Ю_ШУТОВА
Истории о Гонзу Читателе, бывшем аферисте и хакере
Человек, который читал газеты
Плыла, качалась лодочка
Солнце, наконец, зашло за гору, океан прекратил нестерпимо сверкать, тени от платанов стали мягче. По променаду вдоль каменистого пляжа побежали в ярких футболках и шортах вернувшиеся с работы клерки, мальчишки с криками забрасывали мяч в баскетбольное кольцо, с погрузившегося в тень песочного пляжика ушли последние туристы. Ничего этого я не видел, на окнах были опущены белые жалюзи, но для того, чтобы знать, необязательно видеть. Это происходило каждый день, за неделею неделя, за месяцем месяц. Сказал бы, и за годом год, потому что и это правда, но мой личный первый год на этом острове еще не закончился, так что с этой фразой я пока погожу.
Еще через час стемнеет. Пора выбираться из своей норы. Я бросил на пол новый криминальный романчик Алекса Куза «Бритва Оккама», время умственных упражнений закончено, пора переходить к культу тела. Побегать босиком по песку в бухточке: двадцать кругов, двенадцать километров, один час; поплавать в холодной, густой, как пересоленный суп, океанской воде: четыре круга, чуть больше километра, тридцать минут; и так каждый день в пять часов вечера, в любую погоду, кроме настоящего шторма. Я не самоубийца, я пенсионер, мне уже за шестьдесят, и если поддерживать себя в форме не сейчас, то вообще, когда. Наплававшись, – тут же на пляже под душ, лучше соль смыть сразу, чем потом стряхивать ее, мелкую с лысины, выковыривать из-за ушей. Вернувшись к дому, я не поднимаюсь к себе, а устраиваюсь на площади за одним из вынесенных из бара столиков среди таких же стариков, получаю свою бутылочку пива, крохотную, всего двести миллилитров, совсем детская порция, и свои газеты: «Дневник», «Новости столицы» и «Трибуну», мой ежевечерний ритуал.
Меня зовут Гонсалу Араужу Гимарайнш да Кошта, но на площади возле церкви Чудес Господних завсегдатаи крохотного бара без названия зовут меня Гонзу Лейтор – Гонзу Читатель. Я зову своих приятелей голубями, не вслух, конечно, боже упаси. Но согласитесь, они очень похожи на этих серых городских бездельников. Мелковатые мужички собираются стайками на площади чуть ли не с раннего утра, важно прохаживаются, кренясь из стороны в сторону при каждом шаге, кружат группками, воркуют. В середине дня – порск – разлетелись в разные стороны по домам обедать, а после сиесты снова слетаются сюда, и снова кружат по выложенной морской галькой площади. Они громко приветствуют друг друга, будто только что вернулись из дальних заморских краев, обсуждают дела чужих племянников и двоюродных сестер, хвастаются достижениями своих сыновей, которые тоже вот-вот перейдут в категорию пенсионеров и окажутся тут же.
Да, еще днем, пока светло, они играют на площади в домино, в карты или в русское лото, но тогда уж всей большой компанией. Рассаживаются с карточками, закрывают циферки монетками и камешками, и кто-то один, самый ответственный и хорошо видящий, выкрикивает номера, вытаскивая деревянные бочонки из мешка: «Девяносто, два, четыре, барабанные палочки, шесть, девочка, восемь…»
***
Сегодня все было, как всегда. Зажглись разноцветные гирлянды на деревьях и Вифлеемские звезды на фонарных столбах, только что отгуляли Рождество, и неостановимый праздник катился в сторону Нового года. Круглая и желтая, как сыр, луна выскочила из-за растворившейся в черном небе горы и разбросала по океану сверкающую рыбью чешую. Бар наполнился местными завсегдатаями и туристами из двух гостиниц. По телевизорам внутри над стойкой и снаружи на террасе шел матч Ливерпуль – Арсенал. Народу собралось много, свободных столиков не было. И стоял на площади немолчный гвалт. Я читал свои газеты.
Из широко распахнутой двери бара вышла с маленькой чашечкой кофе толстая старуха, с неожиданной для ее бегемотьего тела грацией проплыла в тесноте террасы, нависла круизным лайнером: «Не побеспокою?» – уселась за мой столик. Долго помешивала ложечкой свой кофе. Свет фонаря падал на ее руки, ухоженные, с гладкой белой кожей, без всяких старческих веснушек и выступающих вен, такие руки бывают у аристократок, не поднимавших в жизни ничего тяжелее веера. Старуха пялилась на меня, разглядывала без всякого стеснения. Что этой старой корове надо-то? Я отложил «Новости» и тоже уставился ей в лицо. Ей было хорошо за семьдесят, когда-то она наверняка была красива, округлое полное лицо, большие голубые глаза, светлые тяжелые волосы, высокая большая грудь. Такой я увидел ее в прошлом, мысленно сняв с тела рыцарские латы жира и возраста. И тут что-то шевельнулось у меня в мозгу, очень знакомая получилась картинка. Угадав искру узнавания в моих глазах, она медленно отодвинула от себя так и не тронутый кофе, встала и двинулась мимо церкви в сторону моря. Когда она скрылась из виду за поворотом, я поднялся и, тоже не спеша, пару раз остановившись переброситься вечным «Как дела?» с кем-то из вновь подошедших, пошел туда же, к набережной. Здесь только один путь.
Она стояла на горбатом пешеходном мостике, перекинутом через речку в точке, где та, наконец, добиралась до своего великого финиша. Начался прилив, и океанская вода, шипя на камнях, заполняла речное русло. Я встал рядом, облокотившись о перила:
– Как ты нашла меня?
– Давно ты здесь?
– Почти год.
– Чем занят?
– Живу. А ты?
Мы разговаривали, стоя рядом, но глядя прямо перед собой в белую пену прибоя.
– Я не искала. Приплыла сюда на Новый год. Вчера случайно увидела тебя, не сразу узнала. Постарел, лысый стал как колено. Загорелый такой, впрочем, ты всегда был смуглым. Настоящий португалец. Только походка осталась прежней, танцующей, вот по ней я тебя и узнала. А я растолстела сверх всякой меры, диабет, старая кошелка. Никому не нужная одинокая пенсионерка.
