Жизнь и судьба инженера-строителя

х х х

Возвращаюсь к комсомольскому собранию в школе. Внезапно прибывшие на собрание Марченко и Фертман, выслушав выступающих, поняли, к чему дело идёт; Борис Фертман с той спокойной уверенностью, которая была для него столь характерна, а Дмитрий Марченко более эмоционально выступили и пояснили собранию: «Модылевский первый в школе заслужил значок БГТО и является чемпионом школы № 9 по лёгкой атлетике в своей возрастной категории, его надо обязательно принять в комсомол»; этим заявлением они быстро вправили мозги чересчур ретивым деятелям комсомольского бюро и ломоносовым; с мнением членов комитета все согласились и проголосовали за; но будущее показало, что могло произойти и худшее; через неделю принятых на собрании новоиспечённых комсомольцев должны были утверждать на бюро райкома ВЛКСМ; однако историк Геродот лишил меня и этой призрачной надежды: к несчастью, я получил очередную двойку. «Положим, – думал я, – я плохо запоминал даты, имена царей, цариц и других, но зачем он мучит меня, больше, чем других, ставит двойки; только и думает всю жизнь, – прошептал я, идя из домой школы, – как бы мне сделать неприятности; он очень хорошо видит, что мне это трудно даётся, но выказывает, как будто не замечает, противный человек; возможно, и историк, но малокалиберный, и лицо его, и чёрный костюм, и бездушное отношение к ученикам – какие противные!»; думал, что с этой двойкой меня не утвердят; на душе стало как-то безразлично, но вместе с ребятами пошёл в райком; на обсуждение нас не пригласили, мы сидели в приёмной и ждали; вышел член бюро и объявил, что всех утвердили, можно расходиться; теперь вспомнился анекдот из брежневских времён, когда в партию насильно затягивали рабочих (всё же, Гегемон!); на одном заводе в цехе работал цыган и однажды пришёл секретарь парткома агитировать его вступить в партию, мол, передовик производства и т.д.; цыган отказывался, говорил, что не достоин, но друзья всё-таки уговорили, и на партсобрании приняли его в партию; придя на работу после утверждения в райкоме, цыган сообщил, что его там не утвердили. «Как? Почему? Ты же передовик!»; рабочий рассказал, что при обсуждении один член райкома спросил: «А не ты ли играл на баяне во время свадьбы батьки Махно?», ну, я и ответил, что да, играл; рабочие удивились, спросили: «Неужели ты не мог сказать, что ты не был на этой свадьбе?», на что цыган своим товарищам ответил: «Как я мог соврать, если этот член райкома сидел там же рядом с батькой».

Вот и я сказал, что хотел сказать на этот раз, но тяжёлое раздумье одолевает меня; я был бы глубоко неправ, если бы валил всё на учителей; может, не надо было говорить этого; ведь осуждая других, надо судить и себя; может быть то, что я сказал, принадлежит к одной из тех злых истин, которые бессознательно таясь в душе каждого, не должны быть высказываемы, чтобы не сделаться вредными, как осадок вина, который не надо взбалтывать, чтобы не испортить его. С кадрами учителей в новой школе было сложно; основы химии преподавал маленького роста, вечно неряшливый «Сашка-химик»; лицо его, заросшее двухдневной щетиной, было в оспах; даже белки глаз у него были какие-то нечистые; однажды мы случайно застукали его после уроков в классе, когда он сливал спирт из спиртовок в стакан, чтобы выпить; да и позже мы видели его в сильном подпитии; тогда нам стало ясно, почему он часто в школьном дворе ходил, пошатываясь, и от него часто несло перегаром; какой же тут авторитет учителя; а мы обнаглели, стали его выпившего обзывать, он бегал за нами по школьному двору с угрозами.

Помню ещё, на дворе конец апреля; после того, как вскрылся Алей и сошёл снег, долго ещё стояли холода; всё развивалось медленно, вяло, словно нехотя, шаг вперёд – два назад; но уже в начале мая весеннее солнышко весело светило в окна класса, как-то раз во время перемены из-за духоты в классе (отопление ещё не отключили) мы распахнули окна и любовались картиной: в ясный солнечный майский день вдали на фоне синего неба со второго этажа хорошо были видны снежные шапки алтайских гор и высочайшая вершина горы Белухи; прозвенел звонок, зашла в класс учительница и сказала: «Закройте немедленно окна, простудитесь, это вам не май месяц!», все засмеялись вместе с учителем. Весна том году пришла как-то разом, внезапно; вскоре начался ледостав; ниже Рубцовска по течению Алея образовались большие заторы и сапёры начали взрывать лёд толовыми шашками; мы часто в эти апрельские дни приходили на берег и наблюдали за взрывами и движением льдин – картина очень живописная, можно было подолгу любоваться прекрасным зрелищем; льдины разного размера отрывались от берега и некоторые смельчаки плавали на них, упираясь баграми в дно; нередко это кончалось тем, что льдина раскалывалась, ребятам приходилось купаться в ледяной воде; газеты писали о том, что многокилометровые заторы в низовьях Оби, когда огромные тяжёлые льдины громоздились одна на другую, подпирая реку, создавали большие проблемы северянам; уровень воды повышался, затапливались деревни и сёла.

Смотри, как на речном просторе,

По склону вновь оживших вод.

Во всеобъемлющее море

За льдиной льдина вслед плывёт.

(Фёдор Тютчев).

Мне нравилось встречать пробуждение природы; я бывал рад в это время года, чувствовал себя очень хорошо; как поётся в известной песне:

Приходит время, с юга птицы прилетают.

Снеговые горы тают и не до сна.

Приходит время, люди головы теряют,

И это время называется весна.

х х х

Почти все экзамены после 7-го класса я сдал на тройки, кроме географии, её сдал на четвёрку, а конституцию сдал на пять, и эта единственная из всех оценок переходила в аттестат зрелости; так что отметки точно соответствовали моему отношению к учёбе, поскольку основным времяпровождением были игры с ребятами и спорт; только по вечерам, придя домой, приходилось отвечать на неприятные вопросы мамы о выполнении своих обязанностях по дому и в школе; меня это огорчало, но с огорчениями такого рода мальчишки обычно справляются без труда; как-то в пятом классе папа по своей привычке хотел меня за что-то отлупить, но увидев в моих руках молоток, не посмел это сделать, и с тех пор он больше никогда не поднимал на меня руку.

Мой папа ещё со студенческих лет, проведённых в Одессе, увлекался фотографией, и наши семейные фотоальбомы, которые я любил рассматривать, многое поведали мне о жизни родителей и старшего брата; папа часто фотографировал аппаратом «Фотокор», снимал на пластинки и печатал контактным способом; ещё работая на ХТЗ и знакомясь с американскими и немецкими техническими журналами, он мечтал о плёночном фотоаппарате, и в 1945 г. в Москве на толкучке купил немецкую цейсовскую «Лейку», очень дорожил ею и не давал пользоваться ни Виктору, ни мне; папа был одним из лучших (а может быть даже лучший) фотографов на АТЗ, участвовал в создании фотолетописи завода, всегда снимал демонстрации; дома папа снимал всю семью и непременно Тихоновну; я помогал ему проявлять плёнки в бачке и печатать фотографии при помощи увеличителя; в раннем возрасте с отцом у меня было мало общего, и виделись мы только урывками, но уже в седьмом классе мы сблизились благодаря моему увлечению фотографией; я начал самостоятельно фотографировать широкоплёночным зеркальным аппаратом «Комсомолец»; этим аппаратом снимал в основном домашних и друзей, с которыми ходил на природу в Забоку; в восьмом классе папа купил мне такую же зеркалку, как «Комсомолец», но более совершенную – фотоаппарат «Любитель», и я стал делать портреты и жанровые снимки, учился смотреть на объект съёмки как фотограф, т.е. «видеть картинку»; начал вырабатываться у меня фотовзгляд, т.е. доверительное общение с предметами, и, конечно же, – с личностями; хорошо помню, как я сделал однажды один из своих лучших снимков; это было осенью, в сентябре, когда мы, прощаясь с летом, посетили Забоку; я вообще любил осень с её яркими тонами, с её бодрящим воздухом, хорошо в Забоке в такую осень: природа отдыхает после жаркого и шумного лета, вокруг тишина и спокойствие; на опушке увидел большую берёзу, ствол и ветви которой сопротивлялись сильному ветру; с минуту я стоял и осмысливал, как это передать на фотографии; затем выбрал позицию, кадрировал красивое дерево и аккуратно нажал на затвор; это была моя первая «живая» фотография; глядя на неё, реально ощущался ветер; снимок также понравился папе, он похвалил меня; я думаю, что именно тогда, по всей вероятности впервые, во мне пробудилась любовь к природе, появилось желание снимать природу; «Нет правды без любви к природе, любви к природе нет без чувства красоты». (Яков Полонский). Летом после окончания восьмого класса, во время групповой поездки в горы (об этом будет написано ниже), папа доверил мне свою лейку и я сделал классные снимки; в дальнейшем на протяжении жизни я не расставался с фотоаппаратом и в итоге сейчас в моих альбомах большого формата хранится фотолетопись всей нашей семьи; этими фотографиями я теперь пользуюсь как путеводителем; сын Кирилл ещё в школьные годы «заболел» фотографией; он тоже в альбомах и компьютере имеет фотовидеолетопись своей семьи.

С фотоделом связан один смешной эпизод; летом после окончания первого курса института я приехал домой из похода по Кавказу, мы с папой стали на кухне печатать мои снимки, которых было очень много; ночью подошло время, когда нужно было добавить закрепитель в ванночку; обычно его хранили в большой тёмной бутылке из-под шампанского; мы не стали зажигать свет и в темноте подняли с пола бутылку, стали наливать закрепитель и к нашему ужасу обнаружили, что вылили подсолнечное масло. Кошмар! Полночи работали зря, все снимки испортились, а утром мама ещё устроила скандал из-за пролитого масла.

х х х

Летние каникулы я, как и многие дети заводчан, проводил в пионерском лагере «Песчаные боркѝ»; он находился в 20 км от города и занимал довольно приличную территорию в степи с небольшими берёзовыми рощами; дети жили в армейских палатках, рассчитанных на восемь человек; недалеко находился общий умывальник с рукомойниками и далее за деревьями – сортир; в большое здание столовой отряды (с первого по десятый) ходили посменно; за длинным столом на лавках усаживалось 20 человек; питание было отменное, свежие продукты поставлялись из заводского подсобного хозяйства и из ближайшего колхоза «Сибирский пахарь»; перед обедом всегда ставился на стол большой чайник с кумысом, дети выпивали по стакану слабо-хмельного целебного напитка, благодаря чему в тихий час («мёртвый час», так мы его называли) хорошо спали, особенно те, кто выпивали как и я два стакана, поскольку некоторые ребята не хотели пить кобылье молоко; когда лагерь только открылся, нам пришлось много работать по обустройству, но не в тягость, т.к. ребят было много; мы полностью оформили линейку, сделали дорожки и места для каждого отряда с разметкой и снятием дёрна, построили стадион: круговую беговую дорожку, футбольное поле с воротами, волейбольную и теннисную площадки; кстати, теннисных ракеток тогда не было, вырезали их по форме из фанеры, сетку использовали волейбольную, мяч – теннисный; каждый день был насыщен событиями: пока не было футбольного поля, воротами служили две берёзы, играли команда на команду, я больше любил место правого инсайда в нападении; часто играл

в паре с Витей Вуячичем, здоровым красивым парнем, который учился в параллельном классе. Несколько слов о нём; в школе учился плохо, был туповат, оставался на второй год, но благодаря своему красивому голосу, вниманием девочек не был обделён; он был гордец, хвастливый, самолюбивый и несколько чванливый, надменный; было видно, что скромностью природа его не наделила; отца у него не было, жил с мамой, высокой блондинкой, о которой ходили по посёлку некрасивые слухи; в нашем классе Витя снова остался на второй год, но летом исчез, вероятно, с мамой уехал в Минск. В пионерлагере, играя в футбол, я и он были нападающими, но Витя проявлял своё болезненное самолюбие и всегда хотел сам забить гол, торопился и мазал по воротам; бесполезно было ему вталкивать в голову, что футбол игра командная, и надо давать пас свободному партнёру, который точно пошлёт мяч в ворота; бегал он хорошо, но что толку, не хотели мы брать его в команду во время ответственного матча; был очень шкодлив, делал ребятам исподтишка мелкие подлости, за что иногда ему устраивали «тёмную»; как говорится, «глупец не может быть добрым: для этого у него слишком мало мозгов»; за его мерзости Борис Фертман однажды при всех отдубасил Витю палкой по ногам; но этот не шибко борзый умом увалень был, однако, замечательным певцом; хорош был его голос, его тембр; девушки млели, когда он пел; в Минске Виктор Вуячич стал народным артистом Белоруссии, исполняя в основном патриотические песни; но если считать, что глупость – первая ступенька ума, то, возможно, после Рубцовска Витя набрался ума в Минске, но всё-таки сомневаюсь; об одной из концертных поездок по Сибири, вспоминал Иосиф Кобзон; как-то за кулисами в кругу артистов, ожидавших выступления, Витя стал о чём-то разглагольствовать, неся очередную чушь (прямо по Саади: «когда решивши говорить, откроешь рот, о результатах ты подумай наперёд»); Кобзон прервал его и сказал: «Витя, ты дурак!», на что певец ответил: «А голос!», все захохотали; Борис Фертман как-то мне рассказывал в 1970-х годах о случайной встрече с Витей, который узнал от него о нашей школьной красавице Ольге Яроцкой, проживающей в Одессе; Витя настойчиво просил дать её адрес, чтобы встретиться, обещал прислать Борису пластинки со своими песнями, но так и не прислал. Футбольные матчи на первенство лагеря были всеобщим праздником, собирающим много публики; к финалу в кухне пекли большой сладкий пирог-приз для победившей команды, и каждому игроку вручался диплом; я играл или в нападении, или в центре защиты, но позже, учитывая волейбольные способности, меня часто ставили в ворота. И ещё о футболе. Известно, что в послевоенные годы страна жила футболом; репортажи Вадима Синявского из Москвы слушали по радио миллионы жителей страны в прямом эфире, но в связи с четырёхчасовой разницей во времени, приходилось их слушать около полночи; в лагере радио не было, но послушать игру ЦДКА – Динамо очень хотелось, ведь там играли звёзды мирового футбола: Бобров, Гринин, Хомич, Бесков и др., которые обыграли в турне сборную Англии с общим счётом 19:9; я мог похвастаться тем, что не достигнув двенадцатилетнего возраста, знал почти всех талантливых футболистов московских команд ЦДКА, «Динамо». «Спартака» и «Торпедо». И вот, после ужина компания футбольных фанатов сговорилась идти тайно, когда стемнеет, в подсобное хозяйство АТЗ, в 5км от лагеря, к одному работнику, который всегда слушал репортажи и приглашал ребят; мы приходили к нему и до начала матча, а также во время перерыва между таймами, с большим удовольствием слушали по приёмнику зарубежный джаз, запрещённый в СССР; ведь ещё в шестом классе многие ребята пристрастились к джазу, быстро ухватив джазовые ритмы; этому способствовала увлечённость старших братьев, которые на каникулах привозили домой джазовые пластинки, «плёнки на рёбрах»; закамуфлированный джаз звучал на концертах в агитпунктах; многие песни, в т.ч. патриотические, исполнялись в джазовой обработке; да и в пионерлагере гармонист, когда был с нами наедине в берёзовой роще, наигрывал джаз; возвращались мы в лагерь ночью возбуждённые в хорошем настроении, обсуждали футбольную игру; иногда тихо пробирались на кухню, дежурная повариха давала что-нибудь пожевать; все эти события были одними из сильных впечатлений моего детства, уже в то время переходящего в раннюю юность.

х х х

Директором лагеря была харьковчанка Нина Павловна Лаврова, которую все дети очень любили за справедливость и юмор; вместе с нами отдыхали околодвадцати мальчиков и девочек из детдома АТЗ; однажды на вечерней линейке директор велела выйти из строя троим ребятам-детдомовцам и объявила: «Перед вами стоят курощупы, которые ночью залезли в курятник подсобного хозяйства с целью разжиться яйцами»; все захохотали, в дальнейшем за ребятами закрепилось это прозвище «курощупы». Однажды летом 1953 г. во время обеда в столовой нам приказали снять все портреты Берии, которые находятся в отрядах; мы их сняли и принесли в палатку воспитателя; ничего нам не объяснили, но в первый же день занятий в школе, учителя потребовали во всех учебниках не только затушевать в групповых снимках лицо иностранного шпиона Берии, но и вымарать все упоминания о нём в текстах; конечно, дома каждый узнал от родителей эту «правду» о Берии; поэтому единственное, что я могу сделать, – это описать всё, как оно было, а читатель пусть делает собственные выводы. Каждый сезон в последнюю смену весь лагерь выводили в колхозное поле «на колоски»; ребятам выдавали наволочки, в которые требовалось собрать пшеничные колоски, неубранные комбайном; работали внаклонку, колоски надо было не только срывать со стеблей, но и подбирать с земли, роясь в пыли; жара нещадная и к обеду дети сильно уставали; привозили обед, но есть не хотелось; все отдыхали в огромном шалаше полевого стана вместе с женщинами колхозной бригады; после обеда работа совершенно не шла, не было сил, и детей отправляли обратно в лагерь. Самое лучшее образование для благоразумного человека–это путешествие. Самое прекрасное– то, что вокруг» (Эммануил Кант).

