ася меня тоже выделяла из остальных. Мне иногда даже казалось, что нас связывают какие-то невидимые нити взаимной симпатии.
Что меня больше всего раздражает в ученых-биологах – это то, что они считают смертным грехом приписывать животным человеческие чувства5. По их мнению, животные не умеют мыслить, они не могут любить или ненавидеть, а тем более ревновать. Возможно, даже самые умные из животных, такие, как дельфины и собаки, стоят по своему разуму несравнимо ниже человека, но много ли счастья принесла людям их способность рассуждать? Дельфины не воюют против себе подобных, не нападают на своих ближних, а, наоборот, помогают друг другу. Даже при родах у афалин роженице обычно помогают самки- «повитухи».
Я убеждена, что дельфины способны испытывать самые разные эмоции. Как-то за столом во время обеда зашел разговор о том, что маленькие дети ревнуют родителей к своим только что появившимся на свет братьям и сестрам – точно так же, как собаки ревнуют, если в доме появляется другое домашнее животное…
Тут вмешался Валерий Панков, преподаватель университета:
– Животные не ревнуют, нельзя приписывать им человеческие чувства, – назидательным тоном произнес он.
Еще как ревнуют! Я вспоминаю дельфиниху Галку – очень сообразительное, гениальное на дельфиньем уровне существо, красу и гордость Севастопольской биостанции, куда я попала еще студенткой. Галку тренировал Андрей Малютин, который тогда за мной ухаживал. Галка была совершенно ручная, подходила ко всем людям, позволяла на себе кататься – но мне она не позволяла к себе приблизиться и ни разу даже не соизволила принять у меня из рук рыбу. Если это не ревность, то что же?
Но Ася относилась ко мне совсем по-другому; я ей явно нравилась, и она однажды нашла способ это доказать. Я в тот день с утра отправилась звонить в Абрау; до поселка я доехала на экспедиционном «урале» газик, отправлявшемся на рыбозавод в Темрюк за рыбой для наших зверей, а обратно мне пришлось добираться своими силами. Я отношусь к той категории пешеходов, которых всегда подвозят на попутках, и меня на этот раз тоже подвезли, но не до конца – почти до самой базы меня могли довезти только пограничники, а их в тот день не было. Так что мне пришлось пройти около восьми километров по горным дорогам – не так уж много для тренированного человека, а я на свою форму не жалуюсь. Но стояла страшная жара – тридцать пять градусов в тени, и когда я добралась до нашего пляжа, где сидели Инна со студентом Вадимом, размораживая ставриду для Аси, вид, наверное, у меня был еще тот – во всяком случае они посмотрели на меня с сочувствием, и Инна сказала:
– Татьяна, у тебя тепловой удар! Сейчас же лезь в воду!
Я до этого ощущала себя совершенно нормально, но как только она произнесла эти слова, то в глазах у меня потемнело, голова закружилась, и я почувствовала, что вот-вот в беспамятстве опущусь на гальку. Скинув с себя шорты и майку и оставшись в купальнике, я полезла в воду, но Инна велела мне подождать и подозвала Асю, которая ошивалась в коридоре у самого берега, с любопытством за нами наблюдая. Инна протянула ей рыбку, Ася ее взяла, я вошла в воду и крепко, изо всех сил – я вдруг почувствовала, что их у меня почти не осталось – взялась за ее спинной плавник. Подбадриваемая словами Инны: "Держись крепче!", – я погрузилась в воду, ощущая каждой клеточкой тела ее божественную прохладу. Ася очень медленно и плавно повезла меня по коридору по направлению к каракатице; доплыв до глубокой воды, она начала потихоньку кружить, держась у самой поверхности. Она не пыталась ни скинуть меня, ни нырнуть – все то время, которое мне было нужно, чтобы прийти в себя, она вела себя чуть ли не как сестра милосердия, выхаживающая раненого (то есть, в данном случае, перегревшегося). Но как только она почувствовала, что я оживаю (каким образом она это узнала – не имею понятия; может, она ощутила разницу в напряжении моих мышц или я усилила свою хватку?), так вот, как только она это почувствовала, то сразу же резко ускорилась и начала со мной играть в нашу обычную игру "а ну-ка догони". Мы снова устроили с ней привычную веселую кутерьму. Ася от меня удирала, иногда поджидая, чтобы я не слишком от нее отставала, и снова ускользала буквально из-под рук; потом ей это надоело, и она позволила мне покататься у нее на хвосте, причем при этом безбожно ныряла – так что удержаться было непросто. Напоследок я ей скормила две трети ведра рыбы и хорошенько ее почесала: она это заслужила.