– Ты старая кокетка, Агнесс. Ты всегда была кокеткой, этого у тебя не отнять. Приплыла, говоришь. Так это твое корыто болталось перед пляжем два дня?
– Правда, она красавица?
– Океанская яхта Азимут 77S. Пенсионерка, говоришь. У нас в баре спорили, саудовский шейх к нам приплыл или английский миллионер. Я сказал, русский, сейчас русские – самые богатые, мне поверили.
– А это никакой не шейх, это я. И между прочим действительно уже лет восемь, нет больше… Сколько мы с тобой не виделись, Руди, лет пятнадцать?
– Двадцать лет, Агнесс, двадцать.
– Ну значит, лет двенадцать как я на пенсии. Веду тихий, размеренный образ жизни. Крохотная квартирка в пригороде Гамбурга, вокруг, в основном, такие же старики.
Она повысила голос:
– И между прочим, я вырезаю талоны на скидки в супермаркете. Да! Я должна экономить! Что скажут соседи, если увидят, что я живу не по средствам?
– Что они скажут, если увидят твою яхту?
– Господи, Руди, где они увидят-то ее? В нашем тесном дворике, справа от помойки?
Мы уже не стояли на мостике, мы прохаживались по набережной, сначала мимо украшенных лампочками пальм и треугольных сверкающих псевдоелок до теннисного корта и часовенки Святого Рока, потом обратно, мимо бухты с пляжем из ярко-желтого, привезенного из Марокко, песка, мимо маленькой марины, где постанывали, поскрипывали, непрерывно пританцовывая на мелкой волне, катера и яхты, тоже маленькие, куда им до Агнессиного плавучего дворца. Она опиралась на мою руку, и опиралась все сильнее, таскать свое грандиозное тело ей было нелегко. Я предложил пойти ко мне, взять бутылку скотча в баре и поговорить уже спокойно, в комфорте, как положено двум старикам.
***
– Только не называй меня Руди. Мое имя Гонзу.
– А чем тебя не устроило имя Руди. По-моему, очень благородно: Рудольф. Когда я была вдовой немецкого генерала… Ах мой бедный Клаус! – у нее в руках оказался розовый кружевной платочек, и она стала театрально вытирать им слезы, – так вот, когда я была вдовой немецкого генерала, моего водителя звали Рудольф. Прекрасный, чуткий юноша…
Это была она, моя Агнесс: ее любовь к розовым кружевам осталась неизменной. Я сжал ее локоть:
– Хельмут, твоего генерала звали Хельмут фон Мольтке, ты сама это придумала. И это я был твоим водителем, Агнесс, прекрати кокетничать.
– А ты помнишь, какое это было красивое дело. Ницца, май, Каннский кинофестиваль, все эти лопоухие знаменитости, увешанные камешками до самых носов… А помнишь, какой у нас был шикарный номер в «Негреску» с подлинниками Модильяни в спальне?
– И липовая немецкая генеральша так за него и не заплатила.
Конечно, я помню. Мы тогда здорово порастрясли этих павлинов, поводящих радужными хвостами на красной фестивальной дорожке, а заодно и их спонсоров, гордо надувавших свои золотые зобные мешки, как жабы в брачный период. Ницца, Ницца, пестрый порочный калейдоскоп… Кстати, именно в Ницце мы и познакомились.
Руди, мой мальчик!
Мне было двадцать лет, я только что расстался со своими напарниками Тру и Сушем. Я придумал, придумал сам, один, шикарную аферу. Основная роль тоже была моя, этим двум и нужно-то было только подойти вовремя, и все дела. И лавэ мы делили соответственно: половина мне, половина им на двоих. Где-нибудь на не особо людной улице я высматривал фраерка, такого честного и благонадежного с виду, давал ему пройти мимо, а потом бежал, обгоняя его. И вот в тот момент, когда я пробегал мимо этого фраера… Нет, я ничего у него не выхватывал, не тащил из кармана или еще откуда, наоборот, я «случайно» ронял ему под ноги свой лопатник и тут же скрывался в ближайшем подъезде или в подворотне. А ребятишки мои, эти милые гомики, сидели напротив через дорогу, наблюдая за всей этой сценой. Упавший под ноги кошелек один поднимет с целью поживиться, другой, чтобы отдать раззяве, выронившему его, но поднимают все, сто процентов населения планеты. А подняв, или быстренько уходят в сторону, или рвутся догнать меня. Но, безусловно, не находят, и далее в некотором недоумении следуют с бумажником своей дорогой. Потом открывают его: вдруг там номер телефона или адрес есть, чтобы все-таки вернуть хозяину его вещь. Суш незаметно провожает этого лоха, а Тру поджидает меня и показывает, в какую сторону мне идти. В общем ровно в тот момент, когда фраер открывает мой бумажник, я его догоняю и предъявляю свои права. Громко, между прочим, предъявляю, всячески обвиняя бедолагу в краже. И чтобы он там ни пел, я, выхватив у него из рук лопатник, начинаю вопить на всю улицу, что он украл у меня пятьсот франков или тысячу, это уж как я сам оценил его платежеспособность. Он, конечно, упирается, и вот тут подходят мои ребятки. Они хоть и гомики, но парнишки крепкие, особенно Тру, у него руки, как две рульки, ну и морда тоже как-то в этом же ключе – свиная харя с гнилыми зубами и снулыми глазками. Ну они подходят к нам и так интересуются: что за базар не по делу. «Обокрали», – жалуюсь. «Этот?» – «Он самый». Ну и тут они реально начинают на фраерка наступать, что он, мол, на чужой территории работает, и что за такие кренделя надо платить. В общем, снимается с чувачка весь жирок, какой он по несчастности с собой имел. И честно делится по указанной ранее пропорции.