х х х

Однажды вожатыми и воспитателями лагеря был организован двухдневный поход в Шубинку (30 км), шли мы по степной дороге; каждый из шестидесяти мальчиков и девочек, вожатых и воспитателей, нёс какую-либо поклажу: одеяла, или посуду, или хлеб, крупы, сухофрукты, сахар, печенье, или вёдра, бидоны, дрова и т.п.; было очень жарко, раздевались до трусов, сгорали на солнце, но воспитатели следили за тем, чтобы у всех на голове были панамки; я и многие другие стаптывали обувь и шли босиком, набивая подошвы; обедали прямо в степи: меню не помню, а компот был сварен на костре и пили его горячим, поэтому осталось более полбидона, тащить его на палке поручили мне и кому-то из ребят; к концу первого дня прибыли на полевой стан механизаторов и решено было дать для них концерт, он всем понравился, нам аплодировали (стихи, песни, танцы под баян); всё бы хорошо, но один номер в конце всех удивил, и вызвался показать его мальчик Саша Качур; он попросил выйти на сцену зрителей, вышли четыре колхозника; Саша дал им тонкую палку и велел всем четверым держать её над головами; сам отошёл в сторону и, обращаясь к публике, изрёк: «Видите, четыре бугая держат вместе такую тяжёлую палку»; на этом Сашин номер окончился – в публике полная тишина и недоумение, мужики смущённо покинули сцену; если бы это сделал не ребёнок, а взрослый, ему бы наверняка намяли бока; но Саше этот номер не прошёл даром, хотя месть была жестокой; позже в лагере несколько ребят из его палатки принесли после ужина тарелки с манной кашей; они дождались, когда Саша перед сном пошёл в уборную, и вылили кашу в его постель, застелили её одеялом; когда он вернулся и улёгся, раздался взрыв хохота уже «спящих», да такой громкий, что из соседних палаток сбежались ребята, в том числе и я; но жестокие шутки воспитанников нашего хулиганского города были обращены и к взрослым; директором лагеря на следующий год профком завода поставил Сосникова; он вечно ко всем придирался, наказывал по пустякам, третировал персонал, и в отличие от прежнего директора Нины Павловны его никто не любил; ребята из старшего отряда выяснили, что директор ночью спит в своей палатке один и решили «подшутить»; среди ночи они абсолютно без шума перед входом в палатку вырыли траншею, рассчитывая, что утром директор, выйдя из палатки, упадёт и свернёт себе шею; последствия были ужасные: он действительно упал и стал хромать; на утренней линейке всё изложил и разразился угрозами к неизвестным хулиганам; старшие ребята стояли и давились от смеха; профкому завода случай стал известен и после этой смены в лагерь прислали нового директора.

х х х

Возвращаюсь к походу. Ходьба босиком имела нехорошие последствия: пальцы были сбиты в кровь, пятки потрескались, в трещины забилась дорожная пыль и некоторым потребовалась помощь медика; всё-таки к вечеру мы добрались до деревни Шубинка, где и заночевали на полу в местной школе; хорошо запомнился вечерний отдых у костра с песнями и шутками; утром проснулись отдохнувшими и бодрыми, а после завтрака начался футбольный матч с местными ребятами; мы выиграли, но игра чуть было не окончилась дракой, поводов для которой хватало, в т.ч местные были недовольны судейством нашего воспитателя; после игры мы двинулись обратно в свой лагерь, по дороге был один привал, основная цель которого заключалась не в отдыхе, а в поедании продуктов, чтобы легче было идти; как говорят опытные туристы: «Лучше нести в себе, чем на себе»; в лагерь вернулись уставшие, загорелые, мои чёрные волосы и брови выгорели и стали белёсыми, но если в дальнейшем волосы приобрели свой прежний цвет, то брови на всю жизнь остались светлыми; впечатлений поход дал достаточно много, ребята почувствовали себя закалёнными; на следующий день участников похода не тревожили поручениями и дали хорошо отдохнуть. Этот первый в моей жизни большой поход дал почувствовать вкус к путешествиям; мне нравится по этому поводу одно высказывание Артура Шопенгауэра: «Чем мы моложе, тем больше каждое единичное явление замещает собой весь свой род. Тенденция эта из года в год становится всё слабее, от чего и зависит столь большая разница во впечатлении, какое вещи производят на нас в юные года и в старости. Вот почему опыты и знакомства детской поры и ранней юности оказываются впоследствии постоянными типами и рубриками для всего позднейшего познания и опыта, как бы его категориями, под которые мы подводим все дальнейшие приобретения, хотя и не всегда это ясно сознавая. И вот таким путём уже в детские годы образуется прочная основа нашего мировоззрения, а, следовательно, и его поверхностный или глубокий характер; в последующее время жизни оно получает свою целость и законченность, но в существенных своих чертах остаётся неизменным».

х х х

Не обходилось в лагере и без проказ; кто-то узнал, что неподалеку в 5км имеется колхозное гороховое поле, и около двадцати ребят устроили вылазку; нашли это поле, стали есть вкусный горох, как вдруг нас заметил объездчик; я вместе с Мухой кинулись наутёк, объездчик поскакал за нами и ребята, которые бежали последними получили хорошего кнута; я бежал очень быстро в передовых рядах, боясь кнута и обгоняя многих ребят; Боб Фертман, бежавший за мной, но стал отставать, впоследствии всегда смеялся и рассказывал, что я в тот момент мог легко сдать норматив даже на взрослый спортивный разряд по бегу; да и во многих других случаях я старался, насколько возможно, удирать, если здравый смысл подсказывал мне, что это необходимо; но была колхозникам и помощь от нас; к нашим палаткам как-то прискакали несколько всадников и попросили ребят помочь тушить степной пожар, который продвигался в сторону колхозного поля; мы, обломав берёзовые ветки, кинулись бегом за всадниками; большой участок степи горел и увеличивался; мы стали цепью и ветками тушили огонь, не давали ему распространяться дальше; через час подъехали колхозники, окружили весь участок пожара, затушили огонь и поблагодарили нас за быструю помощь; на другой день во время вечерней линейки с благодарностью к ребятам обратился председатель колхоза «Сибирский пахарь».

В большой столовой после ужина перед ребятами старшие школьники рассказывали на приз интересные и таинственные сказки, в т.ч. из «Тысячи и одной ночи», а мы, затаив дыхание, слушали; постепенно наступал вечер и в полной темноте звучал голос талантливой рассказчицы Лилии Трофименко, которая училась вместе с Бобом Фертманом; при воспоминании о прошлом нельзя удержаться от соблазна представить себе, что тогда я чувствовал, приписать себе тогдашнему сегодняшние свои мысли и чувства; я борюсь с таким соблазном, но он часто сильнее меня. Запомнился мне наш баянист и аккордеонист Григорий Шульгин, очень физически сильный, выжимал двухпудовую гирю более 50 раз; но не это главное: он играл виртуозно, причём без нот, на память огромный репертуар; мгновенно подбирал любую мелодию на слух и аккомпанировал прекрасно; хорошо относился к ребятам и мы его уважали и любили; позже уже в городе зимой нам стало известно, что в Омске на всероссийском конкурсе баянистов он занял призовое место, его пригласили работать в филармонию, а мы порадовались за дядю Гришу; я проводил в лагере все смены, мне нравилось, домой не тянуло; иногда в выходные приезжали родители, как и к другим ребятам, они привозили угощение: клубнику, мамины пирожки, конфеты; однажды они приехали на директорском ЗИМе, оказывается директор завода Рубанов ушёл в отпуск, главного инженера Сидельникова вызвали в Москву, и моего папу назначили временно директором; в этом ЗИМе за рулём все фотографировались, получилась такая импровизированная фотосессия.

Оканчивались каникулы, я вернулся домой, и мама удивилась: за лето вырос и обогнал её, этому есть и документальное подтверждение: сначала в мае и затем в конце августа папа нас вдвоём фотографировал, и сравнение снимков показало, что действительно за такое короткое время я маму перерос. Вернувшись из лагеря, увидел возле нашего дома новый тротуар, протянувшийся вдоль ул. Сталина; вождю поставили красивый памятник; но уже с ноября стояли такие сильные морозы, что приходилось бежать в школу, нигде не задерживаясь.

Учёба с 8-го по 10-й классы.

Не важно, кем ты был;

важно – кем стал!

С 1 сентября 1952 г. наш класс перевели из семилетней школы № 17 в новую школу-десятилетку № 9, мы стали учиться в восьмом классе; никакого изменения во мне по отношению к учёбе не произошло, продолжал учиться плохо, стыдился своих неудач в школе; я находился теперь в том неприятном переходном возрасте – и от маленьких уже отстал и к большим ещё не пристал, и сам, очевидно, конфузился этого своего переходного состояния; вообще говорил мало и держал себя как-то принуждённо и натянуто; испытывал стеснительность, был очень зажатым, но только не в спорте; поэтому особенно не унывал, ведь с конца августа в городе начались осенние соревнования между школами по лёгкой атлетике; теперь наш школьный физрук строгий Иван Матвеевич присутствовал на тренировках каждый день рядом, тренироваться было интересней, чем учиться в классе; именно тогда, впервые началось моё очное соперничество с легкоатлетом Добрицким из железнодорожной школы № 112, в которой, кстати, училась Рая Титаренко, дочь ж/д инженера, будущая жена Михаила Горбачёва; эта школа и весь ж/д посёлок города сохранили лучшие довоенные спортивные традиции; единственный и очень хороший стадион города «Локомотив Востока» находился рядом с их школой и был в полном её распоряжении, а от нашего посёлка до стадиона целых 5км; входные ворота стадиона венчала красивая, художественно выполненная арка, на которой кроме названия нарисовали паровоз, несущейся на всех парах; стадион очень удобный и приспособлен для спортивных соревнований: прекрасное футбольное поле с травяным покрытием, за которым был постоянный уход – впускались туда коровы для «стрижки» высокой травы, хорошо размеченная совершенно ровная 400-метровая беговая дорожка, рассчитанная на пятерых бегунов; в секторах всё оборудовано для прыгунов, метателей диска и толкателей ядра; по боковым сторонам поля устроены 4-х ярусные зрительские трибуны; раздевалки были дощатыми с земляным полом и лавками вдоль стен; вокруг футбольного поля находилась сплошная зелёная зона с высокими развесистыми и явно довоенными тополями; в ней располагались волейбольная и баскетбольная площадки; благодаря четырёхметровому забору и высоким деревьям, стоящим в несколько рядов, ветреная погода не мешала соревнованиям; недалеко от входа располагалось большое бревенчатое здание судейской коллегии, куда никого из спортсменов не пускали; такой же уютный и красивый стадион, даже несколько лучший, я видел в Барнауле и, к слову сказать, в 1950-х годах подобных стадионов ещё не было даже в Ростове-на-Дону, правда, разбитому фашистами. Чтобы посмотреть футбольный матч, родители нам денег на билет не давали; иногда удавалось втереться в толпу входящих взрослых и пройти без билета, но чаще приходилось перебираться через высокий забор или через дыру под забором; однако милиция не дремала, и тогда оставалось наблюдать за игрой в футбол, сидя на ветвях тополей, которые росли вокруг стадиона, но это был худший вариант.

В летнее время горожан привлекали футбольные матчи на первенство и кубок Алтайского края и Сибирской зоны РФ; особенно нашим ребятам нравились игры между сборной командой АТЗ «Торпедо» и местным «Локомотивом»; к сожалению, 90% игр наша команда проигрывала. Почему? Причиной были крепкие старые довоенные традиции железнодорожников; в те времена не существовало профессиональных, т.е. освобождённых от своей основной работы на производстве, футболистов; не знаю, как у железнодорожников, но в нашей команде все игроки работали в цехах завода, уделяя очень мало времени тренировкам; в команде «Локомотив» была классическая сыгранность, всё делалось по науке; кроме того, блистали нападающие, особенно выделялся низкорослый и мощный Суслин, он часто бил по воротам через себя и забивал неожиданные для вратаря голы; правда, был ещё в команде одиозный взрослый с сединой высокий полузащитник Максач; незаметно для судьи он умело бил противника по ногам, калечил нападающих, которых иногда уносили с поля на носилках; этого костолома ненавидели все наши болельщики; в команде «Торпедо» выделялся центральный защитник Ситников, высокий и статный мужчина по прозвищу Б̀ыца; он на радость мальчишек сильным ударом по мячу делал «свечу», которая уходила высоко в небо и была значительно выше верхушек самых высоких тополей; как-то завод пригласил защищать ворота хорошего прыгучего вратаря, артиста городского драмтеатра Телегина, в одной из игр он получил очень серьёзную травму: в атаке нападающий «Локомотива» ударом бутсы так сильно разбил лицо вратарю, что пришлось в больнице накладывать швы; после этого случая Телегин стал опасаться в прыжке снимать мяч с ноги нападающих, и вскоре вратаря заменили; играл в команде замечательный нападающий Любашевский (прозвище Любочка), кумир мальчишек, поскольку 100% пенальти успешно реализовывал: всегда сильно и точно бил под верхнюю перекладину; вратари это знали, но не успевали отбивать мяч; в 1989 г., посетив во время школьного 30-летнего юбилея Рубцовск, я поинтересовался судьбой Любашевского, и мне рассказали, что однажды он погиб на охоте от выстрела, но эта тёмная история так и не была разгадана; когда команда «Торпедо» стала участвовать в первенстве Сибирской зоны, завод пригласил из Бийска сильного центрального нападающего – это был наш кумир: черноволосый, крепкого сложения красивый мужчина, испанец, вероятно, привезённый юношей в СССР после испанской гражданской войны 1936 года; его имя нам не было известно, только кличка Испанец; играл он элегантно, у него был хорошая обводка и бег, сильно бил по воротам издалека, забивая голы; однажды от его удара слетела верхняя перекладина ворот, пришлось срочно чинить; но ему больше всех доставалось от Максача, что вызывало ропот болельщиков; несмотря на усиление нашей команды испанцем, всё равно «Торпедо» почти всегда проигрывала «Локомотиву»; мы расстроенные покидали стадион. Основные футбольные матчи проходили по воскресеньям, но чтобы туда попасть, мне надо было выучить все уроки, за этим следила мама; Витя с друзьями подсаживался в пригородный поезд, они проезжали 5км на тормозной площадке, а от вокзала до стадиона было рукой подать; я иногда из-за уроков не успевал на поезд, но окончив их, до стадиона добирался быстрым шагом; однажды по дороге на меня налетела стая собак и я, по неопытности, дал дёру; одна собака всё-таки сумела укусить меня за ляжку, вечером мама осмотрела уже опухшую рану и утром отвела в поликлинику; там сделали укол против бешенства и назначили ещё около двадцати таких же уколов; я был лишён футбола на целый месяц; зато после этого случая мама настояла, чтобы я в воскресенье готовил уроки утром и успевал на поезд.

С постройкой на посёлке АТЗ собственного стадиона начались матчи между цехами завода и в их составе мы увидели знакомых игроков команды «Торпедо»; один из судей был весьма оригинальным, с юмором; после его свистка игроки и болельщики, естественно, поворачивали к нему головы, чтобы увидеть в какую сторону он покажет, куда надо бить штрафной; но судья направление рукой не показывал, это всех удивляло, ведь игра останавливалась; и только внимательно посмотрев на рефери, игроки и болельщики обнаруживали, что он с непроницаемым взглядом, молчал, показывая направление большим пальцем руки, незаметно прижатой или к ноге, или к груди; это вызывало взрыв хохота, игра продолжалась, а судья-шутник, зная, что его уловки разгаданы, изобретал новые места для своего большого пальца руки, и это забавляло болельщиков, поднимало настроение.