Все-таки я чувствую, что у меня с дельфинами – сродство душ.
5. Кухонный мирок
День в дельфинарии начинался с утреннего гонга, который раздавался по будням в восемь часов, а по выходным – в 8.30. Через полчаса звонили на завтрак; впрочем, по гонгу нельзя было проверять часы: его обычно давали поварихи, а поварихи – тоже люди и вполне могли проспать или не успеть приготовить завтрак. Только несчастным работницам котла и поварешки приходилось вставать намного раньше – в кухне стояла очень пожилая электроплита, ее надо было включать в шесть, а еще лучше в пять часов утра, чтобы она нагрелась к завтраку. Впрочем, на самом деле это было далеко не так страшно и нашим поварихам редко приходилось жертвовать своим утренним, как утверждает наука, самым ценным сном: обычно всегда находились желающие выполнить за них эту важную обязанность. Одним из таких волонтеров был Славик, который периодически проводил суточные эксперименты; так как он все равно не спал, то ему не сложно было сделать два шага от своего Гнезда и включить плиту. Кроме того, Славик отличался еще и надежностью – если уж он что-то обещал, то на его слово можно было положиться. Другим таким добровольцем был Саша-тощий, который был готов ради Ники не то что просто встать ночью и сходить на кухню, но и сутками стоять на голове, если бы она только попросила. А вот Саша-толстый один раз здорово девочек подвел: клятвенно пообещав не проспать, он все-таки проспал, и спас положение Феликс, который в полседьмого отправился на маршрут и зашел на кухню проверить, все ли в порядке.
На завтрак сотрудники собирались недружно, протирая глаза – в отличие от обеда и ужина, когда люди шли за стол стройными рядами. Но еще до завтрака по лагерю сновали отдельные личности с ведрами, полными рыбы – животные тоже привыкли завтракать с утра пораньше.
Вообще, если говорить о том, чем благоухает дельфинарий, то можно утверждать наверняка, что в нем всегда, постоянно пахнет рыбой. Этот запах иногда еле уловим, иногда более заметен, но не слишком навязчив. Рыбой – почти исключительно ставридой – питаются практически все обитатели биостанции. Ее поглощают в огромных количествах дельфины и котики; гренландского тюленя, жившего в баке и отказывавшегося от еды, кормили рыбным фаршем из цельной ставриды, которую Инна прокручивала на обычной мясорубке. Обитавшие в дельфинарии кошки, с которыми на словах боролись, но которые тем не менее каждый год приносили обильное потомство, с удовольствием замаривали червячка той рыбкой, которую им удавалось стащить. Даже постоянно жившие в Ашуко собаки с удовольствием ели рыбьи головы. А чего уж говорить о людях – они готовили себе рыбу во всех видах: они ее жарили, солили, коптили, а когда среди паков ставриды вдруг попадалась более нежная скумбрия, это был настоящий праздник. Насколько я помню, рыба на биостанциях нас всегда спасала: тренеры и младшие научные сотрудники во все времена относились к мало оплачиваемой категории населения, а ставрида нам ничего не стоила. С другой стороны, объесть дельфинов было невозможно: все равно из-за аварий на линии энергию у нас периодически отключали, и огромные рыбные холодильники замолкали. Тогда в лагере воняло не просто рыбой, а тухлой рыбой. Рыбный дух проникал всюду; даже у Славика в лаборатории, где стояло множество приборов, пахло рыбой; я долго не могла понять, почему, пока не обратила внимание на стоявшую в углу клетку – там сидела чайка, с которой Славик работал. Она воняла, как протухшая селедка.
Тем не менее этот запах не вызывал отвращения и не отталкивал, а воспринимался как должное: конечно, не французские духи, но вполне терпимо. Мы привыкли к этому благоуханию, это был нормальный запах нашей работы; так в булочных пахнет хлебом, а на бензоколонке – бензином, и человек чаще всего воспринимает свой «рабочий» запах, как должное. И я, которая у себя дома не выносила того амбре, который стоит во всей квартире, когда жарят рыбу, я, которая согласна была разделывать селедку только в противогазе, в Ашуко совершенно спокойно сама чистила ставриду и даже при необходимости могла что-нибудь из нее приготовить – но только при очень большой необходимости.