Проработали мы в трех или четырех городах, потихоньку двигаясь в сторону моря, и вдруг Суш потребовал пересмотра договора. Суш, он всегда был более задумчивым, чем его дружок. «Несправедливо, – говорит, – что большую часть бабла ты забираешь, поровну надо делить». Я спорить с ними не стал, поровну, так поровну. Поспорь тут, они ребята отвязные, я их на таком дне отковырял, ниже не падают. Вякнешь – долго не побегаешь, даже мозоли натереть не успеешь. Поделил последнее лаве на троих поровну, и тут же исчез, испарился, растаял, как сон в их прокуренных мозгах. Чао, дальше без меня.
Добравшись до моря, я быстро перемещался из городка в городок: Манделье-ла-Напуль, Ле-Канне, Антиб, Кань-сюр-Мер, не задерживаясь нигде дольше одного дня, чтобы самому не получить по мозгам за работу на чужой территории. И вот, наконец, Ницца. Кружу по периметру старого города, там, где еще есть чистенькие кондитерские, кофейни, лавки с сувенирами и открытками. Вглубь мрачных, вечно темных и холодных, как ущелья, кварталов туристы особо не заглядывают, если не ищут цветов порока.
Эту мадам я приметил уже скоро: высокая, холеная, лет тридцать пять, в роскошном белом костюме – брюки клеш и пиджак с большими накладными карманами, босоножки на здоровенной платформе, хотя куда ей, она и так была дылдой, почти на голову выше меня. В крохотной сувенирной лавчонке она пыталась расплатиться пятисотфранковой купюрой, вытащенной из пухлого бумажника, а когда продавец, старикашка в берете, пожав плечами, сказал, что, если бы у него была сдача, он бы вообще не стал открывать свой магазин ни сегодня, ни завтра, она молча вернула ему открытки. Потом в кондитерской она взяла большое воздушное пирожное «Анна Павлова», расплатилась и опустила свой бумажник не в сумочку, висевшую через плечо, а в левый карман своего блейзера.
Я смотрел на нее с улицы через витрину. Вот она выходит, держа тарелочку с пирожным двумя руками, щурится на ярком солнце, выбирая себе столик на террасе. Я зайду с ее левой руки, подтолкну слегка под локоток, пусть пирожное опрокинется на полотняный пиджачок, и, рассыпаясь в извинениях, вытащу, выужу золотую рыбку из ее кармана. Не в первый раз, я, можно сказать, мастер, так аккуратно вас препарирую, вы и не заметите.
И вот мы сшиблись плечами, пирожное полетело вместе с тарелкой на тротуар, она ахнула, я ойкнул, мои пальцы были уже у нее в кармане, на удивление, абсолютно пустом. И тут же мое запястье в этом чертовом кармане тисками сжали холодные сильные пальцы, а второй рукой она, будто приобняв меня за шею, крепко схватила за волосы, задрав мою голову вверх. И прошипела:
– Что, мальчишечка болезный, мелочь по карманам тыришь? Честных фраеров щиплешь?
Я настолько обалдел, что смог только, вылупившись в ее прищуренные глаза, брякнуть:
– А лопатник-то где?
А потом эта ведьма заголосила. Но совсем не то, что я ожидал, не «караул!», не «грабят!» и не «полиция!», она заорала:
– Руди, мальчик мой! Где ты был все это время? Мы уже похоронили тебя!
На нас стали оглядываться посетители и прохожие. Из кондитерской выскочил хозяин:
– С вами все в порядке, мадам?
Я попытался отпихнуть ее свободной рукой, но она крепко прижимала меня к своей груди:
– Руди, ты не узнал меня? Не узнал свою тетю Агнесс?
Из глаз ее брызнули слезы, теперь она обращалась к месье патисье, а заодно и ко всем любителям уличных происшествий:
– Это мой племянник Руди, мы потеряли его восемь лет назад. Была страшная война, на этом… на Ближнем Востоке… Вы знаете, там все время какая-нибудь война, а мой брат, он был дипломатом, и вот мы бежали, мы ехали через пустыню, а тут эти бандиты, стрельба, взрывы… Мой брат погиб у меня на глазах, я была ранена, очнулась в какой-то больнице, кругом одни арабы, я просила, я требовала, они ничего не понимают, ни слова. Где Руди, где мой мальчик? Ничего, ничего… И вот тут… сейчас… это чудо, чудо!
Она нежно поцеловала меня в щеку и зашипела в ухо:
– Сейчас я отпущу тебя, щипачок. Ты можешь бежать и продолжать стричь шерстку с овец, пока тебя не поймают и не закатают на нары года на три-четыре. А можешь остаться, и тогда у тебя будет шанс узнать что-то новое и интересное.
Надо думать, я остался. Хозяин забегаловки, очень довольный, прыгал павианом вокруг нас – этот душещипательный балаган собрал ему еще десяток клиентов – он выкатил нам по чашке кофе и пару пирожных:
– За счет заведения, мадам, за счет заведения…
И мы уселись в самом дальнем уголке террасы. Первым делом она вытащила из только что совершенно пустого кармана, где я ловил золотую рыбку, маленький кружевной платочек, такой слащаво розовый, девчачий, и стала тщательно вытирать руки, бормоча себе под нос: «Голову мыть надо, волосы сальные, дотронуться противно». Потом спросила:
– Как тебя зовут?
– Руди.
– Хорошо. Тогда я – Агнесс.
***
Вот так мы стали напарниками. Она была аферисткой экстра-класса, но в одиночку не за любое дело возьмешься. Она видела, как я шел за ней, поняла, кто я, поняла, что я один, и решила использовать меня. Пока я охотился за ее деньгами, она сама охотилась за мной, забросила крючок и вытащила меня, трепещущего, на бережок.