В команде модельного цеха нападающим играл огненно-рыжий рабочий Моха; во время прорыва к воротам, он кричал своим партнёрам: «Сам, сам!», призывая их отдать ему пас; так он выкрикивал в течение всей игры; мы, посмеиваясь над ним, скандировали на весь стадион: «Моха сам, Моха сам…!»; взрослые болельщики при этом хохотали; прошло несколько лет, в один из майских дней мы писали контрольную работу по математике на аттестат зрелости; выйдя из класса, сверив правильные ответы, счастливой гурьбой пошли по домам; на полпути с противоположной стороны улицы раздался хорошо узнаваемый голос: «Ответы у вас такие?»; мы всмотрелись, это был Моха, который, как и мы писал в этот же день контрольную в нашей бывшей школе-бараке, ставшей теперь школой рабочей молодёжи; он сообщил свои ответы, и мы закричали: «Моха-сам, ответы правильные!», мужчина приветливо засмеялся в ответ.

Возвращаюсь к сентябрьским городским спортивным соревнованиям; осенняя спартакиада школьников, проходившая по выходным дням, требовала постоянной интенсивной тренировки; я уже упомянул о моём сопернике, высокого роста крепком парне Добрицком из ж/д школы № 112; в восьмом и девятом классах мы выступали по всесоюзной программе «мальчиков», а в десятом классе – по «юношам»; моими коронными видами были бег на 100, 200 метров и 110 м с барьерами, прыжки в длину; у Добрицкого – 100 м, 110 м с барьерами, прыжки в длину и высоту; тренировался я упорно, поскольку Иван Матвеевич требовал высоких результатов; я стал чемпионом города по бегу на 200 м и прыжкам в длину, а мой соперник – по прыжкам в высоту. Финал бега на 100 м и 110 м с барьерами выигрывал иногда он, иногда я; Добрицкий первый сумел достать шиповки, я – годом позже, но всё равно мои спортивные успехи росли; победителей громко объявляли на стадионе по радио и им торжественно выдавали дипломы.

х х х

В восьмом классе у нас появились новые предметы и новые учителя; биологию преподавала Стадник Антонина Ульяновна; молодая сибирячка, высокая и стройная блондинка, энергичная, в жаркую майскую погоду могла ходить по классу босиком; спустя 30 лет на юбилее в школе мы увидели её такую же энергичную и бойкую, несмотря на пенсионный возраст; тогда она принесла из учительской классный журнал и стала нас вызывать «к доске», вписывала нас в журнал и велела там расписаться; в общем, она была наиболее активной из всех; на уроках по биологии страстно вбивала нам в головы теории Вильямса и Лысенко вместе с критикой империалистических генетиков морганистов-вейсманистов; когда я плохо отвечал урок, она ехидничала и говорила: «Твой брат Виктор знал предмет очень хорошо», я злился; на последующих её уроках думал, что теперь в безопасности, по крайней мере, до следующего раза, а пока сидел тихо, как мышь, чтобы не вызвала к доске.

Наш математик, Моисей Львович Хейфец, маленького роста, с добрым лицом, с растрёпанными седыми волосами и всегда в перепачканном мелом пиджаке; на столе у него всё разбросано, весь стол в крошках мела; если кто шумел в классе, он поворачивался от доски и несколько раз подряд спрашивал: «Что такое, что, что такое, что?», это очень забавляло нас; был он рассеянным до такой степени, что мог не заметить исчезновения со стола классного журнала, в котором «смелые» ребята переправляли двойки на тройки; когда он просил дневник, чтобы вписать туда двойку, ребята говорили, что дневник забыли дома, и он легко верил мнимому раскаянию лукавых учеников; математика давалась мне с трудом, требовала сосредоточения и напряжения, которых не хватало; не знаю, как другие, а от меня в те годы такое отскакивало; я был забронирован от этого мыслями о спорте, сначала о футболе, позже – о волейболе и баскетболе, да ещё добавлялась лёгкая атлетика.

Начальная физика, которую вёл фронтовик Полянский, мне очень нравилась, т.к. большой новый физкабинет был прекрасно оборудован всеми необходимыми приборами; во времена «борьбы с космополитами в СССР» нас заставляли вычёркивать имена зарубежных учёных, даже давно умерших: например, в описании закона Джоуля-Ленца вычёркивали Джоуля, оставляя только «российского» Ленца; позже в девятом классе появилась в школе приехавшая из Одессы Рахиль Григорьевна Зигельбойм, которая стала преподавать физику и астрономию; это была выше среднего роста черноволосая женщина в очках с очень большими увеличительными стёклами; голос у неё громкий и резкий, а темперамент бойкий, импульсивный, явно одесский; на первом уроке астрономии она рассказала о звёздах, млечном пути и научила находить на небе полярную звезду; придя на следующий урок, заявила: «Астрономию вы всё равно знать не будете, а вам предстоит поступать в вузы; поэтому мы её заменим физикой»; она была совершенно права, ибо физика – один из основных предметов для поступающих в технические вузы, где в те времена были большие конкурсы; учила нас серьёзно, старалась подготовить к поступлению в вузы; часть материала давала углублённо, используя свои университетские конспекты (атомная физика и др.); я старательно готовился к урокам, был твёрдым хорошистом; у Рахили (так мы её звали) был сынишка Рома, и однажды моя сестрёнка Оля, придя из школы, в разговоре с подружками сказала: «… опять Барахло выгнали из класса»; так они называли Рому Бараховича, сына Рахили.

Рисование и черчение преподавал Воронин Василий Иванович, фронтовик; на его неизменном чёрном кителе красовался боевой орден Отечественной войны, а подворотничок всегда был идеально белым; учителем он был не ахти каким, но любили его не за это; он прекрасно играл на аккордеоне, быстро подбирал любые новые мелодии, аккомпанировал певцам школьной самодеятельности; помню, хор нашего класса на репетиции исполнял под аккордеон протяжную мелодию песни «Летите голуби, летите…»; сзади стояли самые высокие и безголосые, Модылевский, Герасименко, Жарнов, Малыхин, и своим басом портили пение; из-за них спевку несколько раз останавливали и делали нам замечание; при этом Василий Иванович был спокоен, и чётко по-военному повторял аккорды; но от следующей репетиции мы были уже освобождены.

Химию вела Дюкина Алевтина Дмитриевна, невысокая красивая женщина с тёмными глазами, спокойная; чётко излагала материал и всегда после урока доброжелательно разъясняла, если было что-то нам непонятно; мне нравился этот предмет, особенно интересно было изучать химические производственные процессы, например, в металлургии.

Немецкий преподавала Поммер Эрна Адольфовна, небольшого роста очень скромная женщина; изучение языка было основано на сплошной зубрёжке слов и запоминания ненавистной грамматики; зубрил слова я отчаянно, но толку было мало, выше тройки не поднимался; завидовал соседу Владику Сандлеру, мама помогала ему, хорошо знала немецкий, ведь он почти такой же, как иврит; но не только я получал двойки, другим тоже доставалось; идя домой с ребятами, мы декламировали: «Дер фатер унд ди мутер, поехали на хутор, у них беда случилась, дас киндер получилось»; только значительно позже, через много лет, готовясь в группе взрослых людей к кандидатскому экзамену с талантливой преподавательницей Красноярского пединститута, я понял, что немецкий язык не мёртвый, как у нашей немки, а живой; за шесть месяцев учёбы по вечерам, я освоил язык, сдал на пятёрку кандидатский экзамен самым строгим доцентам КПИ профессорам Келлеру и Мартинсону, а летом 1970 года в Москве на международной выставке «Химия-70» почти свободно общался по-немецки в австрийском и немецком павильонах.

х х х

С русским и литературой было очень сложно; ошибки в диктантах и изложениях были обычным делом по причине запущенной учёбы в младших классах; литературу я любил (читал интересную прозу, стихи), но на уроках часто «находила коса на камень»; нашим литератором была Эмма Зиновьевна Коробкова, небольшого роста, грузная и располневшая женщина, правда, лицо её было красивым; одежду носила дорогую, изысканную, а её поведение и внешность (как же, все должны были её уважать!), как говорится, – «вся из себя»; в учительской среде была активисткой; через очень короткое время она невзлюбила меня и ещё некоторых ребят; я помню латинское изречение: «De mortuis aut bene, aut nihil» («о мертвых или хорошо, или ничего»), но, полагаю, мёртвые не нуждаются в уступке; Эмма (так мы её звали) делила класс чётко на «хороших» и «плохих»; но было ещё несколько «очень хороших» – это любимчики, но не о них речь; хорошие – это те, которые добросовестно вызубрили текст по учебнику Тимофеева и хрестоматии, отбарабанили слово в слово у доски, написали сочинение и диктант без ошибок; я у неё выше тройки не поднимался; бывало, каким-нибудь замечанием захочет меня унизить и ждёт моей ответной реакции, но я молчу, ведь молчание – это месть человека, которого унижают; так же и на собраниях, которые она проводила как классный руководитель; я в обсуждениях не участвовал, молчал, что её раздражало; со временем она стала смотреть на меня как на пустое место, и я был этим доволен; всегда боялся до спазм в желудке, что вызовет к доске, и это продолжалось весь год вплоть до девятого класса; мне и в голову не приходило хорошо готовить уроки по русскому и литературе, а также хорошо отвечать моему ненавистному учителю; эту ненависть я сохранил на всю жизнь; но однажды Эмма заболела и несколько уроков провела Эльвира Иосифовна Шмидт, которая преподавала в параллельных классах русский и немецкий (мне не повезло у неё учиться); это была молодая женщина, стройная, с тёмными волосами и красивыми тонкими чертами лица; говорила спокойным голосом, не спешила и всегда смотрела на лица учеников, проверяя их реакцию; у неё было совсем другое отношение к ученикам, спокойное и внимательное; помню, во время самостоятельной работы в классе, она подходила ко многим, в том числе и ко мне, наклонялась, смотрела в тетрадь и тактично помогала, если было какое-нибудь затруднение; всё это оказывало влияние на меня, было бы странно, если бы это было иначе – и это найдёт своё отражение в моих дальнейших воспоминаниях; когда вернулась Эмма, я часто вспоминал Эльвиру, очень завидовал своим друзьям, которых она учила; конечно, моё фанатичное увлечение спортом, безусловно, отрицательно сказывалось на успеваемости, т.к. голова была забита совершенно другим: методикой бега на разные дистанции, тактикой игры в баскетбол, анализом спортивных книжонок, появившихся в нашем КОГИЗе; Эмма же вообще негативно относилась к спорту, как и многие люди в те времена, особенно женщины; однако о моих успехах могла слышать на педсовете из отчётов физрука; однажды, ставя мне двойку, ляпнула: «Сила есть – ума не надо», после чего потеряла всякий авторитет в моих глазах; Эмма всегда старалась подловить меня и высмеять; никогда не забуду я той сцены, которая теперь вспомнилась; она рассказывала о «Медном всаднике» Пушкина и читала отрывки:

Прошло сто лет – и юный град,

Полнощных стран краса и диво,

Из тьмы лесов, из топи блат

Вознёсся пышно, горделиво…

Я слушал невнимательно, думая о своём, и она это заметила, подняла меня и спросила: «Модылевский, что такое блат?»; сначала я опешил и подумал, к чему этот дурацкий вопрос; ей ли не знать, что такое блат, когда её муж Коробков, редактор городской газеты «Большевистский призыв», всегда имея по блату контрамарку, ходил с женой в кино бесплатно, об этом судачил весь посёлок; и вдруг я увидел Эдика Жарнова, сидящего передо мной на первой парте, там его посадили за постоянную вертлявость; на лице его было явно выражено предвкушение «радости» от моего ляпа, он ждал; я сразу почувствовал какой-то подвох, стоял и молчал; учительница повторила вопрос, класс замер, но я не нарушал каменного молчания; Эдька уже стал извиваться и корчить рожу от нетерпения; и вдруг (есть всё-таки Бог!) зазвенел звонок с урока; на перемене я поругаться и крепко обозвал Жарнова нехорошими словами за его «издевательство»; на первый взгляд эта история кончилась мирно и была мною забыта, но лишь на первый взгляд; с тех пор моё суждение об учительнице было простым: «сучка же она, эта наша Эмма»; слава Богу, что в следующем году нашим учителем русского и литературы стал молодой педагог, который сыграл в моей судьбе значительную роль, а Эмма продолжала учить детей в восьмых классах; тем не менее, я всегда с благодарностью вспоминаю всех без исключения своих учителей, которые дали мне знания; было бы несправедливо сейчас, на склоне лет, швырять камни в огород, вскормивший мою юность.

х х х

Жарнов Эдуард Михайлович, о котором я упомянул, в школьные годы был непоседой, проказником, как и многие из нас; несколько смуглое лицо его было не очень красивым, но чрезвычайно живым; выделялась большая шевелюра его тёмных курчавых волос; ростом был ниже меня, но за институтские годы стал выше; играли мы в одной футбольной команде; после школы окончил машиностроительный факультет Минского политеха, защитил диссертацию по вибрации и шуму тракторных двигателей, работал зам директора НИИ тракторостроения во Владимире; женился в Минске на учительнице математики Маргарите, они воспитывали троих детей; старший Юра, прекрасный высокий и стройный парень, умный, волевой, влюблённый в географию, с третьего захода всё же поступил в МГУ; женился, воспитывали с женой двоих детей; после отъезда отца в Чебоксары проживали они в его квартире во Владимире, к сожалению, Юра рано умер от рака; в перестройку отец с семьёй переехал в Чебоксары и работал конструктором на заводе тяжёлых тракторов; сын Андрей учился, затем работал на ЧебТЗ, женился, растут дети; дочь Маргариты и Эдуарда, Евгения, училась в школе; как-то, будучи в командировке на рудном карьере в Железногорске-Илимском, Эдик заехал на обратном пути в ко мне в Братск; я попросил у нашего ректора «Волгу» и показал своему товарищу город: горнолыжную и санную трассы на горе Пихтовой, бассейн «Чайка» и санаторий «Юбилейный», дом отдыха «Лукоморье», центр города и конечно Братскую ГЭС, где мы сфотографировались возле памятника легендарному строителю И.И. Наймушину; мне было очень приятно пообщаться с другом, побывавшем в наших сибирских краях, о многом поговорить, вспомнить одноклассников, тем более, что ему не удалось приехать в Рубцовск на юбилейную встречу выпускников нашей школы № 9. Так случилось, что после переезда семьи в Чебоксары Эдуард перенёс тяжёлые удары судьбы: умер от рака старший сын Юра; в Чебоксарах семья пережила ещё одну трагедию: на почве неприязненных взаимоотношений матери и дочери-старшеклассницы, последняя покончила жизнь самоубийством, выбросившись из окна лестничной клетки с 9-го этажа их дома; ведь работая все годы напряжённо, часто бывая в командировках по всей стране из-за проблем с новыми тракторами, отец мало с ней общался и влиял на воспитание; потрясённый гибелью дочери, Эдуард попал с инфарктом в московский кардиоцентр им. Бакулева; я, будучи в командировке, посетил его, выслушал исповедь об этой трагедии; в настоящее время семья проживает в Чебоксарах, и я общаюсь по Интернету.

х х х

Возвращаюсь к уроку по литературе и несостоявшемуся моему позору; а ведь не только я попадался на удочку, как это было со словом «блат»; в девятом классе на уроке анатомии наш чемпион по лыжным гонкам Володя Кулешов, не расслышав подсказку Жарнова, вместо слов эритроциты и лейкоциты, ответил учителю: «антрациты и лейкоциты»; на другой день в классной стенгазете был нарисован голый Володя и в крупных сосудах его рук находились чёрные куски антрацита – да, у всех были проколы; Володя – юноша с открытым светлым лицом и каштановыми волосами, был несколько хвастливым, задавакой; учился средне, умом не блистал; в ребяческих играх был заводилой; хороший спортсмен и амбициозный парень, всегда, играя в футбол и баскетбол, завидовал, что не его, а Муху или меня, поставили капитаном команды; однако в лыжных гонках был лидером; после школы окончил строительный факультет Минского политеха, работал Владимир Кулешов строителем, дорос до управляющего крупного строительного треста, построившего, в частности, знаменитый на весь мир мемориальный комплекс «Хатынь».

