Кадет королевы и другие рассказы

Джеймс Грант
Кадет королевы и другие рассказы

Кадет королевы

Я был вынужден поверить в существование и влияние невидимого мира, чего-то, что описано в этой строке Драйдена: «Бесшумными шагами я следую повсюду за тобой».

Я ощутил влияние духовного и невидимого на чувства, хотя я ничего не знаю о сложностях, обмане и предполагаемых опасностях, составляющих часть того, что сейчас называется спиритизмом; и который утверждает, что невидимый мир не может проявиться, кроме как в соответствии с определенными оккультными законами, которые регулируют явления природы.

Что это было?

Мог ли говоривший, этот человек с меланхоличным тоном и опечаленным взглядом, на самом деле быть тем самым красивым Джеком Аркли, моим старым приятелем по колледжу в Сандхерсте, который всегда был довольно скептичен даже в вопросах религии, который был одним из самых веселых парней там, которого однажды чуть не прогнали за то, что он разбил лампы и спешил орудия назло адъютанту, но который, будучи королевским кадетом, имел больше отличий, чем любой из нас, который впоследствии стал идеалом прекрасного молодого английского офицера – отличный игрок с битой и котелком, который хорошо греб веслом, крепко сидел в седле, и который лучше всех справлялся с организацией пикника, бала или скретч-компании для любительских спектаклей; и который во время последней экспедиции против лоушайцев завоевал репутацию настоящего пожирателя огня – парня, который встретится с дьяволом лицом к лицу, не снимая рубашки!

Могло ли на него подействовать шампанское, подумал я, пока он продолжал серьезно и печально, манипулировть сигарой, выбранной из серебряного портсигара на столе:

– Я где-то читал, что очень немногим людям в этом мире посчастливилось увидеть то, что невидимо для других.

– Ей-богу! Ты имеешь в виду привидение?

– Не совсем вульгарный призрак из детской, – сказал он, и его бледное лицо слегка порозовело.

– Но мы все встречались с теми, кто знал кого-то еще, кто видел что-то странное, неземное, необъяснимое.

– Совершенно верно; но я буду говорить исходя из личного опыта – так что теперь небольшой рассказ от себя.

В тот вечер мы ужинали в клубе, где Д. из «Серых» устроил ужин для нескольких парней в честь того, что их приняли в его отряд, чтобы «обмыть» новое назначение; и хотя мне казалось, что, как и все мы, Джек Аркли отдал должное всем вкусностям, которые были ему поданы, от супа до кофе и кюрасао, во время ужина он был на редкость тривиальным или рассеянным и проявлял мало интереса к предметам, обсуждавшимся за столом. Гости, которые в основном все были в краткосрочном отпуске из Олдершота, поскольку весенние учения закончились, были рады сменить белую пыль Лонг-Вэлли на Роу или Риджент-стрит.

Теперь мы были одни и потягивали бренди со льдом – пауни (как мы называли его в Индии) в прохладном эркере его комнаты на Пикадилли, откуда открывался вид на приятный Зеленый парк и где Вестминстерские часы сияли над деревьями, как красная луна в сезон сбора урожая. Поэтому я приготовился слушать его скорее с любопытством, чем с верой, пока он рассказывал следующую странную историю, которую он никогда бы не рискнул рассказать кругу беспечных парней, которых мы только что покинули.

«Мои родители умерли, когда я был еще младенцем, оставив меня на попечение двух дядей, дяди по материнской линии, по имени Беверли, человека значительного достатка, который из-за ссоры с моим отцом, чей брак с его сестрой ему не нравился, полностью игнорировал мое существование и был всегда для меня чем-то вроде мифа; другого – по отцовской линии, холостяка-викария из Северного Уэльса, бедного старого Моргана Эйприс Аркли, лучше и добросердечнее которого не было во всем княжестве.

Его средства были весьма ограничены, но, поделившись тем немногим, чем он обладал, он радушно принял меня, тем более что на два обращения, с которыми он обратился к великодушию моего дяди Беверли, ответа так и не последовало – резкая холодность и грубость, горько возмущавшие моего вспыльчивого, но добросердечного старого валлийского родственника.

Карьера была выбрана для меня поневоле.

Смерть моего отца при исполнении служебных обязанностей в Бенаресе позволила мне поступить в Военный колледж в Сандхерсте в качестве одного из двадцати королевских кадетов; и в эту семинарию я поступил через несколько месяцев после тебя, когда мне было шестнадцать лет, с искренней скорбью покидая одинокого седовласого мужчину, который был мне как родитель, и чей уединенный дом священника на окраине Ллин Огвен, в тени Карнейдд Дэвидд, был единственным домом, который я помнил. Там в течение многих лет он был моим серьезным и усердным наставником, примешивая к классике множество причудливых старых валлийских легенд и старинных песен, поскольку он был превосходным и увлеченным арфистом и происходил из длинной династии арфистов.

До этого изменения в моей жизни я столкнулся с приключением, которое оказало значительное влияние на мою дальнейшую карьеру.

С детства я был знаком с горами, которые нависают над Ллин Огвеном. Я знал каждую тропинку, скалу и расщелину Карнейда Дэвидда, «Черные лестницы» Карнейда Ллевеллина и брови самого большого гиганта из трех, покрытого облаками Сноудона. Я имел обыкновение бродить среди них мили за милями со своим ружьем, а иногда и помогать пастухам выслеживать заблудившихся овец или коз, по местам, откуда мы смотрели вниз на серый туман и испарения, которые плавали под нами, и где горные вершины, казалось, начинались из него, как острова посреди моря. В самом сердце такого уединения, как это, я находил пищу для долгих размышлений и имел обыкновение давать полный ход своим мальчишеским фантазиям.

В любое время года и в любую погоду я имел обыкновение бродить среди этих гор; иногда их склоны, казалось, вибрировали под горячими лучами безоблачного летнего солнца, когда на перевалах и в долинах лежал глубокий сверкающий снег, или когда высота и лощина были одинаково окутаны густым и непроницаемым покровом тумана, но моим любимым местом всегда был Ллин Идуол, самое дикое из всех наших валлийских озер. Оно заполняет кратер древнего вулкана и является традиционной сценой убийства Идвала, принца Уэльского, который был сброшен с обрыва – место, которому по мрачному величию нет равных, поскольку голые скалы, которые начинаются от него, отвесные, как стена, темнеют и затеняют его глубину до самой непроглядной черноты; и крестьяне утверждают, что ни одна рыба не может в нем плавать, и ни одна птица не может пролететь над ним и остаться в живых.

Лежа на вершинах гор, среди пурпурного вереска или душистого тимьяна, я имел обыкновение наблюдать за далекими водами Ла-Манша, простирающимися далеко за островом Паффин и Большой Ормз-Хед, постоянно меняющими свой оттенок по мере того, как над ними проплывали массы облаков; и оттуда я жадными глазами провожал белые паруса кораблей или длинные дымчатые вымпелы пароходов, направлявшихся в – Ах! куда они направлялись? И вот, вдали от уединенного пасторского дома доброго старика, который так сильно любил меня, я был достаточно неблагодарен, чтобы следовать за этими исчезающими пятнышками в воздухе к далеким островам и берегам.

Я вижу, что тебе не терпится узнать, какое отношение вся эта преамбула имеет к Сандхерсту и меланхолии, которая сейчас угнетает меня; но, тем не менее, я быстро подхожу к сути – к тому краеугольному камню души, который должен существовать в каждой природе.

Однажды я был в дикой части гор, далеко над Ллин Огвеном, длинной и узкой полосой воды, которая занимает весь перевал между Брайч-дду и плечом Карнейдд Давидд. Моим единственным спутником была моя собака Сидвм – по-английски «Волк», – которая лежала рядом со мной на залитой солнцем траве, когда в одном из своих снов наяву я внезапно очнулся от голосов и обнаружил трех человек рядом со мной.