Я научился водить все виды транспорта, включая яхты, вертолет и легкомоторный самолет. Когда спрашивал: «Зачем?», отвечала: «Может пригодиться». Когда спрашивал: «Чего ж Сессна, чего же не Боинг сразу?», отвечала: «Не пригодится». Она заставила меня изучить пару-тройку единоборств: «Нужно уметь защитить себя и, главное, меня, Руди». А когда я заикнулся об оружии, сказала: «Сходи в тир, возьми десяток уроков и забудь об этом навсегда, у тебя не должно возникнуть соблазна воспользоваться этими штуками». Я научился одеваться и сидеть за обеденным столом как лорд, накрывать этот самый стол как лакей высочайшего уровня, отличать треченто от кватроченто, рассуждать о японской поэзии Серебряного века и о способах убийства животных на африканских сафари. И главное, она научила меня собирать информацию отовсюду, из сплетен и разговоров, из передач по телику, научных статей и из газет. Собирать, анализировать, и использовать в своих целях.
Чего не сделаешь со скуки
Мы подошли уже к моему дому, а живу я как раз над тем безымянным баром. Маленький двухэтажный домик, квартирка на втором продавалась очень дешево, несколько лет никто не хотел ее покупать. Как можно жить, если под окном у тебя с восьми утра и до двух часов ночи горланят – португальцы не умеют говорить тихо и в трезвом-то виде, а тут хорошо подвыпившие мужики. Но я сказал хозяйке, что туговат на ухо и прекрасно высыпаюсь, хоть из пушек пали, и быстренько выкупил хату. Одна комната, кухня, балкончик размером с пляжное полотенце и кладовка почти три квадрата, она, кстати и стала основным моим стимулом. Там я устроил себе кабинет. Дикая мысль, что там можно не держать швабры, старые тряпки и сломанные табуретки, а заниматься совсем другими делами, никому не могла прийти в голову.
Забрав бутылку Лафройга у Луиша, хозяина бара, поднялись ко мне. Но сначала, конечно, пришлось представить Агнесс моим приятелям, дескать, заявилась ко мне тетушка из Англии, та что по линии двоюродного деда, уехавшего в Южную Африку еще при Салазаре. Уже раздухарившиеся и от пива, и от футбола старики, улыбаясь белыми вставными зубами – хвала страховой стоматологии – радостно кинулись пожимать ей руку, прикладываться щеками, галантны они были как гранды. Кто-то, кажется, таксист Педро, почти единственный из моих приятелей, кто еще продолжал работать, хотя ему уже почти семьдесят, худой, верткий, слегонца кривоногий, молниеносно угостил даму стаканчиком дешевого вина. Агнесс приняла его с достоинством Изабеллы Кастильской, получающей контрибуцию с побежденной Португалии.
Я предложил Агнесс единственное кресло, достаточно вместительное даже для ее необъятных телес, а сам устроился на полу, бросив себе под зад пару подушек. Прямо на пол поставил и стаканы, разлил скотч, вспомнил, что не худо бы чем-нибудь закусить это дело, пошел на кухню делать тапасы. Поджаренный тост, сверху тунец в оливковом масле из консервной банки и маленький кусочек апельсина, мое собственное изобретение. Всегда любил свалить в кучу несочетаемые ингредиенты, иногда получалось здорово. Когда вернулся в комнату с тарелкой в руках, Агнесс уже обошла мое жилище по периметру, как кошка, и стояла у окна со стаканом в руке, сквозь жалюзи глядя на толпящихся внизу голубей.
– Не скучно тебе в этой дыре?
– Нет, что ты. Здесь спокойно и предсказуемо, всегда знаешь, что тебя ждет через час, через день, через неделю. Что еще нужно, чтобы встретить старость?
***
Господи, ну конечно, мне было здесь скучно, так скучно, что не хотелось вставать с кровати – лежать, не шевелиться, покрыться паутиной и задохнуться в этом коконе, только бы не выходить вниз, не видеть это жизнерадостное старичье, изо дня в день повторяющее друг другу одни и те же истории, сплетни, вычитанные в газетах и перевранные от частого повторения прошлогодние новости. Бывшие таксисты, бывшие рыбаки, бывшие строители, бывшие… бывшие… Все у них в прошлом. Если бы скука не опутывала меня своими сетями, разве я бы стал делать такие глупости.
Я проторчал на этом острове уже полгода, врос в компанию, собиравшуюся в баре на площади, меня уже прозвали Гонзу Читателем и даже приглашали играть в лото, когда в утреннем «Дневнике» мне попалась маленькая заметка про ограбление одного небедного дома в нашей округе. Хозяева уехали в отпуск на континент, вот уже должны были вернуться, и домработница, она же нянька, пришла делать уборку в доме. И обнаружила, что одно из окон, выходящих во двор, разбито, а из дома поперта вся техника: телики, колонки, ноуты, принтер, всякая кухонная фигня типа микроволновки, комбайна, миксера, в общем, все, включая детские электронные гаджеты. Больше всего нянька убивалась именно по поводу игрушек: как же, вот приедут сейчас детишки домой, а тут и поиграть не с чем, ни музыкального смартфончика, ни ходячего единорога, ни гироскутера, ни электросамоката. Все пропало, горе!
И со скуки я решил поймать этого вора. Да что там ловить, упражнение для начинающих. Пошел я в свою кладовку… Тут надо сказать, почему именно три квадрата кладовки стали решающим фактором приобретения этой квартирёшки. Говорил уже, что оборудовал там кабинет. Кабинет – мечта хакера: мощный сервер, пара мониторов, роутер, ну еще кое-какие прибамбасы, кто понимает, сам догадается, остальным ни к чему. Запустил бота, пусть лопатит мне сайты бесплатных объявлений, ищет свежие объявы, кто выставил на продажу детские гаджеты. И, пожалте вам, через три дня после ограбления появляется свеженькое объявленьице, а в нем тот самый гироскутер плюс остальные игрушки. Ну я позвонил, говорю, хочу единорога приобрести. Договорился, подъехал, куда паренек мне сказал, в Сантану, купил этого зверя голубой масти с розовым рогом и розовой же веревочкой-поводком. Классная вещь, водишь его на веревочке, а он головой крутит, звуки всякие единорожьи издает, сам бы играл, да не за тем покупал. Дошел я до почты, там же в Сантане, отправил этого славного зверя посылкой в наше отделение полиции, и записочку добавил, что человек, зарегистрированный на таком-то сайте бесплатных объявлений под таким-то ником, и есть вор, которого они ищут. И подпись: «Сестра Ирма». Это хохма португальская, «Ирма» по-португальски это и имя, и просто «сестра», получается: «Сестра Сестра», тавтология, прикол. Что мог, сделал, дальше сами.