Поварихи на этот раз были в дефиците: сменщицы Вики и Ники так и не объявились, – и девочкам пришлось бы туго – если бы не их неунывающие характеры и не дружная помощь всего коллектива биостанции. После завтрака дежурная повариха выносила на длинный
обеденный стол те продукты, в основном овощи, которые нужны были для приготовления обеда – в кухне было настолько жарко, что она казалась чем-то средним между сауной и русской баней, – и кухарки старались проводить как можно меньше времени рядом с раскаленной плитой. Но в одиночестве стряпуха обычно оставалась недолго. К ней обязательно кто-нибудь подходил попить водички или переброситься парой слов, пользуясь перерывом в работе, а кончалось это тем, что он брал в руки картофельный нож, и дальше дело шло уже веселее. У Ники и Вики был совершенно разный стиль вербовки таких добровольцев. Вика заговаривала волонтерам зубы. Глядя на нее, на то, как она, размахивая ножом и не забывая при этом мелко-мелко крошить лук, ведет ученые или – тогда в глазах у нее появлялись смешинки, – псевдоученые разговоры, трудно было представить себе ее совсем в другом виде: сидящей не на деревянной высокой скамье с болтающимися в воздухе голыми ножками, а за письменным столом в казенном кабинете с покрашенными в мрачный
цвет стенами, и одетой не в стиранный-перестиранный сарафанчик поверх купальника, а в отглаженный белый халат, из-под которого выглядывает костюм джерси – словом, трудно было узнать в этой веселой и как бы полностью сбросившей с себя московскую жизнь девушке ту строгую, чуть ли не суровую Викторию Ройтман, которую я иногда видела, бывая по делам у нее в клинике – чаще всего, чтобы помассировать кого-нибудь из блатных пациентов.
С Викторией было интересно, и Вадим проводил в ее обществе чуть ли не больше времени, чем в нашем с Асей; Максим, заметив это, тут же добавил к его обязанностям еще и чистку бассейнов. Часто подходил к ней и Гоша – приятель и однокурсник Вадима, менее глубокий парнишка, чем его друг, но зато прирожденный хохмач – он был родом из Одессы.
Первая его хохма, кстати, была экспромтом, и притом не преднамеренным. Он добирался от ближайшего к Ашуко железнодорожного полустанка до дельфинария пешком, с тяжеленным рюкзаком за плечами. Сойдя вечером с поезда и сверившись с картой, по которой выходило, что ему надо пройти около двадцати километров, он храбро отправился в путь. Но вскоре его застигла темнота, и он, человек походный, развернул свой спальник и улегся на ночлег. Однако не успел Гоша заснуть, как его укусила в руку забравшаяся в спальник гадюка. Откуда он понял, что это гадюка, и каким образом она объявилась посреди выжженной степи, он нам впоследствии так и не объяснил, и сие осталось покрытой мраком тайной. Гоша немедленно вскочил, вытащил свой складной ножик, сделал по всем правилам крестообразный надрез на месте укуса, попытался отсосать яд – но почувствовал, что рука немеет, и все его члены сковывает смертный хлад. Тогда, борясь за жизнь, он собрал свои немудреные вещички, вскинул за спину рюкзак и быстрым шагом, чуть ли не бегом, пошел в направлении базы. Отмахав десять километров, он в темноте не заметил ограды биостанции, дошел до поселка Ашуко – еще один километр – и вернулся назад. Было уже три часа, когда он наконец добрался до людей, и у него появилась надежда на спасение. Но когда он в это неурочное время разбудил ветеринара Галину, за неимением человеческого медика выполнявшую его функции, то она, жестокая, не кинулась его лечить, а заявила, что ни один нормально укушенный гадюкой человек не смог бы пройти после этого двенадцать километров, да еще с двадцатью килограммами за плечами, и она не понимает, зачем ее подняли посреди ночи, после чего спокойно отправилась досыпать. Наутро уже трудно было определить, что же на самом деле случилось с Гошиной рукой – на ней были видны только следы разрезов, которые, впрочем, скоро зажили. Тем не менее он рассказывал эту историю смертельной схватки по очереди всем приезжающим на биостанции девицам, добавляя яркие и красочные подробности, и я тоже не избежала этой участи.
Ника же брала красотой и маленькими женскими хитростями, она вела себя совершенно по-другому. Мягко, по-кошачьи, она обрабатывала своих будущих жертв, и они по мановению ее руки делали все, что надо. Мне было даже жаль Сашу-тощего – настолько он сделался ее рабом, а она не считала нужным обратить на него хоть частичку своего внимания. Нет, студенты ее не интересовали, даже самые умненькие, ей было куда интереснее с научными сотрудниками.