Двое из них были верхом на крепких валлийских пони, джентльмен в расцвете сил и очень юная леди, по-видимому, его дочь, в сопровождении Дэвида Ллойда, одного из местных гидов, который хорошо знал меня. Одной рукой он вел под уздцы пони девушки, а другой сжимал свой альпеншток. Эта группа остановилась рядом со мной, и завязался какой-то разговор. Ллойд, очевидно, ошибся тропой, и ему не хотелось признавать этот факт или предлагать им вернуться по своим следам, и все же он достаточно хорошо знал горы, чтобы хорошо понимать, что продвигаться вперед означало бы навлекать на себя опасность. Во время беседы, которая завязалась между ним и его работодателем, надменным и властного вида мужчиной, я пристально смотрел в полуприкрытое лицо девушки, которая наблюдала за орлом в полете.

Она была удивительно красива. Черты ее лица, за исключением профиля, были, возможно, далеки от правильности, но во всех них чувствовалась божественная утонченность, очаровательная чистота цвета лица и яркость выражения; и ее крохотное личико, казалось, уютно устроилось среди массы светлых волнистых волос. Она повернулась ко мне, и ее глаза встретились с моими. Они были темно-фиолетово-синими, затененными каштановыми ресницами, такими длинными, что придавали большую мягкость их голубиному выражению, и она улыбнулась, потому что, без сомнения, девушка заметила, что в моем пылком взгляде читалось что-то вроде недвусмысленного восхищения; и я был настолько поглощен этим, что в течение нескольких секунд не осознавал, что проводник обращается ко мне и спрашивает, как далеко можно пройти по тропинке в этом конкретном направлении. Прежде чем я успел ответить,

– Откуда этому простому парню знать, если ты не знаешь? – надменно и резко спросил мужчина-турист.

– Мало кто здесь может знать тропы лучше, сэр, – ответил Ллойд. – Я видел, как он забирался туда, куда могут подняться только орлы

– Тогда поедем дальше? – резко спросил он меня.

– Думаю, что нет, сэр, – сказал я. – Сегодня утром Моэл Хебог был покрыт туманом, и…

– Но теперь Моэл Хебог достаточно ясен, – раздраженно сказал Дэвид Ллойд – гора с таким названием считается безошибочным барометром в отношении вероятности появления тумана на ее больших собратьях, так что, я думаю, мы можем продолжать, – добавил он, приподнимая шляпу перед своим работодателем. – Я не потерплю, сэр, чтобы меня обучал моему ремеслу простой парень, каким бы джентльменом вы ни были, мастер Аркли.

– Аркли! – повторил незнакомец, вздрогнув и пристально посмотрев на меня, но с мрачным выражением лица.

Я предупредил их об опасности дальнейшего продвижения, но скупой проводник высмеял меня; и я слышал, как его хозяин, когда они проходили мимо, задавал ему несколько вопросов, среди которых, но это может показаться странным, мне показалось, что прозвучало мое собственное имя. Я смотрел им вслед с интересом и с большой тревогой, потому что их путь был опасен, а нежная красота девушки произвела на меня глубокое впечатление; и когда она исчезла со всем богатством своих золотых волос, сияние, казалось, покинуло горный склон.

Какой магией обладало для меня это существо, которое я видел всего несколько минут? Она едва ли была девушкой, еще не прошедшей детство; и черты ее лица так отчетливо запечатлелись в моей памяти, как будто они все еще были передо мной. Не делай из этого странного интереса вывод, что «любовь с первого взгляда», как раньше называли ее в романах, была составной частью этой эмоции. Нет, это было что-то более глубокое, тонкий магнетизм – что-то, чему я не знаю, как дать определение или выразить; и с сокрушенным вздохом я подумал о своей одинокой жизни и страстно захотел продолжить карьеру, которая ожидала меня за этими зелеными горами, окаймленными морем.

Видел ли я когда-нибудь раньше это милое личико или мечтал о нем ночью или днем, что оно уже, казалось, так преследует меня?

Маленькая группа исчезла не более чем через пять минут, когда горный бриз донес до меня звук, похожий на крик. Я вскочил, сердце мое бешено колотилось, и с неясным предчувствием поспешил в направлении звука, в то время как Волк мчался передо мной. И вот послышался стук копыт, и с волочащейся уздечкой, перевернутым седлом и раздувающимися ноздрями пони, на котором я так недавно видел молодую девушку, перевалил через гребень холма и бешено поскакал мимо меня к Ллин Идуолу.

Мое сердце забилось быстрее, а дыхание стало хриплым и учащенным. Произошло что-то ужасное! Верный своим инстинктам, как всегда верный валлийской традиции, Волк поспешил к краю того, что, как я знал, было ужасным ущельем. Там на дерне виднелись свежие следы копыт, край которых был сломан; трава тоже была примята и вырвана, как будто на нее что-то упало. Собака остановилась, задрала нос и зловеще завыла. Я выглянул за край, а далеко внизу, на выступе зеленого дерна, но опасно нависающем над пропастью горном склоне, лежало то, что сначала показалось простым свертком одежды, но я понял, что это мертвая маленькая девочка – несомненно, мертвая, и у меня вырвался горестный вопль.

Ее отец и проводник исчезли.

Частично скользя, частично спускаясь, как по естественной лестнице, находя опору и хватку там, где многие могли бы не найти ни того, ни другого, механически, как во сне, я добрался до нее примерно через десять минут; и, поскольку у меня был естественный мальчишеский страх встретиться лицом к лицу со смертью, я с радостью увидел, как она движется, а затем нежно и ласково заключил ее в объятия; в то время как она открыла глаза и глубоко вздохнула, потому что падение оглушило и сильно потрясло ее. В остальном она, к счастью, не пострадала, но я подоспел к ней как раз вовремя, потому что, предоставленная самой себе, она, должно быть, пошатнулась бы и упала в ужасную бездну внизу.

– Папа! О, где мой папа? Внезапно меня сбросило с моего пони – птица спугнула его – и больше я ничего не помню. Затем ее охватили слезы и ужас от сознания опасности, которой она избежала, и того, что все еще угрожало ей, потому что подняться было совершенно невозможно, а спуститься казалось почти таким же невозможным. Над нами, казалось, возвышался горный склон, похожий на каменную стену; с другой стороны, на дне ущелья, где вечерние тени были темными и синими, хотя закат все еще окрашивал вершины Сноудона в огненный цвет, а над нами плыли малиновые и золотые облака, я мог видеть ручеек, приток Огвена, сверкающий, как серебряная нить далеко внизу, возможно, на тысячу футов ниже.

– Мужайтесь, – сказал я, хотя на какое-то время мое сердце замерло во мне. – Скоро я отведу вас в безопасное место.

– Но, папа, он умрет от страха. Где мой папа? – жалобно воскликнула она.

– Они пошли другим путем, – предположил я.

И впоследствии это подтвердилось. Обняв ее за плечи, чтобы помочь, мы начали спускаться, но медленно, по склону холма, который был таким крутым и обрывался так резко, что, сбившись с шага, мы могли бы скатиться вниз со скоростью, которая гарантировала бы гибель. От скалы к скале, от куста к кусту и от расщелины к расщелине я вел ее и часто поднимал на руки, иногда с закрытыми глазами; и все это время с мальчишеским восторгом я смотрел на прекрасную девушку, когда ее голова склонялась мне на плечо. Она потеряла шляпку, и распущенная масса ее золотистых волос, развеваемая ветром, шелковистыми волнами упала мне на лицо; и восторг, смешанный с тревогой, привел меня в замешательство.

До того часа никакое горе не могло затронуть такой чистый дух, как у нее; и, конечно, любовь не могла взволновать его – она была так молода. Но когда мы приблизились к подножию холма и достигли совершенно безопасного места, нежный румянец вернулся на ее лицо, и очарование ее улыбки было таким же неописуемым, как и чистая фиолетовая синева ее глаз, которые наполнились удивлением и ужасом, когда она посмотрела вверх, на головокружительный обрыв с которого она частично упала; и затем ее охватила легкая дрожь.