А на следующий вечер зашли в бар Алипиу и Ана из полиции. Отделение как раз за ближайшим углом, так что после смены ребята часто к нам заходят пропустить по стаканчику. Ну и говорят: такое дело, завелся у нас доброхот, прислал анонимку, а в ней наводка на парня, который давеча дом один ограбил. Ну они проверить-то обязаны. Проверили, а у того дома весь скарб ворованный да еще кой-чего, что по прошлым делам проходит. Во как! Разговоров потом неделю было – эта сестра Ирма, она прямо как новый Робин Гуд засветилась, засияла на небосклоне звездой.
***
Агнесс отошла от окна, покружила по комнате, встала у двери в кладовку, ну то есть, в мой кабинет. Провела рукой по ней:
– Ручки нет, а дверь заперта. Что там у тебя? Прячешь что-то?
Хорошо, что на острове не принято ходить друг к другу в гости, все общение внизу на площади, а то бы уже кто-нибудь задал мне этот вопрос. Но от своей старой напарницы я решил не скрываться. Смысл? Она прекрасно знает, кто я, да и встретились мы, пожалуй, последний раз, много ли нам еще осталось. Я вытащил из кармана магнитную карту, приложил к гладкой дверной поверхности. Щелкнул замок, дверь приоткрылась.
– Входи.
Сервер чуть слышно гудел, на одном экране крутилась забавная фигурка Тукса, по другому бежал снизу вверх непрерывный поток символов.
– А, твое любимое железо. То, на что ты меня променял двадцать лет назад. «Все деньги в интернете, все деньги в интернете…» Разве ты не завязал?
– Да уж пару лет, как завязал. Решил: хватит. Весь каравай целиком в рот не засунешь. Это так, иногда посмотреть что-нибудь. Привычка.
Мы, действительно, расстались из-за «железа», как она это назвала. Когда наступила эра Великого Безнала, когда денежные потоки все больше и больше стали утекать в интернет, я понял: пора переквалифицироваться. Какой смысл придумывать гениальные аферы, если реальные наличные деньги стрясти с кого бы то ни было становится все сложнее и сложнее. А тут, сидя за ящиком где угодно, можно снимать пенки, откуда хочешь: корпорации, фонды, личные счета, все в твоем распоряжении. Но Агнесс отказалась, дескать поздно менять профиль. И мы разошлись, я ушел в вирт, она осталась в реале.
Она, наконец, угнездилась в кресле, взяла с тарелки тапас, недоверчиво оглядела:
– Что это?
– Тунец с апельсином. Это вкусно, попробуй.
Откусила:
– Да, неплохо. Мой муж терпеть не мог рыбу, я не ела ее девять лет, и до сих пор не ем по привычке.
– Ты была замужем?
– Представь себе. Я, когда, как и ты, поняла, что пора прекращать бизнес, сама уже не в той форме, и на тихую гавань средств вроде хватает, вышла одновременно на пенсию и замуж. Мы прожили девять лет, а три года назад он умер. Язва. Операция прошла успешно, но после наркоза он не проснулся. Просто не проснулся и все…
Я взял бутылку и подлил ей в стакан виски:
– Расскажи мне.
– Я познакомилась с ним, бродя среди гостей на одной очень дорогой благотворительной тусовке, устроенной лично мною в мою же собственную пользу, ну ты помнишь этот номер. Мы оба попытались взять один и тот же бокал шампанского с подноса официанта, при этом едва не завалив и поднос, и самого официанта. Он всегда был очень неловок, мой Якоб. Я влюбилась в него с первого взгляда, вернее с первого слова. Между двумя бокалами шампанского он объяснил мне, что такое форекс, причем так, что я поняла. Якоб Рейнгольд, немецкий еврей из Штутгарта, финансовый эксперт. Гений. Говорить он мог только об инвестициях, акциях, биржевых индексах, одним словом, о деньгах. А я как раз думала, что мне делать с собственными деньгами, чтобы они просто не закончились раньше, чем закончусь я, ты ведь знаешь, финансы требуют внимания. В общем, я расстаралась, и через три месяца он сделал мне предложение.
– И ты допустила его к своим деньгам.
– Нет, Руди, только к телу. Но я внимательно слушала его, а через какое-то время даже смогла задавать правильные вопросы к его ответам. Вот, например, когда все стали смотреть хоум видео, а киноиндустрии пророчили скорую смерть, он советовал своим клиентам вкладывать деньги в развлекательные центры с кинотеатрами на 6-10 залов. Не знаю, как там эти самые клиенты, а я так и поступила, и теперь сеть кинотеатров по всей Германии приносит мне неплохой гешефт. Ну и еще несколько проектов Якоба я воплотила в жизнь, у меня очень миленький инвестиционный портфельчик.
– А я думал, ты все нажитое непосильным трудом вложила в свою яхту.
Агнесс рассмеялась. Надо же, смех ее оставался все таким же низким, воркующим, очень сексуальным, будто там в глубине старой жирной туши как Иона в чреве кита, пряталась молодая красивая женщина, та, с которой я познакомился более сорока лет назад.
– Ну что ты, Руди, яхта эта не моя, она принадлежит Фонду поощрения океанологических программ «Голубая бездна». Красиво звучит, правда?
– Тебе всегда удавалось придумывать броские названия. Только «Голубая бездна» – это, вроде, какой-то американский фильм.
– Ну и что, кто обратит внимание-то. Народу нравится. Между прочим, фонд настоящий, и он действительно финансирует что-то там по океанологии ну и меня заодно, мои путешествия.
– Да? А где она сейчас, твоя красотка?
– А, здесь, неподалеку, в Кинта-ду-Лорде, в вашу марину она просто не влезла.