В нашем классе было достаточно круглых отличников, и хотя преобладали девочки, но и среди ребят было несколько человек: Марик Певзнер, Лёва Феликсон, частично Ёня Шрайбман; первые двое были начитанными и грамотными ребятами, единственными детьми в семье и, следовательно, в некотором смысле избалованными, послушными, с большим самомнением и большими амбициями; я признавал их превосходство в учёбе, особенно Марика, умевшего ловко строить фразы и подбирать точные слова; его отец работал на заводе, мама Ида Анатольевна, высокая красивая женщина, заведовала заводской библиотекой; я встречался с Марком редко и неохотно, тем более, что замечал в нём скрытую ко мне, слабому ученику, неприязнь; кроме того, он был совершенно неспортивным, часто говорил намёками, будто храня что-то недосказанное про себя; большой чистёха, всегда хорошо одет, всегда в свежем белье; был достаточно высокомерен и принимал начало тщеславия бессознательно, рабски; невольно вспомнились слова поэта: «… мы почитаем всех нулями, а единицами себя»; школу окончил с медалью и поступил в престижный МХТИ им. Менделеева, о чём я узнал на студенческих каникулах зимой 1955 г. от своего двоюродного брата Эрика, учившегося в том же вузе; на мой вопрос, как там Марк, я услышал короткий ответ: «Бесцветная личность». Прошло тридцать лет и во время школьного юбилея в 1985 г. я увидел Марка, мы поговорили несколько минут; он при распределении поменялся с однокашником местом будущей работы, чтобы остаться в Москве, но направление получил в Минмонтажспецстрой к субподрядчикам, знакомым мне по работе в Красноярске; узнав об этом, Марк несколько оживился, нашлись у нас общие знакомые-монтажники; чем конкретно он занимался и что делает в настоящее время, говорить не стал, вышел с ребятами в коридор покурить, хотя в школе не курил; позже я узнал, что всё время работал он инженером в одном из монтажных отделов; удивительно было, по крайней мере, для меня, почему он, умный парень, не достиг чего-то большего; может быть «слишком послушные сыновья никогда не достигают многого» (Абрахам Брилл). Через несколько лет, я как-то решил поинтересоваться судьбой Марка, позвонил ему на работу, но женский голос с раздражением отрезал: «Он здесь уже не работает!»; я хотел спросить, где он теперь, но раздались гудки; узнал позже, что его со всех мест работы быстро выживали, он не умел ладить с людьми, а тем более с начальством; через некоторое время Марк уехал жить в Америку; мне кажется, что к нему подходит фраза, произнесённая В. Белинским: «Разум дан человеку для того, чтобы он разумно жил, а не для того только, чтобы он видел, что он неразумно живёт».

Лучший друг Марка, отличник Лёва Феликсон, имел противоположный темперамент: был подвижным, активным, гонял на велосипеде, ходил с ребятами в Забоку, организовал школьный радиоузел; учёба давалась ему легко, окончил школу с медалью и поступил в какой-то сибирский вуз; после третьего курса студентов перевели в ЛПИ, где на курс старше учился Борис Фертман; когда я в январе 1956 г., сдав сессию на пятёрки, приехал в Ленинград, то посетил в общежитии Бориса; мы выпили чаю, он одобрил мою культурную программу и ещё что-то предложил, но от моего специально купленного для него билета в филармонию на концерт Давида Ойстраха и Льва Оборина отказался, ибо завтра, в день концерта, у него важный экзамен; я спросил о своём однокласснике Лёве, который учится здесь же, Борис повёл меня по этажам, указал нужную комнату и ушёл к себе; мы беседовали, до экзамена у Лёвы было целых четыре дня, но он, страстный любитель классической музыки, отказался от предложенного билета и рассказал мне, что учёба ему даётся трудно, нахватал троек; вернулся я к Борису и с недоумением спросил, почему Лёва, который был всегда в школе круглым отличником, так дрейфит перед экзаменом и вообще плохо учится? Борис ответил: «Знаешь Толя, со школьными отличниками не то ещё бывает, не удивляйся».

х х х

В начале данного раздела я рассказал о том, каков был спортивным наш город Рубцовск; спортивный мир, вместо того, чтобы исторгнуть меня за то, что я плохо учился, засасывал меня всё больше и вовсе не думал выпускать из своих лап; в начале зимы Иван Матвеевич организовал школьное спортобщество «Искра», над которым шефство взял завод; были приобретены в достаточном количестве лыжи с современными креплениями, ботинки и пр.; для хранения спортинвентаря отгородили часть школьного гардероба, там же находился кабинет физрука; нам выдали удостоверения члена общества, отпечатанные в заводской типографии, по которым можно было бесплатно под роспись взять лыжи с ботинками, а летом баскетбольный и волейбольный мячи; о своих летних спортивных успехах я написал подробно, а зимой на лыжах я не был в лидерах, как разрядники Кулешов, Муха и др.; меня хватало только на дистанцию 5км; в гонке на 10км у меня сбивалось дыхание; мне было досадно на самого себя, что я не сумел сдать зачёт, и решил на дистанции выложиться во что бы то ни стало – выполнить норматив, чтобы не опозориться, или умереть; теперь думается, нет смысла скрывать то, что стало известно многим; я бежал, несмотря на сбившееся дыхание, боль в селезёнке и обилие пота; на финише меня встречали смеющиеся наши лидеры, поскольку лицо и куртка были в соплях, но в норматив уложился; однако, когда был организован агитационный поход в ближайшее село, меня не взяли; обидно, но справедливо, ну не тянул я на хорошего лыжника; однако одну девчонку из параллельного класса, Раю Гальченко, взяли в поход; добавлю, что тогда я подумал об этом без усмешки, даже без намёка на неё, просто, как это иногда бывает, засёк глазами Раю, а оказалось, что навсегда.

Зимой уроки физкультуры проходили в спортзале школы, где выполнялись разные гимнастические упражнения на снарядах: брусья, турник, кольца, козёл, конь, а также кульбиты и перевороты на матах, прыжки в высоту; наш учитель Иван Матвеевич, как я уже упоминал, был довоенным всесторонне развитым отличным армейским физруком: на всех снарядах он показывал гимнастические упражнения, выполняемые с филигранной техникой, а летом и зимой на спортплощадке и лыжне умел всё делать идеально; в зале лучше всего у меня получались прыжки с разбегу через козла и прыжки в высоту; сначала через планку прыгал ножницами, затем переворотом и уже потом появилась современная «волна»; по этим видам у меня были четвёрки и пятёрки, а по остальным – тройки; особенно трудно давались брусья, и однажды, глядя на мой мах, Иван Матвеевич громко сказал: «Модылевский, что же ты висишь, как мешок с тырсой» (тырса – это строительная смесь песка и опилок); все ребята засмеялись, мне было стыдно, я сделал вывод, что надо тренироваться дополнительно, чтобы получить хотя бы тройку; в общем, в гимнастике я был слабаком; но чтобы воспоминания мои были верны и полны, а из песни слова не выкинешь, поэтому отмечу, что Иван Матвеевич был, разумеется, человек своего времени, а время его было такое, что излишняя резкость за великое не считалось – тогда была другая мерка: от учителя требовали, чтобы нас, юнцов, сделать образованными, сильными и ловкими, и этого держались все хорошие люди, а в том числе и наш физрук; что же касается порой грубых замечаний, то мы, спортсмены, видели за его напускной строгостью к нам, доброе отношение и справедливость. Важным его нововведением стали летние занятия на школьной спортплощадке; сразу после сдачи экзаменов за восьмой класс Иван Матвеевич пригласил нас тренироваться по утрам в беге на разные дистанции; тренировки назначил на восемь часов, поэтому поваляться в постели после семи утра не получалось; дома выпив чаю, я и Виталий Муха, который жил в соседнем доме, шли быстрым шагом в сторону школы, часто на ходу прожёвывая еще остатки бутерброда; пролезали через прутья ограды на пустынный школьный двор, где нас поджидал физрук с секундомером в руке; мы снимали одежду до трусов и делали разминку; выслушав указания тренера, приступали к ускорениям – бег с ускорением на 40-50м; затем бегали на время, в основном на 100, 200 и 400 метров; сначала ребят было много, но через несколько дней часть их отсеялась, поскольку вставать рано на каникулах не хотелось, да и дисциплина, которую требовал тренер, была жёсткой, военной; уже на второй день наш тренер спросил, кто из ребят курит; в то время многие курили, я и Виталий просто иногда тайно баловались, «подкуривали»; Иван Матвеевич, сам заядлый курильщик, но поставил нам ультиматум: «Или курево, или спорт – курящим здесь делать нечего, на тренировку пусть не приходят!»; я благодарен ему за это, т.к. пришлось бросить, хотя в нашей семье родители и Виктор курили; Виталий начал снова курить только на третьем курсе института по причине, о которой скажу далее; итак, в течение двух недель мы тренировались; для меня это была отработка низкого старта и ускорений в беге на 30, 40 и 50 метров с дальнейшим бегом на мои традиционные короткие дистанции 100 и 200м, для Виталия – средние дистанции; за время этих тренировок, которые нам нравились, была хорошо отработана техника, что благотворно сказалось на результатах июньских соревнований на первенство города; что нас удерживало – это заметный рост результатов, хотя похвал от тренера не было, да мы их и не ждали, не ругает и то хорошо.

х х х

SI VIS ESSE, OPTIMUS ESTO!

(ЕСЛИ БЫТЬ, ТО БЫТЬ ЛУЧШИМ!

Здесь я хочу рассказать о Виталии Мухе. Мой лучший школьный друг не был баловнем судьбы, всего достиг исключительно своим собственным трудом, и достиг многого, а поскольку я был с ним близок, могу отметить основные этапы становления его характера и умения, как говорится, всё имеет свои истоки.

Родился он в 1936 г. в Харькове, а их род, по словам Виталия, «исходил из украинской деревни, где почти все жители были Мухами»; детство и школьные годы прошли в небогатой и скромной семье: отец работал шофёром на АТЗ, мать вела домашнее хозяйство; жили в каменном двухэтажном доме рядом с нашим в коммунальной квартире на первом этаже, занимали одну комнату; конечно, как я сейчас понимаю, Виталию, к сожалению, слишком рано пришлось получить некоторое «сексуальное образование», когда родители ночью ворочались в кровати; возможно, это стало причиной ранней влюблённости; мать заботилась о единственном сыне, и хотя семья шофёра жила небогато, она всегда следила за внешним видом Виталия; одежда его была скромной, но со вкусом, что видно на моих фотографиях; стараниями матери он всегда отличался аккуратностью во всём; лишь в девятом классе ему смогли купить двухцветную (синяя с серым) лёгкую модную курточку, которой он гордился; она была с нагрудными карманами на молниях, выглядел в ней он хорошо; чувствовал заботу матери и старался учиться на 4 и 5, хотя круглым отличником не был, нос не задирал.

В школе ещё с раннего возраста начал, как и некоторые ребята, заниматься спортом, увлёкся баскетболом, добился хороших результатов в беге на средние дистанции, был вынослив; но особенно успешно участвовал в лыжных гонках на 10км, соперничая с чемпионом и нашим одноклассником Володей Кулешовым; в этом я завидовал Виталию, поскольку с большим трудом получил на уроке зачёт в гонке на 5км, а он завидовал мне в летних видах – волейболе, прыжках в длину и в спринте, где я часто бывал чемпионом города; именно с тех пор стало проявляться его честолюбие, желание обязательно быть первым, иногда даже в ущерб коллективной игре в баскетбол и футбол, за что я с ним часто ругался, поскольку он свободному нападающему мяч не пасовал, а сам бросал по кольцу из неудобного положения и мазал; правда, в ответственных матчах сдерживал себя; отмечу, что из всех ровесников, только мы вдвоём относились к баскетболу фанатично и добились значительных успехов; например, чтобы не идти лишний раз на школьную спортплощадку, мы нарисовали на стене его дома квадрат, размером как на баскетбольном щите, и ежедневно учились просто попадать в него любым мячиком, лишь бы развить глазомер и точность броска с разных расстояний, отрабатывали также дриблинг; а однажды стали играть вчетвером, два на два, и кто-то из ребят случайно попал в окно первого этажа, разбил стекло; на этом окончились наши тренировки возле дома.

Виталий, учась в школе, был очень влюбчивым мальчиком – это с одной стороны, а с другой, – многие наши девочки заглядывались на него; начиная с восьмого класса, он влюбился в стройную и одного с ним роста Герду Ермакову, слабую ученицу, но обладающую «кукольным» лицом, которое мне не нравилось; однако, «De gustibus non disputandum est» (лат. «о вкусах не спорят»); Виталий помогал ей в учёбе, и это нравилось её матери; вместе проводили время, все ребята и учителя это знали и не осуждали, не подкалывали, понимали – это любовь; но всё же, можно привести здесь слова Пушкина из «Онегина», где эпиграфом к первой главе была фраза: «И жить торопится, и чувствовать спешит»; мать Герды была опытной женщиной, знающей жизнь и, я думаю, после окончания дочерью школы, совсем не желала, чтобы та связала свою жизнь с простым инженером, да ещё из небогатой рабочей семьи; не знаю, что она дочери советовала перед отъездом из Рубцовска, но влюблённые, уезжая, он в Харьков, она в Омск, договорились вскоре пожениться; переписывались, он с нетерпением предвкушал этот момент, и надежда на счастливое будущее служила бальзамом для его сердца.

Виталий учился в ХАИ на факультете самолётостроения; в письмах (он знал мой адрес в Ростове) мы сообщили друг другу, что приступили к занятиям, и я узнал адрес его общежития; летом 1957 г., когда я со стройотрядом ехал через Харьков на Целину, сообщил Виталию, что будет часовая стоянка и наш вагон подцепят к поезду Харьков-Владивосток; мы встретились, но об этом напишу позже, рассказывая о студенческих годах. И ещё одно, осенью 1958 г., когда темой моего дипломного проекта был обозначен ангар для новейших самолётов ТУ-104, я написал ему письмо; у меня не было технических данных об этих новых самолётах (размах крыльев – для определения ширины ворот, отметка верха хвоста – для определения высоты ворот и низа ферм покрытия, масса самолёта – для определения нагрузки на бетонный пол); попросил Виталия прислать данные и получил ответ: «Такие вопросы больше не задавай в письме, параметры эти секретные. Мы работаем в читальном зале с сумками, содержимое которых на выходе тщательно проверяют, поэтому помочь не могу»; но, кстати, эти параметры самолёта мне передал наш преподаватель и главный архитектор Ростова, побывавший с делегацией в Западной Германии; в книжном киоске Мюнхена он купил справочник, в котором были технические характеристики всех самолётов СССР. В январе 1959 г. я проходил преддипломную практику на строительстве завода «Запорожсталь» и на обратном пути домой решил остановиться в Харькове, чтобы повидать, возможно, в последний раз перед отъездом в Сибирь на работу, своего друга; ранним утром пришёл в общежитие, Виталий жил в комнате на трёх человек, ребята ещё спали; мы стали пить чай и я обратил внимание на бардак в коридоре, туалете, в комнате, а Виталий объяснил: каждый день идёт защита дипломных проектов и по вечерам постоянно попойки, оттого и бардак; после завтрака мы поговорили за жизнь и Виталий поведал мне свою непростую историю; он с Гердой переписывался и всё шло нормально, но на четвёртом курсе получил письмо, в котором Герда, уже работавшая на телевидении, сообщила, что вышла замуж; для него это было потрясение, он запил и дело кончилось плохо: попал на операционный стол, ему делал операцию на желудке профессор, который перед выпиской из больницы, сказал Виталию: «Ничего спиртного, кроме водки в умеренном количестве вам пить нельзя, иначе потеряете здоровье»; через некоторое время он понемногу стал психологически приходить в себя; этому хорошо помогло общение с товарищами по комнате, белорусами, которые были постарше и успели до института окончить техникум; правда, хотя учёба шла хорошо, но пили втроём водочку частенько; рассказывая, Виталий признался: «Знаешь, после всего, что со мной произошло, для меня не существует женщин, нет, я не озлобился на них, просто не существует и всё; мне достаточно учёбы, общения с друзьями и зимними любимыми мною лыжными прогулками по нашему большому институтскому парку»; но я видел в глазах его ещё оставалась пустота – чёрная дыра, образованная внезапно обрушившимся несчастьем, которая поглощала все вопросы, не выдавая ответов, и это было связано не столько с его физическими травмами, сколько с душевными.

Виталий был днём свободен, и мы двинулись пешком в город; проходя через какой-то сквер, он спросил меня: «Кому это памятник?» и я ответил, что, конечно, Марксу и Энгельсу; Виталий засмеялся: «на это все ловятся» и, подойдя совсем близко, я прочитал – Герцен и Огарёв; мы шли не торопясь и друг мне сказал, что на втором курсе его друзья уже работали добровольными помощниками в ОБХСС и втянули его в свою компанию; показал мне кожаное удостоверения, точно такое, как и у настоящих сотрудников ОБХСС, рассказал о больших преимуществах владельца такого удостоверения; ведь все боялись этой конторы, поскольку воровство и блат процветали, а предъявив удостоверение, можно было «отовариться» чем угодно, тем более голодным студентам, жившим на стипендию; например, продавцы и директор институтского продуктового магазина знали ребят в лицо и, боясь ОБХСС, всегда откупались продуктами и водочкой; подходя к кинотеатру, где стояла очередь, а билетов на вечерний сеанс уже не было, Виталий показал кассиру удостоверение и купил два билета; прошлись мы и по знаменитой площади Дзержинского, окружённой красивыми зданиями, посмотрели здание Госпрома, которое прежде я видел только на отцовских довоенных фотографиях; Виталию надо было идти в институт, мы попрощались и я направился в ХИСИ; но прежде в сквере посмотрел большой памятник Тарасу Шевченко, а переходя дорогу, с удивлением прочёл цитату из Маяковского, написанную краской прямо на асфальте крупным шрифтом: «Напевая любовные арии, не забывай, что ты подвергаешься автомобильной аварии».