С мальчишеским пылом я уже начал мечтать о том, чтобы быть любимым ею, когда ветер донес возбужденные голоса; и из-за угла оврага, в который мы спустились, появились Ллойд, проводник, несколько крестьян и ее отец, который частично был свидетелем нашего продвижения, и чья радость от того, что он нашел ее живой и невредимой, когда он мог бы найти ее, возможно, лишенной самого подобия человечности, была слишком велика, чтобы выразить словами. Бедняга рыдал, как настоящая женщина, обнимая ее снова и снова и прерывисто бормоча слова благодарности мне и восхваляя мое мужество. Внезапно он воскликнул, обращаясь к гиду:

Вы сказали, что его зовут, кажется, Аркли?

– Да, сэр, – ответил Ллойд.

– Джон Беверли Аркли, племянник викария у подножия вон той горы? – добавил он, поворачиваясь ко мне.

– Боже милостивый! Я твой дядя Беверли! – сказал он, густо покраснев и снова взяв мою руку в свою. – Девушка, которую ты спас, – твоя собственная кузина, моя дорогая Ева. Я должен тебе кое-что возместить за прошлое пренебрежение, так что немедленно пойдем со мной в дом священника.

Здесь произошло открытие, от которого у меня просто перехватило дыхание. Итак, эта ослепительная маленькая Геба была моей двоюродной сестрой! С какой нежностью я лелеял и размышлял об этих таинственных кровных узах – почти как сестра, и все же не сестра. Было очень приятно размышлять и лелеять мысли о любви и обо всем, что еще могло бы быть.

Какая счастливая, беззаботная была та ночь в старинном доме священника! Старый добрый священник простил дяде Беверли все промахи за прошедшие годы и, казалось, никогда не уставал гладить чудесные волосы и крошечные ручки Эвелин Беверли, ибо таково было ее имя, хотя в народе ее называли Евой.

– Это настоящий роман, – сказал добрый дядя Аркли своему шурину. – Молодые люди наверняка влюбятся друг в друга!

Ева сильно побледнела и опустила глаза, а я густо покраснел.

– Ерунда! – несколько резко сказал дядя Беверли. – Она едва успела перестать играть в куклы, а у Джека еще впереди Сандхерст.

Он подарил мне свой золотой портсигар и уехал первым поездом, забрав с собой моего новоявленного родственника. Я получил теплое приглашение погостить у них несколько недель перед поступлением в Сандхерст. И в довершение моей радости и нетерпения, я обнаружил, что Беверли Лодж находится в Беркшире, в миле от колледжа. И так, если бы не золотой подарок на добрую память и благодарный поцелуй прекрасных губ – поцелуй, от которого трепетал каждый нерв, – я мог бы вообразить, что все приключение на склонах Карнейдд Давидд было всего лишь сном.

Скупой от природы, холодный и черствый сердцем, мистер Беверли на какое-то время проникся ко мне симпатией, но только на время; и все же я почитал его и почти любил. Он был единственным братом моей покойной матери, которую я никогда не знал. Она, эта золотоволосая девушка, была ее крови и носила ее имя, так что вся моя душа прильнула к ней с юношеским пылом, который я не могу вам передать, ибо я всегда был большим фантазером, и я снова остался один, чтобы предаваться старому укладу моих путей среди безмолвных горных пустынь.

Снова и снова в моих одиноких странствиях мой разум был полон смутных желаний и мальчишеских устремлений к славе, удовольствиям и любви: и теперь воспоминание о крохотном и совершенном лице Евы – таком чистом и английском в своей красоте – своей реальностью заполнило все, что раньше было пустым местом. И я всегда был в воображаемом общении с ней, когда лежал на склонах холмов и смотрел на море, сверкавшее на далеком горизонте, на черные ущелья, через которые горные ручьи, пенясь, устремлялись к скалистому берегу, или где наши глубокие уэльские долины сверкали на солнце золотом и бирюзой среди однообразия безмолвного леса; и так шло время, и настал день, когда я должен был отправиться в Беверли Лодж, а оттуда в Сандхерст; в то время как любовь и честолюбие заставили меня эгоистично забыть о бедном старом дяде Моргане и о тех пылких пожеланиях и благословениях, с которыми он провожал меня по пятам.

Месячный визит в Беверли Лодж, среди плодородия Беркшира, множество поездок верхом и прогулок по долине Белой лошади, много часов, проведенных нами вместе в тенистом лесу, роскошном саду, в прекрасной оранжерее и по густым зеленым аллеям, где мы бродили по своему желанию, подтвердил любовь, которую мы с моей кузиной питали друг к другу. Мальчик и девочка, все произошло легко, хотя мы о многом сожалели и немало удивлялись тому, что не знали друг друга раньше.

Возможно, двое мужчин не признаются в любви совершенно одинаково, хотя, в конце концов, все сводится к одному и тому же, но было бы интересно узнать, в каких именно выражениях, имея так мало выбора, отец Адам признался в своей страсти к Матери Еве и как она ответила.

Сейчас я не знаю, как выражалась моя любовь к моей маленькой Еве, но она была высказана, и я отправился в колледж самым счастливым студентом. Каждый час, который я мог уделить учебе и муштре, я проводил в Беверли Лодж или около него.

С доходом в сорок фунтов в год я почти считал себя богатым; и у меня было три года впереди, они казались мне вечностью радости, которую я ожидал с нетерпением. В Сандхерст я был, как ты знаешь, зачислен королевским кадетом и кандидатом в пехоту. Таким образом, мне пришлось овладеть алгеброй, тремя первыми книгами Евклида, французским, немецким языками и «Высшей фортификацией», но на страницах Стрейта, среди равелинов Вобана и казематов Кохорна, я, казалось, видел только имя и нежные глаза Евы. Ежедневные упражнения, в которых я поначалу был энтузиастом, стали скучными и прозаичными, и ежечасно я совершал ужасные ошибки, потому что голос Евы постоянно звучал у меня в ушах, а ее нежная красота преследовала меня. Удивительно нежной она стала, когда переболела чахоткой, которую она фатально унаследовала от своей матери.

Я повсюду встречал девушек всех мастей. Для меня одевались, играли, пели, но никогда я не испытывал такого наслаждения, как в те незабываемые дни, которые были проведены с Евой Беверли в нашем сне о любви; однако грубое пробуждение было уже близко!

Когда ей было восемнадцать, а я на год старше, она однажды рассказала мне, что ее отец настаивал на том, чтобы она вышла замуж за его старого друга, судью в отставке, который сделал ей формальное предложение, но она посмеялась над этой идеей.

– Абсурд! Это так забавно со стороны папы – иметь для меня готового мужа, не правда ли, Джек? – сказала она.

– Я так не думал, но мое сердце болезненно забилось, когда я ласково склонился над ней и поиграл с ее прекрасными волосами.

– Я не благодарю его за то, что он выбрал мне мужа, Джек, дорогой, – продолжала она, надув губки. – А ты?

– Конечно, нет, Ева.

– Но я должна подготовить свой разум к ужасному событию, – сказала она, глядя на меня снизу вверх с яркой, игривой улыбкой.

Однако быстро приближалось время, когда ни один из нас не мог видеть ничего «смешного» в этой перспективе, так как «ужасное событие» стало тревожно ощутимым, когда однажды она встретила меня со слезами на глазах и бросилась мне на грудь, говоря:

– Спаси меня, дорогой Джек, спаси меня!

– От кого?

– Папы и его отвратительного старого судьи, Джек, любимый. Ты знаешь, что я должна выйти только за тебя, и только за тебя!