В Кинта-ду-Лорде, новом, абсолютно искусственном городке была просторная марина для яхт и дорогой отель. Собственно, весь городок вместе с церковью, маяком, ресторанчиком у пирса, пляжиком с кошкин лоб, небольшими домиками, пальмами и бугенвиллией и был одним большим отелем для тех, кто пришел сюда морем.
Бутылка Лафройга подходила к концу, в отличии от наших разговоров. Тема «А помнишь?» может быть бесконечной. Я подумывал, не спуститься ли за второй, пока Луиш не закрыл свой шалман, но Агнесс, будто угадав мои мысли, вдруг засобиралась.
– Вызови мне такси, поеду. В нашем возрасте надо вовремя ложиться спать. Скажи мне, как у вас тут развлекаются пенсионерки?
– Немецкие пенсионерки очень любят ходить по левадам.
– По левадам? Что это?
– Это такие горные, вполне оборудованные под пенсионерок, тропинки вдоль бетонированных канавок с водой. Красивые виды, селфи на фоне камней и водопадов. Рюкзачок и скандинавские палки. Бутерброды и термос с чаем. Хочешь пройтись?
– Ты знаешь, хочу. И ты составишь мне компанию. Завтра. Я заеду за тобой, ну скажем, в двенадцать. Успеешь выспаться. Выбери не самый сложный маршрут. Должен же ты уважить свою английскую тетушку, как ты им сказал(?), по линии двоюродного деда что ли.
Охотник за фотокамерами
Мы пошли в Калдейрау Верде, Зеленый котел. Не самая сложная левада, но и не короткая, шесть с половиной километров туда, да столько же обратно, зато найдется и пара пещер, через которые надо идти в темноте, и виды на ущелье глубиной больше полукилометра и на закуску на финише – водопад. Я, правда, не думал, что Агнесс способна дойти до конца. Она явилась в необъятном белом спортивном костюме, дорогих трекинговых ботинках и панаме, на груди покоилась розовая фотокамера Сони, все-таки Агнесс и розовый цвет неразделимы. И никакого рюкзака, она на прогулку по Английской набережной в Ницце собралась, что ли? Ладно. Я взял сандвичи, несколько мандаринов, две бутылки воды и пару фонариков-наголовников, телефон, само собой.
Педру подвез нас на своем такси до левады, и мы пошли. Народу было маловато, день пасмурный, периодически начинал накрапывать дождичек. В левадах вода чистая, прозрачная, холодная, она поднимается вверх по горе путем сложной системы заслонок. В воде живет мелкая горная форель, рыбки неподвижно стоят, быстро крутя прозрачными плавниками или лихо плывут против течения. Как там у Кэрролла? Чтобы оставаться на месте, надо быстро бежать, а, чтобы попасть в другое место, надо бежать в два раза быстрее. Как-то так. Поначалу мы двигались довольно споро, но потом моя спутница стала потихоньку уставать, останавливаться и фотографировать все подряд. Мы сделали привал, слопали по сандвичу, прошли первую пещеру, и тут, наконец, Агнесс спеклась.
– Пожалуй, с меня хватит красот. Нельзя вызвать такси прямо сюда? Нет? Ладно, я посижу чуток, а ты можешь еще прогуляться, Руди.
Мне бы не помешало прогуляться чуток по малой надобности, поэтому я оставил свою «тетушку» с камерой, водой и мандаринами, а сам прошел метров на триста вперед и скрылся от нее за каменным выступом. Но блаженство мое было прервано громкими воплями, Агнесс заорала, осыпая кого-то грязными немецкими ругательствами. Таких можно насобирать только в самом низкопробном портовом притоне. Она всегда умела заковыристо материться на разных языках. Откуда она этих смачных словечек набралась? Будто ошивалась на самом дне, ниже можно только копать. А может, и ошивалась. Я ведь ничего не знаю о ее жизни до того присно памятного дня, когда сунул руку в ее карман. Уже через несколько мгновений я был рядом с ней, сидящей спокойно на камне, но при этом ругающейся на чем свет стоит.
– Что?
– Что, что! Какой-то гад, сволочь поганая, украл мою камеру.
– Тьфу, пропасть. Я думал, тебя тут убивают. Кто украл-то? Как он выглядел?
Агнесс не спеша вытащила из моего рюкзака пару мандаринов, начала чистить один:
– Ну как выглядел… Высокий, лет двадцать, может двадцать три, короткая стрижка, виски и затылок выбриты, без бороды, в одном ухе такая, знаешь, серьга-не серьга вставлена, круглое такое колесико, многие сейчас так ходят, мочки себе растягивают, как масаи какие-то. Футболка черная, джинсы, дыры на коленях, синие кроссовки Найк. Что еще? А! На правом предплечье татуировка цветная, дракон и китайский иероглиф «ди уй», значит «первый».
– Ничё се! Агнесс, ты не меняешься, за несколько секунд все рассмотреть. А иероглифы-то ты откуда знаешь.
– Да ерунда, увлекалась фэнь шуем. Модно было.
– Скажи-ка, не было у него на правой щеке родинки, круглой такой, размером с двухцентовую монетку?
Она ответила, не задумываясь:
– Нет, не было, лицо чистое, нос прямой, вообще, красавчик на самом деле, хоть и свинья. Спер у старухи фотоаппарат, не побрезговал, и сразу бежать, ни тебе «здрасьте», ни мне «до свиданья». Будто я за ним погонюсь. Вприскочку поскачу.
Оказывается, она поставила свой фотик на камешек, собиралась сделать красивое селфи «Я и горы, а вдали деревенька в ущелье». Вот тут этот красавчик и выскочил откуда ни возьмись, цап камеру и прыг-прыг-прыг по камням куда-то в обратном направлении…
– Ладно, не переживай, купишь новую. Хочешь я тебя на смартфон сфоткаю?
– Что ты несешь… На смартфон… Дилетанщина. У меня была Сони Альфа. Сони Альфа, понимаешь, качество, как у зеркалки. На смартфон… Ладно, давай, фотографируй. Только улыбаться я не буду, не с чего.