Окончив учёбу в институтах, мы разъехались по местам распределения, я – в Красноярск, Виталий – в Новосибирск; и хотя договорились сообщить новые координаты, но не случилось; прошло много лет, мы ничего не знали друг о друге; однажды в 80-х годах, будучи проездом в Москве, я узнал у Раи Гальченко, которая виделась с Виталием, что работает он в Новосибирске директором завода, и записал его домашний телефон; через несколько лет, уже работая в Братске, я позвонил Виталию, спросил можно ли приехать и услышал: «Какой разговор, конечно, приезжай»; из аэропорта приехал к нему домой, была суббота и мы сразу поехали на базу отдыха завода в посёлок Кудряши, одно из самых живописных мест в окрестностях Новосибирска; в сосновом бору его семья занимала служебный коттедж; к нашему приезду жена Эльза накрыла стол и все сели обедать, а после остались вдвоём, разговаривали, разговаривали…; ведь после окончания школы прошло почти 30 лет, и вот теперь у нас, 50-летних «школьников» появилась такая возможность; мы беседовали, не вылезая из-за стола, до позднего вечера, пили водку, совершенно не пьянели, постепенно перешли на «Слушай, Виталька…» и «Ты знаешь, Толька…», и нам не было никакого дела до теперешней жизни, полной разных забот; «Как же ты женился на Эльзе?» – спросил я. «Ну, подвернулась, вот и женился»; потом родились сын, дочь, а позже родился ещё и неплановый сынишка; я заметил по поведению Виталия, что его отношения с женой натянутые; через некоторое время уже в Братске узнал о разводе, он стал жить с другой женщиной, усыновил её сына, который оказался беспутным, попал в некрасивую историю, о которой узнал весь город, последствий не знаю; детей Виталия я видел в городской квартире один раз, грамотные, воспитанные; сын-студент, дочь-школьница.

Я попросил Виталия рассказать историю жизни и работы после окончания ХАИ, и единственный способ познания этой истории – передача её от сердца к сердцу, как он передал её мне, так и теперь я передаю её вам. В 1960 г. (а не в 1959 как в РИСИ, поскольку их учили 5,5 лет, нас – 5 лет), получив диплом инженера-механика, Виталий в Новосибирске работал на авиазаводе им. Чкалова мастером цеха, затем прошёл все производственные ступени до главного инженера, позже назначили директором нового завода «Сибэлектротерм», на котором осваивалась новейшая секретная технология, и частично выпускалась военная продукция; когда я вскользь упомянул, что недавно съездил первый раз за границу в ГДР, он усмехнулся и сказал, что, работая на этом уникальном заводе и помогая осваивать на разных предприятиях современную технологию, объездил чуть ли полмира и только не был в США из-за опасения наших властей, что он, знающий все секреты военного производства, может быть похищен; рассказал и о том, что однажды в посольстве Румынии ему вручали орден за работу и пуск нового завода в Бухаресте: «После церемонии я спросил, а что дальше и мне показали бокалы с шампанским; я им объяснил по-русски, что так дело не пойдёт, достал из своего кейса две бутылки водки и попросил посла и его сопровождающих не уходить; принесли закуску и за обильной трапезой обмыли награду, как положено это делать в России»; когда мы прибыли домой, Виталий вытащил из серванта этот орден и показал мне – здоровая бляха с расходящимися золотыми лучами от центра. Через тринадцать лет в 1982 г. он был назначен директором самого крупного оборонного завода «Сибсельмаш», который построен в 1930-х годах при активном участии Серго Орджоникидзе, а в годы войны был главным поставщиком вооружений для артиллерии; Виталий продолжал рассказывать: «В первые дни работы на этом заводе, разбирая бумаги, я наткнулся на заготовленное письмо предыдущего директора, в котором был отказ от 19 гектаров плодородной земли, принадлежащей заводу, в пользу пригородного колхоза; бог ты мой, подумал я, да ведь это такое богатство, и распорядился нарезать для рабочих и служащих участки под собственные огороды»; воистину, вспомнилось мне: «добродетель не достигла бы таких высот, если бы её в пути не помогало тщеславие»; завод и сейчас выпускает самые современные снаряды для обычных и танковых пушек, в т.ч. с атомной начинкой; Виталию приходилось ежегодно бывать на секретном полигоне, расположенном на Каспии близ Шевченко, и участвовать в испытаниях новых выпускаемых заводом вооружений, поскольку только ему положено ставить подпись в акте передачи нового изделия военным; когда я сказал, что его большое пузо вредит здоровью, он ответил: «Ты понимаешь, мне часто приходится в командировках обязательно присутствовать на испытаниях заводского оружия, а по вечерам десяток и более генералов устраивают попойки, я же не могу им сказать, что не буду пить; всё понимаю, но сделать ничего не могу».

Во время нашего трёхдневного общения он не хвастался и ни разу не упомянул, что его должность директора крупного оборонного предприятия приравнена к генеральской, не сказал он и о своих орденах «Трудового Красного Знамени», «Знак Почёта» и многих медалях, о чём я узнал впоследствии из прессы; поскольку завод был крупным, я, естественно, поинтересовался его строительной программой и Виталий сообщил, что у них имеется свой трест с годовой программой около 45 млн. рублей, и это меня впечатлило; я, рассказал о своей жизни и в частности, когда подробно сообщил «в красках» о директорской чехарде на ростовском заводе ЖБИ, где я работал главным инженером, Виталий хохотал до слёз; кстати, известное восклицание «Бляха-муха!» я опасался употреблять, думая, что Виталий может обидеться; но когда он сам в разговоре употребил «бляха-муха», всё стало на своё место. Я ночевал на даче, а в воскресенье мы отдыхали, гуляли в сосновом бору, выходили на берег Оби и снова разговаривал, разговаривали… Мне понравилось, что за прошедшие годы Виталий, работая на высоких должностях, не растерял своё чувство юмора, которым мы все обладали ещё со школьных времён; здесь от него я впервые услышал анекдот, теперь уже ставший всенародным: «лектор рассказывает о продовольственной программе ЦК КПСС, в зале встаёт пожилая женщина и спрашивает, кто придумал эту программу, коммунисты или учёные; лектор отвечает, что, конечно, коммунисты; тогда женщина ответила: «я так и думала, а вот, если бы учёные, они бы сначала на собаках попробовали». И ещё, конферансье объявляет: «А сейчас рак матки, ой, простите, Марк Фрадкин»; ну и солёных анекдотов мы рассказывали друг другу много. Когда я упомянул о своей работе на строительстве цеха п/я 121 в Красноярске и виделся с Косыгиным, Устиновым, Ломако, он сообщил мне о том, что несколько раз отчитывался в Москве на заседаниях Совета Министров, которые вёл Косыгин; а поскольку там иногда страсти накалялись, и за провалы в работе карьера министра висела на волоске, то могло случится с человеком всё что угодно, вплоть до инфаркта; поэтому в приёмной всегда на всякий случай присутствовали врачи кремлёвской скорой помощи; однажды все заметили нервное волнение во время отчёта министра химической промышленности Костандова, и опасались за его здоровье; я спросил, а как же ты себя чувствовал и Виталий сказал: «А чего мне было бояться и переживать, я имею инженерную специальность, если снимут, всегда найду работу»; мне понравилось, что мой школьный друг, поднявшись на работе очень высоко по карьерной лестнице, с годами не стал важной персоной в худшем смысле слова, и как говорится, не скурвился на высокой должности; позже я узнал из прессы, что вёл он себя с людьми прилично и это знал не только многотысячный коллектив завода, но и весь Новосибирск; ведь его натура была довольно богата, он был неглуп и вместе с тем талантлив; но я знал также по школьным и студенческим годам, что более всего замечательна была его натура самолюбивой энергией; у него было одно из тех самолюбий, которое до такой степени слилось с жизнью, что он не понимал другого выбора, как первенствовать, и что самолюбие было двигателем даже его внутренних побуждений: он сам с собой любил первенствовать над людьми, с которыми себя сравнивал; характерный случай я наблюдал во время школьного 30-летнего юбилея в Рубцовске; наш одноклассник, ныне доктор биологических наук, профессор Александр Жежер, начал высказывать при Мухе какие-то претензии директора своего НИИ к властям; Виталий, как член обкома КПСС, знал об этой ситуации и вмиг, одной фразой, посадил Сашу и его «знатного» директора в «лужу»; крыть, незнающему всей ситуации, Жежеру было нечем, он заткнулся; Виталий обладал удивительным многосторонним тактом и при содействии этого такта не только «умел сделать из мухи слона, но также легко умел сделать из слона муху» – простите за мой невольный каламбур. Но это я отвлёкся.

В понедельник утром мы поехали на завод; я увидел на фасаде заводоуправления шесть высших орденов страны, а на стене у входа – памятную доску с рельефом Серго Орджоникидзе; мне вспомнился ХТЗ, когда папа, начальник моторного цеха, неоднократно встречался с Серго на планёрках у директора завода; мне надо было в этот день улетать домой в Братск, я дал деньги и Виталий послал кого-то за билетом на самолёт; утром, пока он был занят неотложными делами, я сидел в комнате отдыха, расположенной позади его кабинета, и впервые увидел велотренажёр, правда, он был неказистый, явно советского производства, а, возможно, был сделан на этом заводе; когда меня секретарь позвала в кабинет, я случайно услышал концовку телефонного разговора по внутренней связи директора с главным инженером, который в этот день вернулся из отпуска; в частности я услышал: «В пятницу в обкоме партии собирали директоров заводов и учили нас работать» – смеясь, сказал Виталий своему коллеге.

Я знал, что на крупных предприятиях имеются хорошие типографии, и на всякий случай взял в поездку свои отпечатанные рукописи методических указаний для студентов, которые в моём молодом институте нельзя было издать; теперь обратился к Виталию со своей просьбой отпечатать их; он сказал, что это не вопрос, и вызвал начальника заводской типографии, которому я всё объяснил и передал рукописи; спросил я о сроке и Виталий улыбнулся: «всё будет нормально»; и действительно, через месяц я получил хорошо упакованные посылки из Новосибирска, в которых для каждого курсового проекта имелось 300 экземпляров отлично оформленных пособий с плотной обложкой; в институте сдал их в библиотеку; не скрываю, что был горд, поскольку все студенты, включая сотни заочников строительного факультета специальности ПГС и ЭОС, перестали пользоваться устаревшими пособиями, работали с новыми, изданными с помощью моего любезного друга; теперь каждый мой студент был обеспечен не только учебником по ТСП, но и МУ, что помогало качественно выполнять курсовые проекты, защищать их и хорошо сдавать зачёты и экзамены; но и мне стало легче работать: когда студент приходил с готовым проектом, я сверял его содержание с требованием МУ, и если объём был неполным, отправлял проект на доработку, только после исправлений допускал к защите. Уезжая из Новосибирска, я рассказал Виталию об идее, поддержанной всеми одноклассниками, встретиться летом в Рубцовске и отметить 30-летие окончания школы; а поскольку он не смог приехать в Москву на встречу выпускников школы в 1985 г., сказал, что постарается приехать; и летом 1986 г. приехал, хотя ему трудно было отлучиться с завода, но об этом напишу после. Вот, собственно, что я знаю от него самого; а через несколько лет узнал из прессы, что его выбрали первым секретарём новосибирского обкома партии; это было не случайно и без какого-либо блата, ведь он был крепким производственником, а в то время уже началось разложение в партийной верхушке; Горбачёв это чувствовал и желал сохранить партийное статус-кво.

Мы жили в Братске, Галю прооперировали по поводу желчного пузыря, она нуждалась в фестале, который отсутствовал в аптеках, и я позвонил Виталию на работу в обком, спросил, как дела на новой работе и вот что он рассказал: «Прихожу в первый день по привычке к восьми утра, никого в здании нет, в девять тоже никого нет, а к десяти начинают подтягиваться; ты понимаешь, куда я попал после работы на заводе; а так, ничего, осваиваюсь, работать можно»; я пожелал успеха и передал просьбу насчёт лекарства, а через неделю мы получили две упаковки дефицитного в те годы фестала. С 1990 г. после избрания в областной Совет Виталий Муха совмещал должности председателя областного Совета народных депутатов, председателя исполкома облсовета и первого секретаря обкома партии; в обкоме партии он работал до 1991 г., а в августе во время путча ГКЧП призвал население Новосибирской области руководствоваться положениями Конституции СССР и не поддаваться на призывы Ельцина к всеобщей забастовке; вскоре после известных судьбоносных для страны политических событий, победив на первых областных выборах, он стал губернатором Новосибирской области, поскольку люди знали Муху как успешного директора самого крупного завода; следующие выборы он проиграл кандидату, которого поддержали люди, требующие демократических преобразований «по Ельцину»; дело в том, что Муха никогда не скрывал, что он государственник, открыто это проповедовал и стремился не допустить упадка во всех сферах жизни общества, а к этому, все мы знаем, всё шло; в сентябре 1993 г. он был одним из организаторов Всесибирского совещания представителей местных советов, выдвинувшего Президенту Ельцину требование о снятии блокады с Дома Советов в Москве; открыто выступил в октябре на стороне Верховного Совета: он приглашал депутатов приехать в Сибирь и отсюда пойти освобождать Москву от антинародного режима; вдвоем с соседом, губернатором Кузбасса Аманом Тулеевым, они грозили Борису Ельцину, что перекроют Транссибирскую железную дорогу. «Народ не быдло, а я не шестёрка» – сказал Муха президенту; Ельцин, объявив о введении «особого порядка управления страной», одновременно издал указ об отрешении от должностей губернаторов Новосибирской и Иркутской областей – Виталия Мухи и Юрия Ножикова «за систематическое невыполнение распоряжений президента и злоупотребление служебным положением», но через два дня президент отменил свое решение; главам администраций были принесены официальные извинения; неудивительно, что после разгона Верховного Совета Ельцин отправил Муху в отставку, впрочем, на своей пресс-конференции Муха пообещал, что «еще вернётся»; на его место был назначен мэр города Иван Индинок, а Виталий Муха занялся банковской деятельностью; в 1995 году Муха действительно «вернулся» – в жесткой борьбе он победил Ивана Индинка и снова стал губернатором, как он себя называл «директором области»; не последнюю роль сыграла и поддержка коммунистов, хотя Муха не состоял в КПРФ, однако после 1995 года Муха и КПРФ поссорились – коммунисты не получили от него каких-либо чиновничьих постов, а Муха так ни разу и не появился на их митингах. Губернатор высказал свои политические убеждения: «Мне одинаково ненавистны как большевистское раскулачивание, так и не менее, большевистское «закулачивание»; во всём этом я не приемлю именно революционный нахрап; предпочитаю действовать спокойно и вдумчиво, без разрушения и разорения нажитого; я за свободный труд свободных людей». Вот ещё некоторые его высказывания на посту губернатора: «Я договорился с мэром Франкфурта, чтобы немцы приняли наших людей и показали им свою систему ЖКХ. У них человек знает, за что платит и потому экономит и воду и тепло. Там выдали ссуду каждому владельцу жилья, но не в виде денег. Им заменили окна на герметичные, переделали все крыши, трубы, поставили приборы учёта; короче, наши съездили, изучили тамошнюю систему, но ничего не сделали; подняли тарифы более, чем в два раза и всё; нет у них чёткого понимания, что нужно делать». И ещё: «У нас отбирают и политические и экономические права, пытаясь загнать нас в стойло, сделать из нас быдло; вот интересно, у нас растёт штат чиновников, а не растёт штат людей, творящих своими руками»; «Нам разрешили с барского плеча проводить выборы, но это ведь наше конституционное право»; «Истоки терроризма – это ужасающее экономическое положение подавляющего большинства населения. Почему Чечня, почему Осетия? 99% безработных, им жить надо. Если есть нечего, если детям нечего есть, они идут воровать и убивать». Через четыре года в 1999 г. коммунисты выдвинули другого кандидата, а Виталий Муха тогда уже опирался на движение «Отечество»; в результате Муха проиграл губернаторские выборы в первом же туре, уступая дорогу двум своим соперникам – мэру Новосибирска Виктору Толоконскому и замминистра экономики, новосибирцу по происхождению, Ивану Старикову; в последующие годы Муха работал в банковской сфере.