– Черт возьми, что происходит! – резко произнес чей-то голос; и там, мрачный, как Аякс, стоял дядя Беверли, стиснув руки и нахмурив брови. – Моя сестра вышла замуж за его отца, нищего, имеющего только жалованье; и теперь, негодница, ты смеешь любить их сына, клянусь небесами, вообще без жалованья! Покиньте этот дом, сэр, немедленно убирайтесь! – яростно добавил он, обращаясь ко мне. – Я бы предпочел, чтобы она сломала себе шею в горах, чем устроила мне подобную сцену.

Ворота Беверли Лодж закрылись за мной, и нашей мечте пришел конец.

Казалось, половина моей жизни покинула меня. После трех лет такого восхитительного общения я так и не смог смериться, что никогда больше ее не увижу; и в весьма незавидном состоянии духа я поступил в колледж, где, возможно, ты помнишь, как мы встретились под дорическим портиком, и ты сказал:

– В чем дело, Джек? Позволь мне поздравить тебя.

– С чем? – угрюмо спросил я.

– С твоим назначением в «Баффс». Они только что приехали из города. Они размещены в Джаббулпуре.

И так получилось, что в тот самый день, когда я потерял ее, я был отправлен на службу в Индию, и нам предстояла далекая и окончательная разлука. Необходимость вынудила нас подготовиться к почти немедленному отъезду; генерал-адъютант дал мне короткий отпуск; и я должен был в определенный день присоединиться к кандагарскому транспорту, отправлявшемуся с грузами из Чатема на Восток.

До меня дошли слухи о том, что Ева серьезно больна. Она была изолирована от меня, и были все шансы, что я ее больше не увижу. От нее пришло письмо, в котором она умоляла меня встретиться с ней в последний раз в известном нам обоим месте – на зеленой аллее, которая вела к церковному забору – месту многих нежных свиданий и блаженных часов, так как это было место, где нависали деревья с золотыми яблоками, и слива образовывала настоящую беседку, куда мало кто приходил, если вообще кто-либо приходил, кроме воскресенья; и там мы встретились в последний раз!

И снова ее голова лежала у меня на плече, моя рука обнимала ее, а ее горячая, дрожащая ладонь была сжата в моей. Я был потрясен переменой, которую заметил в ней. На ее бледность было больно смотреть; под печальными, меланхоличными глазами залегли круги, темные, как ресницы; ноздри и губы были неестественно розовыми; у нее был короткий сухой кашель; на ее носовом платке не раз появлялась кровь.

– Наследственность, с одной стороны, и родительская тирания – с другой, быстро делали свое роковое дело.

Ее отец был безжалостен и неумолим – удивительно, но позорно, поскольку он был так богат, что простые деньги не имели значения, а она была его единственным ребенком, таким нежным и хрупким. Его тщательно продуманная система преднамеренного «беспокойства» вырвала у нее согласие; она должна была выйти замуж за старого судью; и во многих отношениях я чувствовал, что слишком уверенно теряю ее навсегда. Она не могла пойти со мной на свидание. Я почувствовал отчаяние и, молча снова и снова прижимал ее к своей груди. Наконец звон старинных церковных часов возвестил о часе, когда мы должны расстаться, чтобы никогда больше не встретиться, и роковой звук поразил нас, как электрический разряд.

– Джек, мой дорогой… мой дорогой, – исступленно шептала она. – Я не думаю, что проживу теперь долго. Я могу, нет, я должна очень скоро умереть, но дух мой нетленен, и я всегда буду с тобой, где бы ты ни был, куда бы ты ни пошел, я надеюсь, парить рядом с тобой, как ангел-хранитель!

Ее слова показались мне странными и дикими; тогда я не придал им большого значения, но с тех пор они приобрели странное и ужасное значение.

– Ты бы принял меня? – спросила она со скорбной улыбкой.

– Живой или мертвый, я приму тебя! – ответил я со скорбным пылом.

– Тогда поцелуй меня еще раз, дорогой Джек, а теперь мы расстанемся, по крайней мере, в этом мире!

Еще одно дикое, страстное объятие, и все было кончено. Через минуту я уже скакал галопом далеко от виллы, чтобы добраться до железной дороги. Я больше не видел ее любимого лица, но голос и лицо, взгляд и поцелуй – все это по-прежнему было со мной. Наступит ли когда-нибудь время, когда я, возможно, забуду их?

Неблагоприятные ветры надолго задержали нас в проливе, но, в конце концов, мы его преодолели; и последние известия, появившиеся на борту, возвестили о замужестве этой несчастной девушки.

Шесть месяцев спустя я находился в лагерях в Нимуче с нашим небольшим отрядом и в ежечасном ожидании мятежа, который вспыхнул в Мируте и Дели.

Это была ночь на 3 июня – одна из самых прекрасных, которые я когда-либо видел в Индии – лунный свет сиял, как в полдень, и на голубом просторе небес не было видно ни облачка. Я лежал в своем бунгало, рядом со мной были шпага и револьвер, поскольку мы не могли рассчитывать на события ближайшего часа, поскольку весь Индостан, казалось, погружался в хаос крови и бесчинств.

Колокола военного городка пробили полночь; мои глаза тяжело закрывались; и когда я уже собирался заснуть, мне показалось, что кто-то рядом со мной произнес мое имя, очень тихо, очень нежно и с акцентом, который тронул мое сердце до глубины души. Вздрогнув, я поднял глаза, и там, о, Боже мой! – там, в косом свете луны, словно прославленный дух, сияющая фигура Евы Беверли, склонившейся надо мной, с распущенными золотистыми волосами и в одеянии, похожем на саван или что-то в этом роде.

Зачарованный, скованный любовью не меньше, чем смертельным ужасом, я не мог ни пошевелиться, ни заговорить, в то время как она наклонилась ближе, чтобы поцеловать меня в лоб, но я не почувствовал прикосновения ее губ, хотя и прочел в ее сияющих фиалковых глазах божественную интенсивность выражения – скорбную, невыразимую нежность, когда указав в сторону форта, она исчезла.

– Это ужасный… кошмарный сон! – сказал я, вскакивая на ноги, сверхъестественно проснувшись, чтобы услышать звуки артиллерии, грохот мушкетной стрельбы, крики «Дин! дин!» и крики тех, кто погибал; ибо мятежники восстали, и 1-я кавалерийская, 72-я пехотная дивизия и артиллерия Уокера начали резню. Я бросился вперед, и в тот момент, когда я покинул свое бунгало, с одной стороны оно было охвачено пламенем, а с другой простреливалось насквозь. Я бежал в форт, которого, благодаря моей возлюбленной, а я предполагал, что это так, я достиг невредимым, в то время как многие погибли, потому что весь лагерь теперь был охвачен пламенем.

Мне снова приснился тот сон, такой дикий и странный, когда мне угрожала смертельная опасность. Я прятался в джунглях, одинокий и в великой нищете, недалеко от Джехаз-гура, беглец. Был полдень, и я заснул в глубокой, прохладной тени чащи, когда передо мной возникло странное видение Евы, мягкой и печальной, нежной и напряженной, с ее любящими глазами и распущенными волосами, когда, протянув руки, она манила меня следовать за ней. У меня вырвался крик, и я проснулся.

Действительно ли моя Ева была мертва? Я спросил себя: «а был ли это ее интеллектуальный дух, ее чистая сущность, то нетленное нечто, зародившееся во всех нас из высшего источника, что сопровождало меня как ангел-хранитель?» Я вспомнил ее прощальные слова. Предложенная идея была печально сладкой и ужасной; и так как ощущение ее постоянного присутствия в качестве ангела-хранителя постоянно витало вокруг меня, контролируя все мои действия, это делало меня непригодным для службы, пока в Калькутте всему этому не был положен конец.

С некоторыми из 72-го полка и другими европейцами, которые сбежали из Нимуча или «отличились», как выразились «Хуркару», я однажды пошел фотографироваться в знаменитую студию на углу Стрэнда. Я сидел неподвижно, один, после того как меня сняли в обычной позе с железным обручем на затылке. При рассмотрении первого негатива на лице художника появилось выражение недоумения и изумления.