Я сделал парочку кадров. Агнесс они вроде бы удовлетворили: ущелье, белые домики далеко на дне, и там внизу – солнце неизвестно откуда, а вершины гор темные, заросшие эвкалиптовым лесом, и на плечах гор лежат серые мрачные облака. Даже настроение какое-то получилось.
Мы двинулись назад, я позвонил Педру, чтоб забрал нас на выходе с левады часа через полтора. Вышли мы раньше, чем он подъехал, пришлось посидеть на скамейке минут двадцать, кафе по дождливой погоде было закрыто, так что кроме как на подмокшей лавочке у запертой двери ждать было негде.
– Руди, – Агнесс доедала последний мандарин, аккуратно складывая корочки мне в ладонь, – а ты почему спросил про родинку у этого засранца? Расскажи-ка.
– Думал, может мой клиент…
– И?
– Знаешь, я вчера соврал тебе. Когда сказал, что здесь не скучно. Мне было смертельно скучно. Зубодробительно скучно. Иначе я б в это не полез. Но я поклялся себе, что делом больше заниматься не буду, ни за что. Ну и со скуки попытался ловить этих, как ты справедливо заметила, засранцев.
– Что? – Агнесс рассмеялась, и я опять поразился, как молодо звучал ее смех. Если закрыть глаза…
– Ты переквалифицировался в супермены, стал защитником вдов и сирот, рыцарем на белом коне? Руди, что с нами делает старость…
При чем тут старость. Это все скука, тоска, отсутствие азарта. Вот, что это. А не старость никакая.
Газеты были полны заметок: «На такой-то леваде у туристки из Дании (Германии, Австрии…) семидесяти (шестидесяти пяти, семидесяти трех…) лет неизвестный вырвал из рук фотокамеру Сони (Никон, Кэнон…)». Я прикинул: если в полицию обращались две из трех жертв, то получается, что за месяц кто-то навыхватывал более сорока камер, а если посчитать за год, получается не хилое количество. Куда их девать? У нас и комиссионок-то практически нет, пара-тройка в столице, туда не сдашь, да и кому они там нужны, туристы не будут старье покупать, а местным понадобиться может раз в год по завету. И полиция никого не поймала. Значит, эту канитель тащат на континент, а это только кораблем можно, на самолете не увезешь, сразу засветишься. Всю сеть я отловить не в состоянии, это понятно. Но я подумал, поймаю собственно охотника за старухами, сдам полиции, а уж они его раскрутят.
И я вышел на охоту. Переоделся немецкой пенсионеркой: короткий седой паричок, пестрые лосины, туристические ботинки на толстой подошве, очки в дорогой оправе, без диоптрий, правда, но кто вам считает, розовая непродувашка, непременная пара палок для скандинавской ходьбы и фотокамера на шее. Как хохотала Агнесс, когда я расписал свой маскарад.
– Руди, почему мы никогда не использовали твой талант? Где ты понабрался этого? В какой поселковой самодеятельности?
Мы опять сидели у меня в комнатушке, опять я разливал по стаканам виски. Лафройга, увы, уже не было у Луиша, он держит только одну такую бутылку в баре. Никому кроме меня такие изыски не нужны, местные обходятся более дешевым и менее крепким пойлом. Но во второй вечер сгодился и Баллантайнс.
– Руди, Руди, зачем ты бросил меня, – Агнесс без остановки лопала мандарины, я только успевал их чистить, она сидела в кресле все в том же белом трикотажном костюме, огромная и грациозная, как касатка во льдах. Я, как и вчера, устроился на полу на подушках, прямо перед ней, катал в ладонях стакан, согревая своим теплом малую толику скотча, рассказывал эту, в общем-то, провальную историю, и мне было хорошо.
– Если бы я раньше знала об этой твоей страсти к переодеваниям… О, сколько нам открытий чудных… Мы могли бы неплохо зарабатывать на сельских ярмарках…
Мы просто ржали, я вообще падал на спину на своих подушках – Господи, помоги мне не пролить мой виски…
***
Короче, я потратил почти месяц, пока вышел на этого, на своего клиента. Выбирал такие не особо приятные деньки, дождичек или ветер, чтоб не валили валом, а так, по чуть-чуть пенсионерок. Ну и однажды срослось. Левада. Микроавтобус. Высаживается группа, человек шесть-семь, такие все, как положено, восторженно-престарелые. Идут мимо закрытого бара в сторону дорожки, кто-то сворачивает в туалет, что с них возьмешь, старичье, долго ли они протянут без сортира.
Последней из туалета выходит тетка в пестрых штаниках и розовой непродувашке, помним, палки и камера на шее. Она отсекает: за углом между сортиром и закрытым баром сидит на скамеечке чел, явно молодой, на морде справа та самая родинка с мелкую монетку, толстовка, рюкзачок. Чего ты тут забыл-то, родной? Группа уходит вперед, эта, дура отставшая, им чё-то вслед провопила, палкой своей помахала, и все ушли.
Двадцать минут спустя: тетка, оставив свои палки у каменной стенки, одинокая такая, остальные выдвинулись вперед, воодушевленно фотографирует всякую фигню: ущелье, камни, цветуйки. У нее в руках явно Никон, закошенный под старый пленочный фотик, тушка в кожаной обтяжке, металлические, стального цвета края, ширик – супер, две тыщи евро за новый, тудой-сюдой, триста точно заплатят за эту зеркалку. Выходим на старушенцию и… Он схватился за камеру и дернул на себя, старуха, неожиданно сильно дернула фотоаппарат в свою сторону, и тут же коленом ударила ему в пах. «У, ё моё!» – парниша согнулся, выпустил теткину камеру из рук, и тут же камера полетела наземь, а эта грымза ребром сцепленных в замок ладоней жахнула ему по затылку, и, ожидаемо, лицо его, нос и все прочее пришло в соприкосновение со старухиным коленом, каменным таким коленом, как базальтовый валун. Последнее, что он запомнил: прямо перед лицом на земле лежал фотик, на нем было написано «НИПОН», не «Никон», а «Нипон», это была явная подделка, контрафакт, а он, придурок, повелся… Всё. Занавес упал.