В 2006 г. я хотел отправить из Пятигорска сохранившиеся фотографии Виталия разных лет, которые были в моём архиве, но не знал его нового адреса; открыл Интернет и увидел сообщение о смерти, которая произошла год назад в мае 2005 г., т.е. когда ему было 69 лет; в некрологе было сказано, что по уточненным данным, причиной смерти стал оторвавшийся тромб, закупоривший легочную артерию; по свидетельствам видевшихся с ним в последнее время людей, экс–губернатор большую часть времени проводил с внуками, рыбачил, охотился, зимой ходил на лыжах; вечером 22 мая ему стало плохо; близкие вызвали «скорую помощь», но, когда она прибыла, Виталий Муха был уже мертв. Похоронную процессию, которая шла через весь город к кладбищу, сопровождал парадный конвой и военный оркестр. «Директора области» похоронили на почетном месте – возле центрального входа; могила Виталия Мухи соседствует с могилой академика Геннадия Лыкова, построившего весь Академгородок и многие здания в городе; в ходе церемонии В. Юрченко, который тоже, как первый губернатор, долго работал на новосибирском заводе «Сибсельмаш», сказал, что В. П. Муха был чрезвычайно добрым человеком; будучи строгим и ответственным, как и положено руководителю, он имел очень доброе сердце; эти качества Виталия Петровича всегда отмечали и коллеги, и подчинённые, ведь Виталий Муха 26 лет проработал на производстве; один из коллег Мухи напомнил, что покойный был против «так называемой перестройки» и, как мог, пытался смягчить ее последствия для области, был он настоящим патриотом; Виталия Муху проводили оружейным троекратным салютом; на открытие памятной доски на доме, где жил Виталий Муха, пришли его родственники, жители Новосибирска и области, а также нынешний глава региона; минутой молчания собравшиеся почтили память первого губернатора. В мае 2006 г. на заводе «Сибсельмаш» в день 70-летия Виталия Мухи был проведён митинг и открыта мемориальная доска в память о нём; люди отмечали вклад, который он сделал в развитие промышленности области в непростое для страны время; в выступлениях подчёркивали, что за внешней суровостью Виталия Петровича у него было огромное достоинство – человеколюбие; если он говорил людям, что какой-то вопрос решаем, они могли быть уверены, что он будет решён; поэтому у многих людей он остался в памяти как человек, не бросающий слова на ветер. Из прессы я узнал, что дочь Виталия учится в академии госслужбы, сын – в академии путей сообщения.

х х х

Летом 1952 г. из Москвы приехал на каникулы брат Виктор, который тренировал меня и Шуру Вепринского непосредственно на стадионе, где мы участвовали в прыжках в длину; с этого времени у меня со старшим братом установилась большая близость, он увидел во мне успешного спортсмена, я восхищался его высокими результатами в беге, старался подражать ему; в прыжках я показал приличный результат, и меня поставили в сборную школы по этому виду на осеннюю городскую спартакиаду.

Мой товарищ Шура Вепринский был спортивным малым, крепыш, а в шахматы он играл лучше всех среди одноклассников; привожу письмо, которое он мне прислал. «Здравствуй, Толя! В Рубцовске мой отец был начальником машиносчётной станции АТЗ, мама работала бухгалтером. Уехали мы в 1952 г. Немного о себе. Закончил Ждановский Мариупольский) металлургический институт по специальности "Обработка металлов давлением". К счастью, не работал по этой специальности ни одного дня. По распределению попал на Харьковский завод имени Малышева в отдел механизации и автоматизации. Так и проработал конструктором по нестандартному оборудованию и оснастке всю жизнь. Сменил за это время 8 предприятий и проектных институтов, закончив свою карьеру в должности начальника конструкторского отдела. Мой уход на пенсию очень удачно совпал с отъездом в Германию. 8 марта 1997г. покинули мы нашу ридну Украину, о чём ни разу не пожалели. Через год приехали в Кёльн и наши дети. Описывать нашу жизнь в Германии не буду. Ты был здесь и всё сам видел. Мои хобби: шахматы и немецкий язык. В прошлой жизни я был кандидатом в мастера по шахматам. Сейчас посещаю клуб, играю блиц. В процессе занятий языком перевожу стихи с русского на немецкий. Это очень помогает запоминать слова. Огромный привет всем членам твоей семьи».

х х х

После окончания восьмого класса учителя организовали поездку школьников в Алтайские горы; завод выделил три открытых грузовика, оборудованных скамьями и рано утром в середине июня около пятидесяти учащихся и нескольких учителей двинулись прямо на восток; в эту поездку папа разрешил мне взять его фотоаппарат «Лейку», я много снимал природу и ребят; эта наша четырёхдневная поездка останется одним из моих приятнейших воспоминаний. Впервые мы проехали по большому мосту через Алей, расположенному в старой части Рубцовска, за которым простиралась степь; прошла минута и – мы уже за городом; вскоре поднялось солнце и стало жарко, а примерно через три часа мы приехали в предгорье Саян; советую читателю обратить особое внимание на важное обстоятельство: местные жители нам сказали, что зимой в этих местах выпадает огромное количество снега; мы увидели красивое «снеговое» озеро, которое образовывается в результате таяния снега, в течение лета вода уходит медленно, поскольку дно скальное; попробовали мы искупаться, вода была тёплая и чистая, но в ней плавало много маленьких деревянных палочек, и плавать было неприятно, однако нам пояснили, что через некоторое время вода очистится; озеро, находящееся в 80 км от Рубцовска, расположено в котловине и окружено причудливыми скалами, представляющими собой поставленные друг на друга огромные тарелки – результат работы ветра; часть скал по своему составу представляют собой природный асфальт, поскольку каменная крошка пропитана битумом; вероятно, миллионы лет назад этому способствовали какие-то процессы; сначала мы не поверили рассказам местных, решили сами убедиться; разложили маленький костерок, положили в него обломок породы; на наших глазах он начал растекаться, т.е. не нужно строить дорогостоящие асфальтобетонные заводы, чтобы благоустраивать города – разогревай породу, состоящей из каменной крошки и вкраплений природного битума, и можно укладывать в покрытие дорог и тротуаров.

Отдохнув возле озера и немного перекусив, мы двинулись дальше и к вечеру оказались в предгорной деревне Саввушка; расположились на пологом травянистом берегу речки, вскоре к нам подъехали колхозники, и выяснилось, что их заранее не предупредили о нашем прибытии и еда для нас не была приготовлена; они извинились, и через полчаса подъехала телега, в которой был белый деревенский хлеб в неограниченном количестве и два бидона – один с мёдом, другой с молоком; у каждого из нас были свои миски и ложки, а мёд нам наливали черпаком, заполняя миски до краёв; правда, нас предупредили, что есть слишком много мёда не следует, т.к. молока, чтобы запивать, было мало; мы, не поняли сути предупреждения, наелись «от пуза» и поплатились за это; вечером было тепло, спать легли прямо на землю, подстелив свои вещи; ночью стало прохладно, всё-таки район предгорный, и все продрогли, а когда проснулись, оказалось, что никто не может нормально говорить, охрипли; от избытка съеденного мёда голос у всех сел, на оставшийся в мисках мёд никто не мог уже смотреть; кружками черпали чистейшую воду из реки и жадно пили, заедая хлебом, а голос начал появляться только днём, когда пригрело солнышко; но я не собираюсь рассказывать обо всех событиях, происшедших в течение нашего продолжительного путешествия, чтобы не утомлять читателя.

Далее мы ехали на восток по горной дороге, переезжая небольшие речушки вброд или по мостам; особенность дороги заключалась в том, что машинам приходилось часто спускаться вниз, а затем с трудом подниматься вверх; иногда, где было совсем круто, мы вылезали и толкали машину, помогая моторам; к вечеру, но ещё засветло, прибыли в большое старинное село Колывань. Где оно находится? Кто знает графически его положение на карте, тот поймёт, а кто не знает, тому нечего рассказывать, было так, как я говорю; остановились возле школы – места нашего приюта; слезли с машин, размялись и огляделись – какая красота вокруг! Село находится на берегу реки Белой, протекающей вдоль высоких отвесных скал; я с небольшой группой ребят пошёл прогуляться; сельчане встречали нас приветливо и первыми здоровались с незнакомыми, как это было приятно в прежние времена; подошли к реке и заметили на другом её берегу обнажённую часть скалы; мраморная порода отсвечивала в лучах заходящего солнца; завтра нам расскажут обо всём подробно, а пока мы решили искупаться; зайдя в тёплую воду, обнаружили очень вязкое дно, в котором было много довольно крупных раковин; вымыли их и взяли с собой в качестве сувениров; быстро, как обычно в горах, потемнело, мы вернулись, поужинали и легли спать.

Утром была экскурсия на камнерезную и гранильную фабрику имени Ивана Ивановича Ползунова, изобретателя паровой машины; стены здания фабрики выложены из гранита; плотина на реке была первой заводской плотиной на Алтае; это старинное производство по изготовлению украшений из драгоценных камней: зелёно-волокнистая яшма, каргонские порфиры разных цветов и оттенков, белорецкий кварцит, сургучная яшма и многие другие поделочные камни; здесь же была изготовлена самая большая в мире ваза, которая и сегодня находится в Эрмитаже.

Когда я зимой 1956 г. по время студенческих каникул впервые посетил музей Эрмитаж и увидел вазу, то с гордостью сказал экскурсоводу, что был там, где её изготовили. На Колыванской фабрике посмотрели мы, как работают огранщики драгоценных камней, удерживая их голыми руками и обтачивая, зарабатывая профессиональную болезнь от пыли (силикоз) и стирая пальцы; в музее фабрики нам показали уменьшенную копию знаменитой на весь мир петербургской вазы; прощаясь, нам разрешили взять с собой на память понравившиеся кусочки камней разных пород; когда мы вышли их цеха, я заметил на свалке трёхцветный камень размером с футбольный мяч; на нём были полосы породы шириной 5-6 см: красная, белая и синяя; сразу мелькнула мысль выточить дома фигуру футболиста с красной футболкой, белыми трусами и синими гетрами; хотя камень был тяжёлым, я его засунул в рюкзак, положил в кузов машины и привёз домой.

На следующий день мы приехали в шахтёрский посёлок, который располагался в 4 км от Колывани; в нём находился рудник и вольфрамовая обогатительная фабрика; экскурсию вёл пожилой главный инженер, который рассказал, что породу добывают в глубокой шахте, но, к сожалению, спуститься туда нам нельзя (а очень хотелось и мы просили), поскольку произошёл прорыв грунтовых вод, стало опасно; когда гид закончил рассказ, мы стали рассматривать Доску почёта с фотографиями передовиков; подписи были: забойчик, лекальчик и т.д., это вызвало наше недоумение, но учитель литературы Коробкова объяснила, что данные профессии написаны на местном диалекте; затем нас повели в цех фабрики, где методом флотации из породы отделяли чистый вольфрам: сверху ссыпалась размолотая порода на наклонные металлические столы с большой поверхностью, которые вибрировали, по ним обильно стекала вода, при этом более тяжёлый вольфрам сползал вниз, порода оставалась на металлической поверхности; далее процесс повторялся на следующих нижележащих наклонных столах и, наконец, на последнем оставался тёмно-серый порошок чистого почти без примесей вольфрама, его просушивали и затаривали в бумажные мешки; из школьной программы мы знали не только о применении вольфрама в нитях электрических лампочек, но и как добавку при выплавке танковой и самолётной брони; это было стратегическое сырьё и здесь нам рассказали, что его везли 200км до ближайшей железной дороги на грузовике под охраной четырёх автоматчиков, а сверху кабины был установлен пулемёт. И ещё: поскольку посёлок находился далеко в горах, где был суровый климат и короткое лето, все овощи, по рассказам местных жителей, были привозными и стоили дорого: например, помидоры 30-35 руб. за кг, а в Рубцовске – 2-3 руб. Вспомнил я это посещение вольфрамовой фабрики через два года, когда в РИСИ сдавал за первый курс экзамен по химии профессору Бастанжану; третьим вопросом моего билета был вольфрам, его свойства, характеристика и применение; я подробно остановился на добыче и производстве вольфрама методом флотации, о чём не было написано в учебники химии Глинки, по которому все студенты учились; рассказывая, я видел, с каким вниманием слушал профессор, наверняка сам никогда не бывавший на таком производстве – в результате в зачётке появилась пятёрка; второй раз вспомнил, когда в 1974 г. был в командировке в г. Сорске, что в Хакасии, и посетил современную обогатительную вольфрамовую фабрику, где перерабатывали породу, добытую не в шахте, а открытым способом в карьере глубиной 300 метров! Но чтобы не сделать повествование слишком скучным, я не буду здесь излагать все подробности, кроме одного наиболее интересного эпизода, о котором расскажу подробно.

Из шахтёрского посёлка наш путь лежал к Алтайским горам, и наиболее интересным было восхождение на вершину знаменитой горы Синюхи. Вся наша большая орава сначала поднималась по относительно пологому лесному горному склону; идти было неудобно, поскольку почва была каменистая с валунами; лес редкий, на привале нам объяснили, что при горнозаводчике Демидове лес нещадно вырубали (даже на каменистой почве, где лес восстанавливается в течение многих веков, как в этих местах, по которым мы шли) для использования при плавке на серебряных рудниках; во время нашего подъёма произошёл комический случай: школьники развернулись в цепь и в довольно быстром темпе штурмовали гору; вдруг откуда-то слева от меня раздался крик: «Медведь!»; все в испуге остановились, стали громко переговариваться, не зная куда бежать; мы посмотрели налево и увидели, как бедный мишка бегом наяривает прочь от нашей шумной ватаги; так и не поняли, кто больше испугался, мы его или он нас; это была хорошая разрядка для всех, весёлая передышка, вскоре лес кончился, мы стали преодолевать крутой, но короткий подъём и вышли на довольно большое плато; здесь было хорошо, из этого следовало, что выше будет ещё лучше; нас окружали живописные скалы, и среди них одна самая высокая вершина горы Синюхи; поскольку все устали после длительного восхождения, был сделан привал; в полдень стало жарко, пришлось снять куртки и остаться в лёгких рубашках; я много фотографировал и сделал один из самых удачных своих снимков: мы заметили среди больших камней небольшой водоём с дождевой водой и по моей просьбе четверо усталых путешественников, в том числе Рая Гальченко и Микуся Васильева, легли на камни и прильнули к воде, чтобы напиться.

Около десятка школьников решили забраться на вершину самой высокой 70-метровой скалы, и после продолжительного отдыха наиболее смелые ребята начали штурм; конечно, подъём был промаркирован, ведь мы были не первыми, и ловко поднимались друг за другом без страховки; здесь я получил впервые своё горное крещение; наверху мы подошли к горизонтальной, но очень узкой полке длиной около пяти метров; проходили её по одному, шли вперёд боком лицом к стене и спиной к глубокой пропасти; подошла моя очередь, я сдвинул висящий на мне через плечо фотоаппарат за спину и смело вступил на полку; когда сделал первые пару шагов, аппарат случайно передвинулся со спины на живот, т.е. оказался между мной и скалой; страх заключался в том, что папа очень дорожил этой своей уникальной «Лейкой», и я боялся раздавить её о скалу; но и сзади была пропасть, которую мы внимательно рассмотрели, отдыхая во время привала; появился страх упасть и я, едва касаясь скалы кончиками пальцев рук, осторожно перешёл полку, лишь слегка поцарапав кожаный футляр аппарата; конечно, моего страха никто из ребят не заметил, было стыдно признаться кому-либо, тем более дома я об этом не рассказывал; но позже для себя сделал вывод: главное – не паниковать, т.к. волнение от страха приведёт к потере сил и к ощущению обречённости.

И вот мы на вершине! Не могу выразить сладостного чувства, овладевшего мною в эту минуту; мы стояли на маленькой площадке для пяти человек (остальные ждут внизу своей очереди) у сложенного из камней полутораметровой высоты обелиска, на котором была написана приятная намнадпись «Рубцовск»; как я сумел это сфотографировать, стоя спиной к пропасти, удивляюсь до сих пор. С вершины открывалась прекрасная панорама, удивляющая природными контрастами: на западе в сторону Рубцовска – Кулундинская степь, с другой стороны – заснеженные вершины Алтайских гор, и самая высокая гора Белуха; я снимал живописные окрестности и далёкое большое Белое озеро; существует старинная легенда, что здесь печатал монеты, втайне от императрицы Елизаветы Петровны, крупнейший уральский промышленник Акинфий Демидов. На вершине я ненадолго остановился лишь затем, чтобы продлить ощущение особого наслаждения и гордости, переполнявшей всё моё существо; подобно Фаусту, я мог сказать этой минуте: «Остановись, ты прекрасна!»; должно быть, было что-то особенное в этой минуте, потому что она запечатлелась навеки в моей памяти и с внутренним ощущением, и с внешними подробностями; кто-то во мне как бы смотрел со стороны на меня, стоявшего рядом с обелиском, выше которого было только чистое синее небо; подумалось: «Вот–я! Я тот, который только недавно ходил в непродолжительные походы с друзьями, и вот теперь бесстрашно прошёл мимо опасностей и покорил вершину; картина, открывшаяся передо мной, наполняла мою грудь, и всё это – моё, всё это как-то особенно проникает в меня и становится моим достоянием»; когда мы спускались, я смело и аккуратно прошёл злосчастную узкую полочку, и пришёл со всеми к подножию скалы; оглядывался на свою короткую ещё жизнь и чувствовал, что вот я уже как вырос и какое, можно сказать, занимаю в этом свете положение: покорил первую в жизни вершину, и весь мир признаёт моё право на эту самостоятельность.