– Странно, сэр, – сказал он, – совершенно необъяснимо!

– Что странно, что необъяснимо? – спросили несколько человек.

– За спиной капитана Аркли появляется еще одна фигура, которой нет в комнате, – женщина, ей богу! – ответил он, ставя трубу на кусок черного бархата; и там о, в этом не могло быть сомнений – слабо обозначились очертания той, чья лицо и фигура слишком живо запечатлелись в моем сердце и мозгу, когда она печально склонилась надо мной, с ее мягкими, ясными глазами и копной длинных светлых волос.

Стакан выпал из моей руки на пол и разлетелся на атомы. Похожая фигура, парящая рядом со мной, была видна среди изображенной группы офицеров, но исчезла. Я отказался снова фотографироваться и вышел из студии в полном смятении и с ужасно расшатанными нервами, хотя мои товарищи утверждали, что со мной сыграли злую шутку. Если да, то так выглядела фигура из моего сна – моя потерянная любовь, – у которой, как я вскоре узнал из письма, лопнул кровеносный сосуд, и она скончалась ночью 3 июня с моим именем на устах?

Такова была история Джека Аркли. Было ли это ложью или правдой в наш век спиритизма и многих контактов медиумов с невидимым миром, в котором Энемосер развеял свою теорию полярности, я претендую на то, чтобы не говорить, и предоставляю другим определять. Мой друг стал угрюмым одиночкой. Я вернулся в свой полк и с тех пор больше никогда не видел своего старого приятеля. Последнее, что я слышал о нем, было то, что он оставил службу и умер отцом-мессионером в одном из многих новых монашеских учреждений, существующих в великой метрополии.

Призрачная рука

Возвращаются ли мертвые когда-нибудь на эту землю?

По этому поводу даже уважаемый и несентиментальный доктор Джонсон придерживался мнения, что утверждать, что они этого не делают, значило бы противоречить одновременным и неизменным свидетельствам всех эпох и народов, поскольку не было народа столь варварского и столь цивилизованного, среди которого не было бы людей, о которых рассказывали бы и которые не верили бы в явления мертвых.

– То, в чем сомневаются отдельные придирчивые люди, – добавляет он, – может очень мало ослабить общие доказательства, и некоторые, кто отрицает это своими языками, признаются в этом из-за своих страхов.

В августе прошлого года, во время турне по северу, я оказался с тремя друзьями в отеле «Скандинавия» в длинном и красивом Карле Йохане Гейде в Христиании. Одного дня или чуть больше нам хватило, чтобы «объехать» всех львов маленькой норвежской столицы – королевский дворец, величественное белое здание, охраняемое сутулыми норвежскими стрелками в длинных плащах, с широкими полями и зелеными плюмажами; огромное кирпичное здание, где был штурм, и где красный лев изображен на всем, от королевского трона до ведерка для угля у привратника; замок Аггерхейс и его небольшая оружейная, с единственной кольчугой и длинными мушкетами шотландцев, павших при Ромсдале. Кроме этого больше нечего смотреть; и когда маленькие сады Тиволи закрываются в десять, вся Христиания засыпает до рассвета следующего утра.

Поскольку английские экипажи в Норвегии были совершенно бесполезны, мы заказали для отъезда четыре местных кареты, так как намеревались отправиться в дикую горную местность под названием Доврефельд, когда задержка с прибытием некоторых писем вынудила меня задержаться на два дня дольше моих спутников, которые обещали ждать меня в Роднес, недалеко от начала великолепного Рансфьорда; и эта частичная разлука с последующим обстоятельством необходимости путешествовать в одиночку по совершенно незнакомым мне районам, имея лишь очень слабое знание языка, стали поводом для истории, которую я собираюсь рассказать.

В фешенебельных отелях Христиании фуршет заканчивается к двум часам дня, поэтому около четырех пополудни я покинул город, улицы и архитектура которого напоминают участки Тоттенхэм-Корт-роуд с редкими фрагментами старого Честера. В моей карриоле, комфортабельной двуколке, находились мой чемодан и футляр для оружия; все это вместе со всей моей персоной, да и сам кузов экипажа, было накрыто одним из тех огромных брезентовых плащей, которые компания carriole поставила на прилавок магазина.

Хотя дождь начал лить с необычной для скандинавов силой и густотой, когда я оставил позади город, покрытый красной черепицей, со всеми его шпилями из зеленой меди, я не мог не быть поражен смелой красотой пейзажа, когда сильная маленькая лошадка быстрым шагом несла легкую повозку по дороге. Неровная горная дорога, окаймленная естественными лесами из темных и торжественных на вид сосен, перемежающихся изящными серебристыми березами, зелень листвы которых сильно контрастировала с синевой узких фиордов, открывавшихся со всех сторон, и с цветами, в которые были выкрашены похожие на игрушки деревенские домики: их деревянные стены всегда были снежно-белыми, а черепичные крыши – огненно-красными. Даже некоторые деревенские шпили носили тот же кровавый оттенок, представляя, таким образом, особую особенность пейзажа.

Дождь усилился до неприятной степени; день, казалось, сменился вечером, а вечер – ночью раньше, чем обычно, в то время как густые массы тумана скатывались с крутых склонов лесистых холмов, над которыми повсюду и во всех открывающихся перспективах, подобно морю шишек, раскинулись мрачные ели. И по мере того, как домов становилось все меньше и они удалялись друг от друга, и ни одного странника не было видно на горизонте, а ориентироваться мне помогала только карманная карта моего «Джона Мюррея», я вскоре убедился, что вместо того, чтобы следовать маршрутом в Роднес, я нахожусь где-то на берегах Тири-фиорда, по меньшей мере три норвежские мили (то есть двадцать одна английская) в противоположном направлении, моя маленькая лошадка измучена, дождь все еще льет непрерывным потоком, ночь уже близка, а вокруг меня повсюду потрясающие горные пейзажи. Я находился в почти круглой долине (окруженной цепью холмов), которая открылась передо мной после выхода из глубокой пропасти, в которую входит дорога, недалеко от места, которое, как я впоследствии узнал, носит название Крогклевен.

Из-за крутизны дороги и некоторого износа упряжи моей наемной повозки колеса разболтались, и я оказался с бесполезной теперь лошадью и повозкой вдали от любого дома, усадьбы или деревни, где я мог бы починить повреждения или найти укрытие. Дождь все еще продолжался, льющий, как водный поток. Густой, косматый и непроходимый лес из норвежской сосны возвышался вокруг меня, тени деревьев казались еще темнее из-за необычного мрака ночи.

Оставаться тихо в повозке было неподходящим решением для такого нетерпеливого темперамента, как мой; я отвел двуколку в сторону от дороги, накрыл брезентом свой небольшой багаж и оружейный ящик, привязал к пони и отправился пешком, окоченевший, измученный и усталый, на поиски помощи. И, хотя я был вооружен только норвежским складным ножом, я не боялся воров или нападения.

Идя пешком по дороге под проливным дождем, в шотландском пледе и клеенке, которые теперь были моей единственной защитой, я вскоре заметил боковую калитку и маленькую аллею, указывавшие на близость жилища. Пройдя около трехсот ярдов, лес стал более открытым, передо мной появился свет, и я обнаружил, что он исходит из окна на первом этаже небольшого двухэтажного особняка, полностью построенного из дерева. Створка, разделенная посередине, была не заперта на засов и стояла частично и самым заманчивым образом открытой; зная, насколько гостеприимны норвежцы, я, не утруждая себя поисками входной двери, перешагнул через низкий подоконник в комнату (в которой не было жильцов) и огляделся в поисках звонка, забыв, что в этой стране, где нет каминных полок, его обычно можно найти за дверью.