Впрочем, из этого не следует делать вывод, что поварихи бездельничали, и за них все делали другие. Нет, работы на кухне всегда хватало – не так просто прокормить двадцать пять ртов, а именно столько едоков в среднем садилось за обеденный стол. Я, с моей нелюбовью к домашнему хозяйству, просто не могла себе представить, как девочки справляются со всей этой готовкой – но они мне говорили, что кухонные занятия даже доставляют им удовольствие, и если бы не достопочтенная Елена Аркадьевна – черт бы ее подрал, – то их жизнь при кухне казалась бы им просто райской – просто в этот рай иногда прорывались языки адского пламени, слегка его перегревая.
Елена Аркадьевна, с ее змеиным язычком, действительно могла испортить жизнь окружающим ее людям, но так как должность хозлаборанта не столь велика, как это казалось ей самой, то в основном она отравляла существование именно поварихам, которые на месяц в году поступали в ее полное подчинение.
Как ей и полагалось по должности, Елена Аркадьевна была скупа. Выпросить у нее лишнюю банку сгущенки было подвигом, сравнимым разве что с подвигами Геракла. Так как с продуктами в Краснодарском крае было очень плохо, то все основные запасы везли из Москвы на грузовике – и горе поварихам, если они истратят лишнюю порцию сливочного масла или сухого молока!
Но больше всего поварихи страдали тогда, когда им не удавалось сберечь провизию. Дело в том, что вокруг лагеря все время бродили голодные морские коровы – морские потому, что днем они валялись на пляже, задумчиво пощипывая выброшенные прибоем водоросли, и изредка заходили по колено в воду – по-моему, они даже ее пили. В сумерках же они начинали активно рыскать в поисках пропитания, и как от них не оборонялись, они все-таки просачивались на территорию лагеря через крошечные дыры в ограде, через которые, казалось, не проберется и кошка. Попав же в заветное хлебное место, они пробовали на зуб все, что им только попадалось – так, у меня такая оголодавшая телка сжевала сушившееся на суку полотенце. Но если им удавалось добраться до деревянных ящиков в кладовой, в которых хранились капуста, кабачки и картошка, они устраивали себе настоящий пир. Иногда набеги на кладовую совершали и свиньи с погранзаставы, рывшие под забором подкоп – однажды они сожрали запас хлеба на два дня. Порою те, кто вставал на рассвете, чтобы включить плиту, организовывали настоящую охоту на ночных мародеров, с погоней, гиканьем и швырянием камней (единственное, чего боятся ашукинские коровы – это камни, даже самые воинственные бычки удирают, как только заметят, что человек нагнулся, чтобы подобрать с земли булыжник). На следующий день после таких набегов поварихи обычно были в слезах, а Елена Аркадьевна ходила по лагерю с надутым и важным видом, поджав губы.
Но чаще на кухне царило оптимистическое настроение, и я сама с удовольствием приходила к своим подругам на помощь – правда, я выполняла только самые неквалифицированные работы.
К каждому приему пищи, одному из самых ответственных на базе мероприятий, дежурная повариха приводила себя в порядок, прихорашивалась и становилась с поварешкой наготове во главе стола рядом со скамейкой, на которую костровой мальчик притаскивал баки с едой. Протягивая едокам полные миски, поварихи обязательно улыбались и на вопрос – будет ли добавка? – обычно отвечали: "Пока не знаю, но скорее всего, будет". Кроме того, они всегда помнили, кто из сотрудников не ест кабачков в любом виде, кто органически не выносит манную кашу, а кто обожает рожки – и обязательно оставляли про запас для таких приверед что-нибудь специальное, чтобы они не оставались голодными.
Насколько я знаю, несколько раз делались попытки пригласить в качестве кухарок профессиональных поварих – из местных и на весь сезон. Но оказалось, что они, во-первых, не умеют готовить – то есть готовят так невкусно, как полагается в совковом общепите – и, во-вторых, воруют – это, очевидно, у них от природы. Поэтому поварих приглашали из Москвы, и они в свой отпуск готовили по-домашнему на всю экспедицию – так, как они делали это для своей семьи. Часто они приезжали много лет подряд и давно стали в дельфинарии родными. К тому же их улыбающиеся лица задавали ту атмосферу, которая обычно царила за столом – атмосферу шутливых пикировок и дружеского подтрунивания.