Спускались мы с горы Синюхи другим маршрутом, и вышли к огромной скале «Столовой»; вся её стена была в подписях, нанесёнными масляной красками метровыми буквами, дословно: «Здесь был Иван Бурило и Степан Чурило»; для нас это было первое в жизни открытие современной наскальной «живописи».

«Ecce spectaculum dignum, ad quod

respiciat intentus operi suo dues»

Вот зрелище, достойное того,

чтобы на него оглянулся Бог,

созерцая свое творение. (Сенека)

Спустившись ниже, мы неожиданно увидели среди отвесных скал небольшое, но очень красивое озеро «Моховое», окружённое редким лесом; недаром французская поговорка гласит: «всё прекрасное приходит неожиданно».

Мы смотрели на озеро сверху, вода в нём имела коричневый оттенок, но когда спустились, то обнаружили прозрачную, очень холодную воду; вероятно, коричневое дно давало такой цвет воде, что она казалась коричневой; трудно сказать, чему приписать такое неожиданное резкое изменение цвета, но этот контраст был настолько разителен, что невольно бросался в глаза; поскольку снизу били холодные ключи, искупаться в озере нам не пришлось; я сделал хорошие снимки живописного озера, а Вова Кулешов, любитель позировать, стал на уступ скалы, нависающий над водой, и я позже подарил ему этот памятный снимок. Отойдя от озера на сотню метров, нам встретилась очень красивая скала «Очаровательная», к сожалению, тоже с «художествами»; на вершине её расположен грот, напоминающий голову рыбы, зверя или птицы с раскрытой пастью, клювом и даже с глазом.

Следует пояснить, что всю поездку с нами был проводник с ружьём – мужчина среднего роста из Рубцовска, который неоднократно бывал в этих горах и хорошо знал маршрут, все дороги и названия скал, так что особых проблем во время поездки не было; для ребят это было первое увлекательное путешествие, и оно оставило яркие воспоминания; возвратившись домой, они взахлёб рассказывали о поездке в горы, а те одноклассники, которым мамы не позволили поехать, как например Света Сидельникова, слушали рассказы своих друзей и обливались горькими слезами. Многие любят путешествовать, потому что знают из опыта, что в них можно получить массу удовольствий от общения с новыми людьми, от посещения прекрасных мест с неповторимой природой; можно обогатиться новыми знаниями и впечатлениями, укрепить своё здоровье и даже проверить себя в разных, порою сложных ситуациях, выйти победителем и сказать себе: «Это было непросто сделать, но я это сделал!». Но есть довольно много людей, которые равнодушны к путешествиям или вообще их не любят; почему они лишают себя земных удовольствий, которых предоставляет им жизнь? Мои наблюдения показывают, что иногда родители, а также бабушки и дедушки, в силу собственных привязанностей или по другим причинам не прививают детям любовь к путешествиям; бывает, что повзрослевшие молодые люди, ранее любившие путешествовать, охладевают к ним, заменяют их другими занятиями; поэтому, дорогой читатель, я хочу в дальнейшем, в разных главах повествования рассказать на собственных примерах в разные периоды жизни о том, как у меня, начиная с раннего возраста, складывалось отношение к путешествиям (это и прогулки с мамой и братом в Харькове, поездка в эвакуацию в Сталинград и Сибирь, а в школьные годы на каникулах – походы в деревни Локоть, Шубинка, Лебяжье, Сростки, на озёра в «ночное», в Рубцовскую Забоку, поездка на спортакиаду в Барнаул); если читатель опытный путешественник, он может не читать, но молодой человек, у которого есть или будут дети, может сравнить описанные ситуации с собственными или просто возьмёт что-нибудь полезное для себя; я, например, извлёк из этого первого большого путешествия в Алтайские горы немало полезного.

х х х

Однажды семеро отчаянных девятиклассников, ребят и девочек, позвали меня в самостоятельный поход в деревню Локоть, расположенную в 20км от Рубцовска; инициатором была Рая Гальченко; она училась в параллельном классе, была активисткой и спортивной девочкой: входила в пионерское и комсомольское начальство, хорошо бегала на лыжах, участвовала в соревнованиях; до этого похода я не обращал на неё внимания, да и вплоть до её отъезда из Рубцовска, за год до окончания школы, не интересовался ею; была она красивой, черноволосой с круглым лицом, чёрные глаза оживляли её чуть смугловатое и очень приятное живое лицо; среда наших девочек она выделялась, некоторые ребята вздыхали по ней, она же была неравнодушна к одному, Виталию Мухе.

В поход решили идти втайне от родителей, поскольку они не пустили бы детей в наших хулиганских краях самостоятельно путешествовать; были сборы недолги, я положил в сумку харч: ресурс колбасы – овощей – хлеба; сказал дома, что иду сначала на тренировку, затем – купаться на Алей, и пошёл в условленное место встречи; ранним утром, ещё свежим рассветным утром, – вперёд! Вышли за город и направились на юг; собственно говоря, только отсюда должно было по-настоящему начаться наше путешествие; местные люди показали дорогу, пришли мы в село Локоть, жители посоветовали нам сходить и посмотреть ГЭС; впервые все увидели настоящую плотину и электростанцию, небольшое водохранилище и прониклись уважением к нашей реке Алей – труженице, вырабатывающей ток; вернулись в село и договорились о ночлеге в школе; долго не спали на голом полу все вместе, девочки слева, мальчики справа; лежать было жёстко и прохладно, постоянно переворачивались; если кто-то поворачивался на другой бок, всем семерым приходилось синхронно делать то же самое; очень рано мы проснулись и вышли во двор, сели на скамейку, молчали; когда переглянулись в сером рассвете, лица у нас были тоже серые, тихие, очень серьёзные; умывшись и немного перекусив, отправились в обратный путь и никак не могли договориться, как одинаково наврать родителям о нашем путешествии; мы и, придя в город, не обменялись ни словом, просто разошлись по домам; когда я пришёл домой, мама допросила и сказала, что всю ночь и день милиция в городе была поставлена на ноги; в общем, сначала был скандал, но к моему удивлению, он быстро погас, вероятно, потому, что вернулся живым. Через неделю пятеро ребят и девочек хотели организовать поход на велосипедах в пионерлагерь «Песчаные борки», 20км; у меня велосипеда не было и нашли на чердаке у Люды Багиной старый дамский импортный небольшой подростковый велосипед, который требовал ремонта; когда всё сделали и накачали заклеенные красные шины я, при росте 178 см, попробовал ехать; получилось немного неудобно, т.к. мешал низкий руль – при езде колени задевали руль, приходилось их держать врозь; это выглядело глупо ехать на таком велосипеде, но желание присоединиться к походу победило; утром выехали за город по направлению к третьему подсобному хозяйству завода; у ребят и девочек были новые велосипеды марки ХВЗ, в моём колёса в полтора раза меньше, поэтому я не мог быстро ехать, несмотря на то, что вращал педали очень быстро; ребята часто дожидались меня на стоянках, пока я к ним подъеду; не доезжая до аэродрома (7км) случилась такая поломка, что я позавидовал Козлевичу: полетела задняя шестерёнка и оба колеса спустились и не накачивались, очевидно, камеры давно износились; пришлось мне возвратиться пешком в город, а на другой день я вернул велосипед, который выбросили на свалку. Вообще-то, о велосипедах надо сказать особо; после войны завод в Харькове начал выпускать велосипеды и некоторым ребятам родители купили их, велосипед стал роскошью; очень редко владельцы давали покататься, но боялись поломок; кто-то из ребят начал давать велосипед прокатиться на указанное расстояние за марки или другую мзду; как-то «безлошадные» его побили за это и даже погнули спицы в колёсах; мне, чтобы покататься на велосипеде, приходилось выпрашивать его у товарищей; однажды мой одноклассник дал прокатиться по асфальтированному тротуару ул. Сталина и я случайно, не справившись с тормозом, наехал на женщину, долго извинялся, выслушивал её ругань; некоторые ребята на велосипеде ездили лихо, совершая свой целенаправленный танец со сверхъестественным проворством, я завидовал им; в тот же год в посёлке появился у кого-то из взрослых красивый, блестевший никелем, велосипед с передним и задним ручными тормозами марки ЗИЧ новосибирского авиационного завода им. Чкалова; ребята собирались лишь только посмотреть на него. Итак, в Рубцовске у меня велосипеда не было, но ездить научился; желание иметь свой велик было огромным, как идея фикс; но только в 1955 году после окончания первого курса института, сложив свои летние стипендии и прибавив часть зарплаты отца, я купил себе новенький велосипед – моя давняя мечта осуществилась; теперь я мог каждый день перед вечером кататься, развивая скорость, по гладкому асфальту проспекта им. Сталина в Ростове-на-Дону, а чуть позже начал выезжать на длинный Октябрьский проспект и ехать мимо аэропорта в сторону Новочеркасска; асфальтовое покрытие там было отличным и привлекало для тренировок команды ростовских велосипедистов; за два года я утолил свою жажду, а после окончания института и отъезда на работу велосипед мама продала кому-то по дешёвке.

х х х

Однажды в августе я и Витя, приехавший домой на каникулы, присоединились к небольшой группе заводчан, в которой были мои одноклассники, и совершили на Алтае однодневную поездку в деревню Сростки Егорьевского района; расположились в большом дворе частного дома, играли в волейбол, отдыхали; с краю двора стояла сложенная из камня печь, и хозяйка принялась жарить блины; у неё была огромная сковорода, блины, соответственно, большие, но это не главное; они были настолько тонкими и вкусными, что поедая их с деревенской сметаной, невозможно было остановиться – мы ели, а хозяйка всё время снимала со сковороды новые и подбавляла, подбавляла… Насытившись, все пили чай с мёдом, а потом затянули песни; Виктор сначала чувствовал себя среди школьников не в своей тарелке, но добавив чуточку озорства, капельку снисходительности и щепотку нахальства, он мало-помалу оживился, заволновался и наконец его прорвало, начал петь вместе со всеми; я восхищался им, подражал ему, любил его, хотел быть им; восхищался его красивой наружностью, его пением, его весельем, его непосредственностью. Эта чудесная поездка надолго запомнилась мне благодаря именно блинам, вкуснее которых я не ел в дальнейшем никогда; где-то вычитал: «… Детские годы бывают столь счастливыми, что воспоминания о них постоянно сопровождаются сладкой тоской. В то время как мы с такой серьёзностью работаем над первым наглядным уразумением вещей, воспитание (с другой стороны) старается привить нам понятия. Но понятия не дают подлинной сущности, а стало быть, основа и истинное содержание всех наших познаний заключается, напротив, в наглядном постижении мира. А это постижение может быть приобретено только нами самими, и его никаким способом нельзя нам привить. Поэтому как наша моральная, так и наша интеллектуальная ценность не заимствуется нами извне, а исходит из глубины нашего собственного существа, и никакие воспитательные приёмы не в силах из природного олуха сделать мыслящего человека: никогда! – олухом он родился, олухом и умрёт. Описанным глубоко проникающим пониманием первого наглядного внешнего мира объясняется также, почему окружающая обстановка и опыт нашего детства так прочно запечатлеваются у нас в памяти. Мы ведь отдавались им безраздельно, ничто нас при этом не отвлекало, и мы смотрели на лежавшие вокруг нас вещи, как если бы они были единственными в своём роде, даже, как если бы только они одни были на свете».

х х х

В августе я решил по рекомендации физрука самостоятельно потренироваться; дело в том, что в беге на 400м, как я уже отмечал, у меня, не хватало скоростной выносливости, и многие ребята на последних ста метрах дистанции меня обгоняли, было обидно; более того, я не мог получить у физрука зачёт в беге на 1000м, сходил с дистанции, а мои друзья Муха, Кулешов и другие запросто укладывались в норматив; чемпионом школы по бегу на длинные дистанции был старшеклассник Коля Киященко, худой и поджарый, он не знал усталости; в 1985 г. будучи профессором, доктором философии и работая в Москве, именно он организовал юбилейную встречу выпускников нашей школы; школьник Кулагин вспоминал о нём:

Он инженером стать собрался,

Но это не его удел,

А философский дар прорвался.

В науке этой он прозрел.

Сидел на задней парте Коля,

Но вёл себя как джентльмен.

Благодаря могучей воле

Профессор он и д.ф.н.

Хорошо сказано «благодаря могучей воле», а откуда она взялась у Коли? Всё правильно, без воспитания в себе могучей воли, нельзя стать чемпионом города в беге, да ещё на самые длинные дистанции, три и пять километров. Опять я отвлёкся.

Первый раз перед вечером, когда спала жара, я отправился на край посёлка, перешёл через железную дорогу, вдоль которой через каждые 50м стояли телеграфные столбы, и отмерил в одну сторону 1500 метров; на следующий день решил бежать на 3000м, т.е. по столбам туда и обратно, чтобы в школе сдать норматив на значок ГТО; первый раз к финишу еле-еле добрёл – дышать было трудно; вообще-то, когда человек что-то делает на пределе своих физических возможностей, преодолевая себя, бывает опасно, можно перегрузить сердце, но мне разъяснили мои старшие товарищи, чемпионы города в беге на 400 и 800м, Дима Марченко и Толя Орденко, что надо постараться терпеть, чтобы открылось «второе дыхание», тогда боль в животе пройдёт и станет легче бежать; уже через два дня упорного бега начало открываться у меня «второе дыхание», после чего я продолжал бег и нормально финишировал; теперь задача заключалась в том, чтобы постепенно увеличивать скорость и не сходить с дистанции; через две недели мой результат (я брал с собой запасные часы своего папы) приблизился к нормативу – 12,5 минут; а в начале сентября на первом же уроке физкультуры сдал зачёт на «отлично» в беге на 1000м, а следующей осенью мне покорилась дистанция 3000 метров; после тренировок за городом я возвращался, когда солнце уже садилось, но было ещё тепло и приятно идти домой. То, что я сейчас вам расскажу, конечно, уведёт меня в сторону, но это одно из тех воспоминаний, которые я храню с нежностью и время от времени, если рядом никого нет, достаю и прокручиваю в памяти, как прелестную танцевальную пластинку времён моей юности; осень в Рубцовске очень похожа на украинскую: в предвечернее время – тишина, ни ветерка, на душе умиротворённость; особенно это чувствовалось в Забоке, а придя домой, садишься писать заданное сочинение или, завалившись на кровать, с удовольствием читаешь пушкинскую прозу; ведь известно, что осень подпитывает творческие силы человека; «унылая пора, очей очарованья» – лучше нашего гения не скажешь, точнее его состояние души не выразишь (так сказал об Александре Сергеевиче Виктор Астафьев); осенними днями часто ходил я с друзьями в Забоку за поздней ягодой; и теперь, вспоминая это благословенное время, хочется привести слова прекрасного поэта Фёдора Тютчева:

Прости, волшебный край, прости!

На кратком жизненном пути

Едва ль тебя я снова встречу…

Как весел грохот летних бурь,

Когда, взметая прах летучий,

Гроза, нахлынувшая тучей,

Смутит небесную лазурь

И опрометчиво-безумно

Вдруг на дубраву набежит,

И вся дубрава задрожит

Широколиственно и шумно!..