Пол, разумеется, был голый и выкрашен коричневой краской; высокая немецкая печь, похожая на черный железный столб, стояла в углу на каменном блоке; дверь, которая, очевидно, вела в какую-то другую комнату, открывалась посередине с помощью одной из причудливых ручек, характерных для деревни. Вся мебель была из простой норвежской сосны, покрытой густым лаком; оленья шкура, расстеленная на полу, и еще одна на мягком кресле были единственной роскошью; а на столе лежали «Иллюстрет Тиденде», «Афтонблат» и другие утренние газеты, а также пенковая трубка и кисет с табаком – все это свидетельствовало о том, что кто-то недавно выходил из комнаты.

Я только успел окинуть все эти детали беглым взглядом, когда вошел высокий худощавый мужчина джентльменской наружности, одетый в грубый твидовый костюм и алую рубашку с расстегнутым воротом – простой, но элегантный костюм, который он, казалось, носил с естественной грацией, потому что не каждый мужчина может так одеваться и при этом сохранять видимость отличия. Сделав паузу, он посмотрел на меня с некоторым удивлением и вопросительностью, когда я начал свои извинения и объяснения по-немецки.

– Талер Данско-норвежский, – коротко ответил он.

– Я не могу бегло говорить, но…

– Тем не менее, добро пожаловать, и я помогу вам в продолжении вашего путешествия. А пока вот коньяк. Я старый солдат и знаю, что такое полноценная столовая, а также индийский табак на мокром бивуаке. К вашим услугам трубка.

Я поблагодарил его и (пока он отдавал распоряжения своим слугам отправиться за повозкой и лошадью) стал наблюдать за ним повнимательнее, потому что что-то в его голосе и взгляде глубоко заинтересовало меня.

В его чертах, которые были красивыми и с очень легкой орлиной горбинкой, было много меланхолии от разбитого сердца – чего-то, что указывало на скрытую печаль. Лицо у него было бледное и изможденное; волосы и усы, хотя и пышные, были совершенно белыми, но на вид ему было не больше сорока лет. Глаза у него были голубые, но без мягкости, со странно проницательным и печальным выражением, и временами в них внезапно появлялся испуганный взгляд, отдающий испугом, или болью, или безумием, или всем вместе взятым. Это неприятное выражение в значительной степени нивелировало симметрию лица, которое в остальном, очевидно, было прекрасным. Внезапно, когда я сбросил несколько своих промокших шарфов, по нему, казалось, разлился свет, и он воскликнул:

– Вы говорите по-датски и по-английски тоже, я знаю! Вы совсем забыли меня, герр капитан? – добавил он, с доброжелательной энергией сжимая мою руку. – Разве вы не помните Карла Хольберга из датской гвардии?

Голос был тот же, что и у некогда счастливого, жизнерадостного молодого датского офицера, чей веселый нрав и буйство духа делали его похожим на сумасброда, который имел обыкновение угощать шампанским придворных дам и балерин Хоф-Гарден, которому отдали свое сердце многие красивые датские девушки и который, как говорили, однажды имел наглость начать флирт с одной из королевских принцесс, когда нес караул во дворце Амалиенборг. Но как мне было примириться с этой переменой, с появлением многих лет преждевременного старения, которые произошли с ним?

– Я прекрасно помню вас, Карл, – сказал я, когда мы пожимали друг другу руки, но мы так давно не виделись; более того, извините меня, но я не знал, находитесь ли вы в стране живых.

Странное выражение, которому я не могу дать определения, появилось на его лице, когда он сказал тихим, печальным тоном:

– Бывают времена, когда я не знаю, принадлежу ли я к живым или к мертвым. Прошло двадцать лет с тех пор, как мы были счастливы, двадцать лет с тех пор, как я был ранен в битве при Идштедте, а кажется, что прошло двадцать веков.

– Старый друг, я действительно рад снова встретиться с вами.

– Да, стариком вы можете называть меня по правде, – сказал он с грустной усталой улыбкой, дрожащей рукой проводя по своим побелевшим локонам, которые, как я помнил, были насыщенного каштанового цвета.

Теперь всякой сдержанности пришел конец, и мы быстро вспомнили десятки и больше прошлых сцен веселья и удовольствий, которыми наслаждались вместе до Голштинской кампании, в Копенгагене, этом самом восхитительном и веселом из всех северных городов; и, под влиянием воспоминаний, его теперь увядшее лицо казалось просветлело, и часть его прежнего выражения вернулась обратно.

– Это ваше место для рыбалки или охоты, Карл? – спросил я.

– Ни то, ни другое. Это мое постоянное пристанище.

– В этом месте, таком сельском, таком уединенном? Ах! Вы стали Бенедиктинцем, влюбились в деревне и так далее, но я не вижу никаких признаков…

– Тише! Ради бога! Вы не знаете, кто нас слышит, – воскликнул он, и ужас отразился на его лице; и он убрал руку со стола, на котором она лежала, с необъяснимой нервной внезапностью, как будто к ней прикоснулись горячим железом.

– Что такое? Мы не можем говорить о таких вещах? – спросил я.

– Вряд ли здесь или где-либо еще для меня, – бессвязно сказал он. – Затем, подкрепив себя бокалом крепкого коньяка и пенящейся сельтерской, он добавил, – вы знаете, что моя помолвка с моей кузиной Марией Луизой Виборг была расторгнута – какой бы красивой она ни была, возможно, она остается и сейчас, ибо даже двадцать лет не смогли уничтожить прелесть ее черт лица и яркость выражения, но вы не знаете почему.

– Я думал, вы плохо обошлись с ней, а на самом деле вы сошли с ума.

По его лицу пробежала судорога. Он снова отдернул руку, как будто его ужалила оса или что-то невидимое коснулось ее. Он сказал:

– Она была очень гордой, властной и ревнивой.

– Ее, конечно, возмутило, что вы открыто носите кольцо с опалом, которое принцесса бросила вам из окна дворца…

– Кольцо… кольцо! О, не говорите об этом! – сказал он глухим голосом. – Сумасшедший? Да, я был сумасшедшим – и все же я не сумасшедший, хотя я пережил и даже сейчас переживаю то, что разбило бы сердце Хольгера Данске! Но вы услышите, если я смогу рассказать это связно и без прерываний, причину, по которой я бежал от общества и мира, и на все эти двадцать несчастных лет похоронил себя в этом горном уединении, где лес нависает над фиордом, и где ни одно женское лицо никогда не улыбнется мне!

Короче говоря, после некоторого размышления и множества невольных вздохов – и по настоянию, когда решимость раскрыть себя поколебалась, – Карл Хольберг рассказал мне небольшую историю, настолько необычную и дикую, что, если бы не печальная серьезность или напряженная торжественность его манер и атмосфера совершенной убежденности, которую несли его манеры, я должен был бы посчитать его совершенно… сумасшедшим!

– Мария Луиза и я должны были пожениться, как вы помните, чтобы излечить меня от всех моих шалостей и дорогих привычек – сам день был назначен; вы должны были быть шафером и выбрать набор драгоценностей для невесты в Конгенс-Найторре, но война, разразившаяся в Шлезвиг-Гольштейн вывела мой гвардейский батальон на поле боя, куда я отправился без особого сожаления, поскольку это касалось моей невесты; ибо, по правде говоря, мы оба были несколько утомлены нашей помолвкой и не подходили друг другу: так что не обошлось без обид, холодности и даже ссор, пока соблюдение приличий не наскучило нам.

Я был с генералом Крогом, когда произошла решающая битва при Идштедте между нашими войсками и германизирующимися голштинцами под командованием генерала Виллизена. Мой гвардейский батальон был отделен от правого фланга с приказом наступать из Зальбро в тыл голштинцам, в то время как центр должен был быть атакован, пронзен, а батареи за ним взяты на острие штыка, и все это было блестяще выполнено. Но перед этим меня послали с приказом развернуть мою роту в боевом порядке в заросли, которые покрывали холм, увенчанный разрушенным зданием, частью старого монастыря с уединенным могильником.