Приходил по гонгу Миша Гнеденко, как всегда, со своей кружкой. Его поварихи любили: будучи худым, он тем не менее ел очень много – а кулинары всегда ценят тех, кто отдает должное их трудам. Впрочем, он был любимцем не только поварих, но и всего лагеря; он был чудаком, вечно мелькавшим то здесь, то там, постоянно находившимся в броуновском движении, и одно его присутствие на биостанции привносило в нашу жизнь какую-то особую ноту.
Позже с мрачным видом подходил – он всегда с утра был мрачен – физиолог Гера Котин, имевший несчастье жить в домике по соседству с Мишей.
– Как спал? – спрашивал его Миша.
– Нормально, – отвечал сонный Гера, – если бы ты меня не разбудил, – было бы просто отлично.
Герман, молодой человек привлекательной наружности и с обаятельной улыбкой, располагал к себе с первого взгляда; он обладал очень добрым и любвеобильным сердцем, которое вмещало в себя не только друзей, но и многочисленных женщин. Окончив свои дневные труды, он имел обыкновение проводить вечера и ночи в активных поисках представительниц слабого пола, которым он готов был скрасить жизнь. Независимо от того, находился ли он в стадии поисков, ухаживания или активного обоюдного украшения жизни, он вечно не высыпался.
– Как я мог тебя не разбудить тебя, Герочка? Завтрак ведь. Манная кашка, – продолжал его терзать Миша и, обращаясь ко мне, добавлял: – О нем же забочусь. Он ведь вечером не сможет пить пиво, если утром не поест кашки. Желудок уже не тот.
Через час после завтрака надо было переносить афалину. Нужны были мужчины, и искали Мишу. Нашли его в его домике, спящим как был – прямо в одежде и очках.
– Миша, да ты, никак, спишь? – злорадным тоном спросил его Гера.
– Нет, это не я сплю, это мои очки спят.
К любимцам поварих принадлежал и профессор Лапин, который ел пусть и не слишком много, но зато поглощал пищу так аппетитно, что даже смотреть на него было вкусно, и к тому же он умел красиво поблагодарить тружениц горячего цеха. Впрочем, почти все научные сотрудники вели себя по отношению к ним благородно: молчали, если щи казались им прокисшими (и такое бывало, когда отключали свет и, соответственно, холодильники), зато просили добавки удавшегося блюда, и девочки расцветали.
К "плохим едокам", с точки зрения поварих, относились в основном женщины: они ели мало – все как одна берегли фигуру -и часто фыркали, вполголоса рассуждая о том, что они это блюдо приготовили бы лучше. Впрочем, такие мысли вслух высказывала в основном Елена Аркадьевна, пытавшаяся сидеть на диете, но тем не менее всегда съедавшая полную порцию. Впрочем, женщин за столом было мало: те, кто работал на биостанции семьями, чаще всего готовили сами, изредка показываясь за общим столом по каким-то официальным поводам – например, по случаю чьего-либо дня рожденья. Кроме поварих, нашей выдающейся хозлаборантки, Ванды и меня, при кухне постоянно питались еще две особы женского пола: Ляля и Люба. Ляля, худенькая изящная девица лет двадцати пяти, с вьющимися русыми волосами и мелкими маловыразительными чертами лица, работала лаборанткой; почти все свое время она проводила в КПЗ, где постоянно красила какие-то срезы и возилась с предметными стеклами. К столу она выходила только что-нибудь поклевать.
В отличие от неутомимой пчелки Ляли Люба, дочь генерала, девушка очень большая, некрасивая и неуклюжая, попала в дельфинарий по большому блату. Но так как Тахир категорически запретил пребывание на территории биостанции нетрудовых элементов, то Максим решил подыскать ей хоть какую-нибудь работу. Сначала ее определили на кухню, но там она показала свою абсолютную профнепригодность, и тогда ей поручили красить заборы. Она слонялась вдоль ограды с ведерком зеленой краски и кистью в руках и при первой же возможности бросала их и бежала на пляж, где валялась на камнях в своем модном невообразимого цвета купальнике с глубокими разрезами на бедрах, из которых выпирали рыхлые не по годам – ей было восемнадцать – телеса. Периодически из ворот биостанции выскакивал Максим и, грозно хмурясь, призывал ее к выполнению трудовой повинности; тогда она тяжко вздыхала, нехотя поднималась на ноги и, сгорбясь, брела к брошенным орудиям производства. Поистине, ей не хватало для выполнения поставленной перед ней задачи того энтузиазма, с которым взялся красить забор Том Сойер!
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