х х х

В старших классах появился у нас местный парень, Гена Малыхин, старше нас по возрасту, черноволосый с тонкими чертами лица, здоровый, крепкий, но равнодушный к спорту; был грубоватым, часто угрюмым, безрадостным и значительно опытнее нас по части матерщины и разных хулиганских штучек; за плохую учёбу был оставлен на второй год и попал в наш класс; Гена был косноязычным и немногословным, сидел всегда на задней парте, учился плохо, был двоечником; мы не знали, где он живёт, с кем общается, часто от него попахивало табаком и спиртным; я как-то прочёл у Т. Джефферсона: «Человек может стать человеком только путём воспитания; он – то, что делает из него воспитание»; после окончания школы Гена остался в Рубцовске и связи с ним, как и со многими другими, у меня не было. Прошло тридцать лет, когда мы встретились во время празднования юбилея нашего школьного выпуска; это была очень приятная встреча: теперь я увидел приветливого улыбчивого мужчину с копной седых волос, открытым приятным крупным лицом и очаровательной улыбкой; мы обнялись и искренне порадовались встрече; стали разговаривать, я спросил Гену, где он работает; «Толя, никогда ты бы не подумал, что я, бывший двоечник, работаю на высокой должности»; Гена рассказал с гордостью, что он – главный метролог АТЗ и перед ним трепещут даже начальники цехов, не говоря уже о работниках лабораторий; при этом, рассказывая, он так заразительно смеялся, намекая мне на то, что он представлял собой в далёкие школьные годы; как говорится, «если ты понял, что знаешь мало, значит, ты уже получил высшее образование»; в конце концов, кто бы осмелился предсказать, что двоечник Гена Малыхин станет главным метрологом на АТЗ; вечером перед сном, вспоминая Гену, я подумал: «Ведь действительно, в человеке при появлении его на свет нет ни изначального зла, ни изначального добра, а есть лишь возможность и способность к тому и другому, развиваемые в нём в зависимости от среды, в которой он живёт, и воспитания, которое он получает в семье и обществе». В трёхдневном общении, ещё больше узнавая Гену, я порадовался за него, а ведь судьба многих хулиганов из местных, оказалась совсем не такой.

Училась в нашем классе тихая девочка Аня Габович, была отличницей или почти отличницей; она мне нравилась: лицо её красивое и спокойное, глаза с небольшим прищуром, всегда аккуратная; она в высшей степени была одарена скромностью и осторожностью; была начитанной, умной, однако ни здоровьем, ни бодростью похвастаться не могла, и была она какая-то необщительная; после школы след её потерялся. Через много лет, посетив Эдика Жарнова во Владимире, я узнал от него, что Аня живёт там же, и мне, как всегда, захотелось встретиться с одноклассницей; правда, я заметил, что мой товарищ как-то о ней не отозвался; пришёл к Ане домой, увидел её и сразу заметил, что она почти не изменилась, только повзрослела; к сожалению, разговора не получилось, перекинулись двумя словами; ушёл от неё с тихой грустью; рассказал о визите Эдику, он сообщил, что Аня живёт и всегда жила одна, не общается и не хочет общаться; я спросил, как же так, ведь умная была девочка, но на это ответа не было; я вспомнил из Леонардо да Винчи: «Железо ржавеет, не находя себе применения, стоячая вода гниёт или на холоде замерзает, а ум человека, не находя себе применения, чахнет». Вероятно, за долгий период времени её жизненная тропинка местами стала едва приметной, а кое-где она и вовсе затоптана или затерялась в чертополохе; когда я возвращался электричкой в Москву, вспоминая Аню, подумал, возможно, она была воспитана на Тургеневе: «я одинока, у меня есть мать, я люблю её, но всё же, я одинока, так жизнь сложилась»; также Парацельс писал: «одинокие много читают, но мало говорят и мало слышат, жизнь для них таинственна; они мистики и часто видят дьявола там, где его нет»; я вспомнил: Тамара у Лермонтова была одинока и видела дьявола; и, всё-таки я не могу сказать – была ли Аня несчастной.

х х х

Наш степной посёлок постепенно хорошел и превращался в лучшую часть Рубцовска; быстро на месте бараков возводились благоустроенные двухэтажные с оштукатуренными фасадами дома, магазины на первых этажах и большой универмаг; теперь ОСМЧ-15 (особые строительно-монтажные части), которые строили посёлок и завод в военное время, были переименованы в трест № 46, но дата его создания 13 января 1942 г. указана на мемориальной доске; на улицах установили металлические опоры со светильниками. На здании Главной конторы завода (так называлось тогда заводоуправление) в январе 1944 года укрепили отлитую в чугунолитейном цехе памятную доску в честь выпуска первой тысячи тракторов для фронта, а ведь тогда прошло всего два года, как в голую степь завезли первые станки; с торца этого здания пристроили клуб с фойе и большим зрительным залом, в котором шли спектакли, показывали кинофильмы; благоустройству посёлка уделялось повышенное внимание: высаженные ранее деревья подросли и появились красивые аллеи, в которых установили скамейки для отдыха жителей; дороги и тротуары заасфальтировали; в центре посёлка установили большой и красивый памятник Сталину, а вокруг разбили цветочные клумбы и эту площадь назвали его именем; большой сквер, расположенный между школой и главной конторой завода, стал украшением посёлка; танцплощадка была окружена высоким четырёхметровым решетчатым забором, чтобы не перелазил народ без билетов; танцплощадка привлекала по вечерам молодёжь; играл заводской духовой оркестр, а в сквере было много желающих просто отдохнуть и послушать хорошую музыку; однажды часть забора танцплощадки, облепленная снаружи любопытными подростками, не выдержала нагрузки и рухнула, но, слава Богу, никто не пострадал. В людных местах установили киоски, в них продавали напитки и мороженое; в 1950 г. был построен настоящий современный заводской клуб с помещениями для различных занятий и залом на 800 мест, в котором однажды министерство проводило Всесоюзное совещание тракторостроителей; завод построил свой аэропорт и три больших подсобных хозяйства в сельской местности; на территории завода, где ещё до войны начали строить элеватор, оставалась среди построенных цехов высокая железобетонная башня, простоявшая военные и послевоенные годы; была угроза её падения, теперь башню решили убрать; взрывники, прошедшие войну, выполнили эту работу настолько филигранно, что взрыв был не слышен в городе, а куски бетона разлетелись на близкое расстояние.

Прошло всего шесть лет после войны и люди почувствовали значительное облегчение: все дети учились в школах или ходили в детсад, хорошо питались, у их родителей появилась возможность отдохнуть или сходить в кино, на концерт приезжих артистов; помню прекрасный спектакль новосибирского театра «Красный факел» по пьесе Галича «Вас вызывает Таймыр»; приезжала с концертами замечательная певица Роза Багланова; посещали завод и выступали в клубе писатели Фёдор Панфёров, Мариетта Шагинян и седая, как лунь, мать героев Зои и Шуры Космодемьянских; приезжал показывать фокусы Вольф Мессинг, папа потом дома о них мне рассказывал; однажды в переполненном зрительном зале клуба на сцене соорудили настоящий ринг и чемпионы СССР по боксу Николай Королёв (тяжёлый вес) и Сергей Щербаков (средний вес) провели показательный бой; выступил знаменитый штангист, чемпион СССР, Григорий Новак; для нас, школьников, волшебный мир спорта внушал, чуть ли не благоговейный трепет, и, возможно, поэтому в нашей семье нельзя было быть тщедушным хлюпиком, что было доказано Виктором, мною, а позже и Ольгой, увлёкшейся в университете волейболом.

На посёлке открылся филиал Барнаульского политехнического института им. И.И.Ползунова, в котором папа иногда читал лекции; все родители в нашем посёлке мечтали дать детям музыкальное образование; завод не пожалел денег и вскоре открылась музыкальная школа; некоторые наши девочки стали хорошо играть на фортепиано; однако многие родители не смогли по финансовым соображениям отправить своих чад учиться, даже не было смысла определять наличие слуха; заработала библиотека с несколькими читальными залами, где мы, старшеклассники, готовились к сочинениям; некоторое время на абонементе работала мама.

х х х

Однажды папу на рыбалке покусали малярийные комары, дома к вечеру поднялась температура, болезнь развивалась стремительно, почти неделю папа был в беспамятстве, лечили его хиной и уколами; много дней он пробыл на больничном; когда немного поправился, начал дома ремонтировать сантехнику, халтурно установленную строителями; осмотрев трубы и соединения, он с помощью своего инструмента устранял дефекты, приговаривая при этом: «Я за такую работу руки бы отбил этому слесарю»; он же с молодых лет подрабатывал слесарем, умел хорошо работать с металлом, клепать, паять, а также чинить, вышедшие из строя кастрюли, чайники и другую кухонную утварь, чему мама была рада; думаю, что это его выражение было из 20-х годов, а нам говорил, что нельзя делать своё дело плохо – уж лучше совсем не делать; кстати, если отец был недоволен каким-нибудь изделием, то эта его фраза адресовалась и неумелому конструктору; отец любил читать, радовался, когда нападал в толстом журнале (Новый мир, Знамя, Октябрь и др.) на интересные публикации, часто зачитывался до глубокой ночи; чтобы не мешать маме спать, он над своей головой вешал на спинку кровати американский фонарик с маленькой лампочкой, привезённый в эвакуацию из Харькова, и прочитанным всегда делился с мамой; знакомые нашей семьи и сослуживцы отца знали о его доброте и отзывчивости; здесь уместно привести высказывание великого Бетховена: «Я не знаю других признаков превосходства, кроме доброты»; в нашей семье дети никогда не слышали от родителей мата, хотя мы, дети улицы, знали многое; лишь однажды я не расслышал отца, который что-то сказал маме, но услышал, как она ответила: «Помолчи, здесь ты не в цеху у конвейера!»; мама помимо работы в детских яслях большую часть времени занималась дома готовкой для большой семьи, и только в одесских песнях находила прибежище своим чувствам; как и многие женщины, она с помощи взятки начальнику милиции, записала в паспорте меня и Ольгу русскими, а Виктору этого нельзя было сделать в 1945 году при Сталине, ведь с 30-х годов и в последующие десятилетия страна оставалась оплотом государственного антисемитизма. Да, не успел, не успел товарищ Сталин в своём государстве искоренить евреев и смешанных семей, имевших хоть каплю еврейской крови или еврейских генов, как это сделал Гитлер в своём государстве; но когда Сталину было трудно, например, в 1941 году, евреев назначал на руководящие посты: Ванникова – наркомом вооружений и боеприпасов, Гинсбурга – наркомом строительства, Зальцмана – наркомом танковой промышленности, Сандлера – зам наркома авиационной промышленности; 26 евреев были в руководстве оборонных наркоматов, а директоров заводов и управляющих трестами не счесть, тысячи и тысячи; это продолжилось негласно при Хрущёве, Брежневе, Андропове, Горбачёве – евреев на государственном уровне ставили первыми замами первых руководителей организаций; продолжается это и в настоящее время, хотя несколько мягче. Государственный антисемитизм, как и бытовой – это историческая закономерность: уничтожение народов правителями на протяжении многих веков; хотя для разумного и честного человека-труженика – это дикость, гнёт; и приходится людям проявлять покорность или гибнуть в борьбе за справедливость.

О моих предках родители никогда не упоминали и было трудно представить себе быт семьи моих бабушек и дедушек, невозможно было вообразить папу и маму в моём тогдашнем возрасте, ещё труднее вообразить украинскую деревню М̀ахновку, родину папы, такую далёкую от Рубцовска, – всего того, что окружало его в детстве.

х х х

С начала учебного года во в девятом классе появился новый учитель по русскому и литературе, Тамарин Вадим Эммануилович, довольно взрослый, как мы считали, но на самом деле молодой выпускник Барнаульского пединститута; среднего роста, с большой чёрной шевелюрой, несколько пухлыми щеками и полными губами, под большими очками с увеличительными стёклами были видны его выразительные глаза; был серьёзен, никогда на уроках не улыбался, но обращение его было свободно; как теперь вижу его перед собой: сидит за почти пустым учительским столом, на котором лишь журнал, стопка тетрадей и зелёный футляр для очков; всё это так чинно, аккуратно лежит на своём месте, что по одному этому порядку можно заключить, что у Вадима (так мы его всегда называли между собой, и он знал об этом, не обижался и, возможно, даже ему это нравилось, в отличие от прежнего литератора Эммы Коробковой) совесть чиста и душа покойна; хочу здесь вспомнить своего любимого учителя, ведь воспоминания о замечательных людях время от времени порождают в нас дух размышления; они возникают перед нами, как заветы всех поколений.

Наш учитель русского языка начал оригинально знакомиться с учениками путём диктантов, и быстро выяснил уровень грамотности каждого; а в начале октября по его предложению некоторые ученики из разных классов добровольно стали посещать дополнительные занятия; я, нахватавший двоек, естественно, не раздумывая, присоединился к этой группе ребят так же, как и мои одноклассники Жарнов, Кулешов, Шалёный; нам приходилось очень рано просыпаться, выходить из дому и бежать зимой по сугробам в школу, чтобы за сорок минут до начала уроков занять своё место за партой; Вадим жил в комнатке при школе один, жена его ещё не приехала; он входил в класс немного заспанный, диктовал текст и пока мы тщательно выверяли написанное, вынимал электробритву и брился; затем диктовал задание на дом по учебникам морфологии и синтаксису за пятый класс, т.е. по программе, практически с нуля; каждое следующее занятие начиналось с выдачи тетрадей, в которых были указаны ошибки в диктанте, и стояла «жирная» оценка; далее короткий опрос выученных дома правил, высказывание замечаний и пояснений учителя, и – снова диктант, который писали уже в сменной тетради; нам нравилось, что при опросе учитель не ругал, не ставил оценок, а также не заносил оценки за диктант в журнал, его вообще не было; никакой переклички, кто хотел, тот и посещал, Вадима это не интересовало, и мы поняли, что если хочешь быть грамотным, надо ходить; на «уроке» никто не шумел, не баловался и не переговаривался – около 15 ребят упорно работами – резкий контраст с основными классными занятиями; Вадим с удивительным терпением выслушивал нас, поправлял, но никогда не ругал; дома мама смотрела тетрадь и всячески поддерживала моё желание посещать занятия; мама ещё с молодости всегда писала без ошибок (я это знаю по её многочисленным письмам ко мне, когда я тридцать лет жил и работал в Сибири), хотя правил, изложенных в учебниках, не знала и не могла мне что-то разъяснить и помочь; постепенно через месяц я стал получать тройки и иногда даже четвёрки; занятия продолжались до нового года, весь «курс» был закончен и грамотность все ребята подтянули; после зимних каникул в третьей четверти за диктанты и сочинения, выполняемые на уроках, я получал в основном четвёрки; всё это было полной противоположностью урокам Коробковой, которая часто унижала меня и других отстающих – «Избегайте тех, кто старается подорвать вашу веру в себя; великий человек, наоборот, внушает чувство, что вы можете стать великим» (Марк Твен).

Уроки литературы Вадим начал проводить также оригинально; он задавал на дом задание, например, по «Молодой гвардии», и на другой день вызывал к доске рассказать «образ Олега Кошевого или Любы Шевцовой, или…»; вызывал к доске, ученик отбарабанивал вызубренное дома по учебнику, получал без комментариев двойку и с недоумением садился на место; самое интересное, что двойки получали также лучшие ученики, имевшие похвальные грамоты за все годы учёбы и, естественно, ранее всегда они получали пятёрки у Коробковой; это вызвало в школе шок, а Вадим, как ни в чём не бывало, продолжал экзекуцию, пока не опросил всех в классе; затем объяснил, чем он не доволен; «Рассказывая о каком-либо литературном персонаже или описываемом явлении, вы должны в своём ответе на уроке или в письменной работе дать своё собственное толкование, т.е. выразить свою личную точку зрения, своё отношение, а не бездумно повторять то, что написал автор учебника»; цитировал нам Вадим и слова Декарта: «для того, чтоб усовершенствовать ум, надо больше размышлять, чем заучивать» – это было кредо нашего учителя; однако тезис этот был многим не понятен, поскольку приходилось самому подумать о прочитанном в учебнике, и составить, это самое, своё мнение; короче говоря, учитель предлагал нам задуматься, и таким ребятам, как Муха, Певзнер, Феликсон, а позже и мне это понравилось; я хорошо помню, что к концу всего лишь второго урока литературы, мы были уже целиком в его власти; поэтому я считаю, что первым человеком, кто научил меня думать (обдумывать, рассуждать, обосновывать, делать выводы) в широком смысле этого слова, был Вадим; когда ученик при ответе у доски аргументировал своё мнение (пусть и неверное), учитель хвалил его, деликатно поправлял и объяснял; и наоборот, если ученик, тем паче отличник, слово в слово излагал учебник без собственных комментариев, Вадим, молча ставил двойку, сопровождая её язвительной ухмылкой; ох уж эта его еврейская ухмылка! И хотя некоторым она не нравилась, но говорила о многом, например, о том, что умный человек обязан думать, чтобы стать образованным – своё кредо он умел отстаивать; его главным желанием было заложить в нас прочные основы знаний в области литературы, хорошо овладеть устной и письменной речью. Мамаши наших девочек-отличниц написали жалобу на учителя в ГОРОНО, оттуда прибыла комиссия, но побывав на уроке, ознакомившись с весовыми аргументами учителя, которого поддержал директор школы, посчитала методику Вадима правильной; в итоге, своим поведением Вадиму удалось расшевелить дремлющее болото; он был широко образованным, талантливым педагогом, противником штампов, застывших педагогических схем, стремился к свободному педагогическому творчеству; обращался он с нами вежливо, преподавал старательно, и первый результат его системы мы почувствовали вскоре.