Незадолго до того, как мы открыли огонь, мимо нас, по-видимому, проходили похороны знатной дамы, и я отвел своих людей в сторону, чтобы освободить место для открытого катафалка, на котором лежал гроб, покрытый белыми цветами и серебряными коронами, а за ним стояли ее служанки, одетые в черные плащи как обычно, они несли венки из белых цветов и бессмертников, чтобы возложить их на могилу. Желая, чтобы эти скорбящие двигались как можно быстрее, чтобы они не попали под пушечный и мушкетный огонь, моя рота открыла огонь с расстояния шестисот ярдов по голштинцам, которые наступали с большим воодушевлением. Мы вели с ними перестрелку больше часа, в долгих ясных сумерках июльского вечера, и постепенно, но со значительными потерями, гнали их через чащу и через холм, на котором стоят развалины, когда пуля просвистела через отверстие в полуразрушенной стене и попала в цель, мне в затылок, чуть ниже моей шапки из медвежьей шкуры. Казалось, вокруг меня вспыхнули тысячи звезд, затем наступила темнота. Я пошатнулся и упал, полагая, что смертельно ранен; благочестивый призыв задрожал на моих губах, рев красной и далекой битвы стих, и я стал совершенно бесчувственным.

Как долго я лежал так, я не знаю, но когда я представил, что возвращаюсь к жизни и к миру, я оказался в красивой, но довольно старомодной квартире, одна часть которой была завешена гобеленами, а другая – богатыми драпировками. Приглушенный свет, который исходил, я не мог определить откуда, заполнил его. На буфете лежали мой меч и шапка датской гвардии из бурой медвежьей шкуры. Очевидно, меня унесли с поля боя, но когда и куда? Я растянулся на мягком кресле или кушетке, и мое форменное пальто было распахнуто. Кто-то любезно поддерживал мою голову – женщина, одетая в белое, как невеста; молодая и такая прелестная, что пытаться как-либо описать ее кажется тщетным!

Она была похожа на причудливые портреты красивых девушек, которые иногда можно увидеть, потому что она была божественна, совершенна, как мечта какого-нибудь энтузиаста или самое счастливое представление художника. Долгий вздох, вызванный восхищением, восторгом и болью от моей раны, вырвался у меня. Она была такой изысканно белокурой, нежной и бледной, среднего роста и хрупкой, но очаровательно округлой, с совершенными руками и чудесными золотистыми волосами, которые волнистой массой ниспадали на лоб и плечи и из-под которых выглядывало ее пикантное личико, как из шелкового гнездышка. Я никогда не забуду это лицо, и мне не позволят этого сделать, по крайней мере, пока длится жизнь, – добавил он со странным искажением черт, выражавшим скорее ужас, чем пыл. – Оно всегда перед моими глазами, во сне или наяву, запечатлено в моем сердце и в моем мозгу! Я попытался встать, но она успокоила или остановила меня ласковым жестом, как мать своего ребенка, в то время как ее яркие сияющие глаза мягко улыбались мне, возможно, больше с нежностью, чем любовью; в то время как во всем ее облике было много достоинства и уверенности в себе.

– Где я? – был мой первый вопрос.

– Со мной, – наивно ответила она, – разве этого недостаточно?

Я поцеловал ей руку и сказал:

– Пуля, я помню, сразила меня в месте захоронения на дороге в Салбро – странно!

– Почему странно?

– Я люблю бродить среди могил, когда бываю в задумчивом настроении.

– Среди могил, почему? – спросила она.

– Они выглядят такими мирными и тихими.

– Смеялась ли она над моей непривычной серьезностью, но такой странный огонек, казалось, заиграл в ее глазах, на зубах и на всем ее прекрасном лице? Я снова поцеловал ее руки, и она оставила их в моих. Обожание начало наполнять мое сердце и глаза и едва слышно слетать с моих губ; ибо необычайная красота девушки сбивала меня с толку и опьяняла; и, возможно, меня ободрил прошлый успех не в одном любовном романе. Она попыталась отдернуть руку, сказав:

– Не смотрите так; я знаю, как легкомысленно вы относитесь к любви другого человека.

– Вы о моей кузине Марии Луизе? О! Что из этого? Я никогда, никогда не любил до сих пор! – и, сняв с ее пальца кольцо, я надел на него свой прекрасный опал.

– И ты любишь меня? – прошептала она.

– Да, тысячу раз, да!

– Но ты солдат, к тому же раненый. Ах, если бы ты умер до того, как мы встретимся снова!

– Или, если ты умрешь раньше? – сказал я, смеясь.

– Умру? Я уже мертва для мира, но, живые или мертвые, наши души едины, и…

– Ни небеса, ни подземные силы теперь не разлучат нас! – воскликнул я, когда к искренности внезапной страсти, которую она внушила мне, начало примешиваться что-то мелодраматическое. Она была такой импульсивной, такой яркой и пылкой по сравнению с холодной, гордой и спокойной Марией Луизой. Я смело заключил ее в объятия; тогда ее великолепные глаза, казалось, наполнились тонким светом любви, в то время как в ее прикосновении и, более всего, в ее поцелуе был странный магнетический трепет.

– Карл, Карл! – вздохнула она.

– Что?! Ты знаешь мое имя? А твое?

– Тира. Но больше не спрашивай.

– Есть всего три слова, чтобы выразить охватившие меня эмоции: замешательство, опьянение, безумие. Я осыпал поцелуями ее прекрасные глаза, ее мягкие локоны, ее губы, которые наполовину встретились с моими, но избыток радости вместе с болью от моей раны начали одолевать меня; сон, растущее и дремотное оцепенение, с которым я тщетно боролся, овладело мной.. Я помню, как сжал ее маленькую крепкую ручку в своей, словно желая спасти себя от погружения в забытье, а потом – больше ничего, больше ничего!

Когда я снова пришел в сознание, я был один. Солнце вставало, но еще не взошло. Пейзаж, заросли, через которые мы продирались, казались темными, как глубочайший цвет индиго, на фоне янтарного неба на востоке; и последний свет убывающей луны все еще серебрил лужи и болота по краям озера Лангсе, где были восемь тысяч человек, павших во вчерашнем сражении, они лежали неподвижные. Мокрый от росы и крови, я приподнялся на локте и огляделся вокруг с таким изумлением, что у меня защемило сердце. Я снова был на кладбище, где меня сразила пуля; маленькая серая сова ухала и моргала в углублении осыпающейся стены. Была ли драпировка в комнате всего лишь плющом, который шелестел по ней? Там, где стоял освещенный буфет, была старая квадратная могила, где лежали мой меч и шапка из медвежьей шкуры!

Последние лучи убывающей луны пробирались сквозь руины на свежевырытую могилу – воображаемый диван, на котором я лежал, – усыпанную вчерашними цветами, а в изголовье ее стоял временный крест, увешанный белыми гирляндами и венками из бессмертников. Каким образом на моем пальце оказалось еще одно кольцо, но где же она, дарительница? О, что за опиумный сон или что за безумие это было?

Какое-то время я оставался совершенно сбитым с толку яркостью моего недавнего сна, ибо таковым я его считал. Но если это сон, то откуда у меня на пальце это странное кольцо с квадратным изумрудным камнем? А где было мое? Озадаченный этими мыслями, преисполненный удивления и сожаления о том, что красота, которую я видел, не имела реальности, я пробирался по призрачным обломкам поля битвы, ослабевший, охваченный лихорадкой и жаждой, пока в конце длинной липовой аллеи не нашел приют в величественном кирпичном особняке, который, как я узнал, принадлежал графу Идштедтскому, дворянину, в гостеприимство которого, поскольку он благоволил к голштинцам, я намеревался вторгаться как можно реже.

Однако он принял меня вежливо и доброжелательно. Я застал его в глубоком трауре, и, случайно узнав, что я был тем офицером, который остановил шеренгу стрелков, когда накануне проезжал похоронный кортеж, он искренне поблагодарил меня, добавив с глубоким вздохом, что это были похороны его единственной дочери.

– Кажется, половина моей жизни ушла с ней – моей потерянной дорогой! Она была такой милой, герр капитан, такой нежной и такой необыкновенно красивой, моя бедная Тира!

– Как вы сказали? – воскликнул я голосом, который звучал странно и неестественно, приподнимаясь с дивана, на который я бросился, чувствуя боль в сердце и слабость от потери крови.

– Тира, моя дочь, герр капитан, – ответил граф, слишком печальный, чтобы заметить мое волнение, потому что это было причудливое древнедатское имя, произнесенное в моем сне. – Смотрите, какого ребенка я потерял! – добавил он, отдергивая занавеску, закрывавшую портрет в полный рост, и, к моему растущему ужасу и изумлению, я увидел одетую в белое, точно такую, какой я видел ее в своем видении, белокурую девушку с массой волос. Золотистые волосы, прекрасные глаза и пикантная улыбка освещали ее черты даже на холсте, и я прирос к месту.

– Это кольцо, господин граф? – ахнул я.

– Он выпустил занавеску из рук, и теперь им овладело ужасное волнение, когда он чуть не сорвал драгоценный камень с моего пальца.

– Кольцо моей дочери! – воскликнул он. – Оно было похоронено вместе с ней вчера, ее могила была осквернена, осквернена вашими печально известными войсками.

Пока он говорил, мое зрение, казалось, затуманилось; головокружение заставило мои чувства пошатнуться, затем рука, нежная маленькая ручка прошлой ночью, с моим кольцом с опалом на безымянном пальце незаметно коснулась моей руки! Более того, поцелуй с дрожащих губ, которых я не мог видеть, был прижат к моим, когда я откинулся назад и потерял сознание! Остальная часть моей истории должна быть рассказана вкратце.

Моя служба в армии закончилась; моя нервная система была слишком сильно расшатана для дальнейшей военной службы. Возвращаясь домой, чтобы соединиться с Марией Луизой и обвенчаться с ней – союз с которой теперь был мне крайне противен, – я глубоко задумался о странном нарушении законов природы, вызванном моим приключением; или, возможно, о безумии, которое на меня нашло.

В тот день, когда я представился своей нареченной невесте и подошел, чтобы поприветствовать ее, я почувствовал, как чья-то рука, та же самая рука, мягко легла на мою. Вздрогнув и дрожа, я огляделся вокруг, но ничего не увидел. Пожатие было крепким. Я провел по нему другой рукой и почувствовал тонкие пальцы и изящное запястье, но я по-прежнему ничего не видел, а Мария Луиза наблюдала за моими движениями, моей бледностью, сомнениями и ужасом со спокойным, но холодным негодованием.

Я собирался заговорить, объяснить, сказать, сам не знаю что, когда поцелуй с губ, которых я не мог видеть, запечатал мои, и с криком, похожим на вопль, я вырвался от своих друзей и убежал.

Все считали меня сумасшедшим и с сочувствием говорили о моей раненой голове; и когда я выходил на улицу, люди смотрели на меня с любопытством, как на человека, над которым нависла какая-то злая судьба, как на человека, с которым случилось что-то ужасное, и мрачные мысли отбрасывали меня в тень. Мой рассказ может показаться невероятным, но этот сопровождающий, невидимый, но ощутимый, всегда рядом со мной, и если под влиянием какого-либо порыва, такого даже, как внезапное удовольствие от встречи с вами, я на мгновение забываю об этом, мягкое и нежное прикосновение женской руки напоминает мне о прошлом и преследует меня, как демон-хранитель – если можно так выразиться – правит моей судьбой.

Сейчас в жизни для меня нет удовольствий, а только ужасы. Печаль, сомнение, и вечный ужас подорвали корни существования; ибо дикий и неистовый страх перед тем, что может произойти в следующий момент, всегда живет в моем сердце, и когда приходит это прикосновение, моя душа, кажется, умирает внутри меня.

Вы знаете, что преследует меня сейчас – Боже, помоги мне! Боже, помоги мне! Вы бы сказали, что всего этого не понимаете. Еще меньше понимаю я, но во всех праздных или экстравагантных историях о привидениях, которые я читал, историях, которые когда-то были моей забавой и предметом насмешек из-за вульгарных суеверий или невежества, – так называемый сверхъестественный посетитель был виден глазу или слышен ухом, но призрак, дьявол, невидимая вещь, которая всегда находится рядом с Карлом Хольбергом, ощутима только на ощупь – это невидимая, но осязаемая субстанция призрака!

Он зашел так далеко, когда у него перехватило дыхание, он побагровел и, проведя дрожащими пальцами правой рукой по левой, примерно на дюйм выше нее, сказал:

– Это здесь, сейчас здесь, даже в вашем присутствии я чувствую ее руку на своей; пожатие крепкое и нежное, и она никогда не покинет меня, только вместе с жизнью!

И тогда этот когда-то веселый, сильный и отважный парень, ныне сломленный телом и духом, упал вперед, уткнув голову в колени, рыдая и теряя сознание.

Четыре месяца спустя, когда мы с друзьями охотились на медведей на Хаммерфесте, я прочитал в норвежской газете Афтенпостен, что Карл Хольберг застрелился в постели в канун Рождества.

История бомбардира

Очень немногим людям в этом мире повезло увидеть привидение или быть свидетелем того, что они видели его; но почти все мы встречались с кем-то еще, кто видел что-то странное или неземное. А теперь моя собственная небольшая история, из которой вы узнаете, что в свое время я не раз сталкивался с призраком или с тем, что, возможно, было хуже, чем может быть любой призрак.

В Рождество, предшествовавшее битве при Альме, я, Боб Твайфорд, был молодым бомбардиром Королевской артиллерии, кавалером ордена «За хорошее поведение», очень гордился этим и своей формой с желтыми кружевами и рядами медных пуговиц с девизом «Я люблю тебя и славу» и так далее, когда я поехал домой в месячный отпуск, чтобы навестить старую мать и всех моих друзей в нашей маленькой деревушке в Уэлд-оф-Кент.

Я так же был горд показать им, что благодаря единственному шеврону моя нога твердо стоит на первой ступеньке длинной лестницы продвижения по службе. Я был также счастлив, что было кому это показать – моей двоюродной сестре, малышке Бесси Лейборн, хотя она была теперь большой Бесси – моя возлюбленная и моя будущая жена, если меня повысят по службе или если я получу увольнение и займусь бизнесом с некоторыми деньгами, которых мы ожидали, деньгами, которые должны были прийти очень, очень скоро.

Не раз, в прекрасную пору осени, Бесси Лейборн была королевой сборщиков хмеля, и тогда я думал, что она выглядит яркой и прекрасной, как фея, когда на ее солнечно-каштановые волосы надевали венок из цветов, а ее темно-синие глаза сияли удовольствием и нежностью, выражая удовлетворенное тщеславие.

Накануне ночью мне приснился сон о Бесси. Сон, от которого мне стало не по себе и который дал мне много поводов для размышлений; и поэтому смутное предчувствие грядущего зла омрачило радость моего возвращения домой.

Я видел Бесси во всей ее красоте и храбрости в роли королевы хмеля, но она взывала ко мне, чтобы я защитил ее, потому что она изо всех сил пыталась освободиться от объятий и уговоров красивого и пресыщенного мужчины, чей костюм и осанка были одинаково модными и утонченными. Рядом с ними, явно забавляясь, стоял его друг, крючконосый, угрюмый и мрачноватого вида парень с черными усами и злобными глазами, который удерживал меня, как железной хваткой, издавая странный, хихикающий смех, звук которого разбудил меня. Лица этих людей произвели на меня яркое и болезненное впечатление, так как все видение казалось таким отчетливым и реальным, что я верил, что узнал бы их где угодно.

Я поговорил об этом с Томом Инчесом, нашим шотландским наемным сержантом, и он, так как сильно верил в сны, заверил меня, что это предвещает какое-то зло, которое непременно случится с Бесси, или со мной, или с нами обоими.