Веселуха закончилась. Спустя примерно час с небольшим группа туристов, возвращавшихся с левады, нашла тело, умело связанное металлическим тросиком: вокруг шеи скользящим узлом, запястья за спиной, и как бонус – ноги, согнутые в коленях назад, и связанные тем же тросом за щиколотки. Любая попытка выпрямить ноги или двинуть руками, и на горле затягивается этот самый трос. По-моему, неплохая шутка. Я же не заткнул ему рот, двигаться он не мог, но орать-то ори, сколько хочешь. Чё, не прикольно? Не знаю, Агнесс, по крайней мере, веселилась.
– Ну и что, мой рыцарь, ты наказал этого преступника, этого страшного человека, этого похитителя дорогих старушечьих фотоаппаратов, ты, светлый герой, гроза девственниц и защитник драконов?
– Да как тебе сказать…
Ну да, эти соколы позвонили в полицию, и, те на удивление быстро приехали.
– И что же?
– И ничё… Взяли они тело, ну там опять-таки записка: «Эта сука ворует фотокамеры у пенсионерок на левадах» и подпись: «Сестра Ирма». Как-то так, не помню уже точно.
И, правда, ничего. Заявления не было. Ну ладно, парнишу полицейские забрали, они даже пришли к нему домой с обыском. И чего? Нашли у него в доме сумарь, а внутри два десятка, ну может чуть меньше, фотоаппаратов. Но паренек сказал, что кто-то, он его не знает, попросил похранить и денег дал тридцать евро, а что там, он не смотрел, ему просто деньги были нужны. Для полиции может и доходчиво, но я так понял, что зря сунулся. Я утырка поймал, рыло ему начистил, а он сейчас там где-то в кутузке сидит и молчит. Всё. Тупик. Ничего эти толеранты с него вытрясти не могут, и максимум, что ему грозит, полгода за то, что он краденое барахло у себя дома держал.
Как она хохотала… Вот никому бы я не рассказал так, чтобы позволить ржать надо мной. Но Агнесс – это Агнесс, моя Агнесс… Ей можно. Я, когда рассказывал, сам просто упивался анекдотичностью ситуации. Я ловлю преступника! Обхохот! Зачем? Нет, ну правда, ну поймаю, и что делать? Аутодафе? Торжественная передача в руки правосудия? Пока Агнесс не стала вслух смеяться над мной, я, чесслово, не задумывался, что будет дальше, постигнет ли кара, а если постигнет, то как, этого самого преступника. Не мое, совсем не мое, мне всегда было проще на другой стороне, на стороне убегающих… А тут я перелез через баррикаду, так сказать, и оказался среди тех, которые ловят. И я поймал. И что? И ничего. Правосудие, беззубое, толерантное, волшебное наше правосудие решило: все, что оно может впаять засранцу – шесть месяцев тюряги за хранение условно краденого барахла, а если этот говнюк будет паинькой, то и до трех скостят.
Назавтра я повез свою подругу в Фуншал покупать ей новую камеру. Скажу вам, наша столица – далеко не Париж, не Лондон и даже не Москва. Вот есть один магазин ФНАК, и хватит, больше не проси.
– Нет, Руди, это не Сони. Таки да, Кэнон – хорошая камера, не надо мне ничего петь, но у меня остались и зарядник, и еще батарейка запасная для Сони. Ну скажи мне, из каких соображений я буду нечто иное брать.
…
– Нет, да, – это Сони, да, новее, чем моя, но она не розовая… А еще у нее этот вот, как его, видоискатель, из-за него экранчик не поворачивается. Селфи-то как делать? И не розовая. Я ХОЧУ РОЗОВУЮ!
Ну вот с этим не поспоришь, хочет она розовую, а где ее взять, если это позапозапрошлый сезон. Ладно проехали. Осталась Агнесс без фотокамеры.
Но это еще не все хохмы. Вот смотрите, что дальше было…
Еще одно дело
На другой день Агнесс пригласила меня к себе на яхту проехаться слегка вдоль побережья, пока погода безветренная. Договорились, что я подъеду в Кинту-да-Лорде около полудня, видимо, для нее это раннее утро. Я вышел на площадь, поздоровался со всеми приятелями, это заняло, как обычно минут двадцать, меньше не бывает. Пришлось выслушать рассказ о свадьбе чьего-то очередного племянника, обсудить вчерашний матч Тондела против Насионала и прогноз погоды на завтра. Я спросил, появлялся ли уже таксист Педру. И услышал странный ответ: Педру, как обычно, со своей машиной на площади у церкви или на второй стоянке, но работать он сегодня не будет, и вообще, сегодня таксисты не поедут. Что-то небывалое. Забастовка в нашей тихой гавани? Бунт? Гражданское неповиновение? Я порысил к церкви. Там действительно, как и каждый день, стояли таксисты со своими желтыми авто, но сегодня они не приглашали снующих мимо туристов прокатиться по острову, а наоборот, если кто пытался сесть, мотали головами, разводили руками, не поедут, мол. То же самое было и на второй стоянке через квартал, у бара «Солар». Это фактически таксистский бар, они ставят машины, а сами сидят, пьют кофе и обсуждают свои проблемы. Педру был там. Я к ним:
– Алло, народ, что происходит? Что за дела? Педру, отвези меня в Кинту.
А он мне:
– Прости, брат, не поеду. Мы сегодня стоим, никто не ездит. Весь остров стоит. А в восемь вечера двинем в столицу, маршем по авениде Инфанта мимо президентской Кинты Вижии. В знак протеста.
– Протеста против чего? Низких цен? Малого количества желающих прокатиться?
Педру посмотрел на меня с явной горечью, будто я, сущеглупый недоумок, пляшу на могиле его бабушки:
– Ты что, Гонзу, ничего не знаешь? Ты же газеты каждый вечер читаешь, уж ты-то должен знать…
А я опять чуть не сутки с Агнесс провел, сначала по магазинам, потом у меня виски пили под воспоминания. В кои-то веки я нарушил свой режим, и по пляжу не бегал, и газет не читал. Вот женщины, даже на старости лет от них одно беспокойство. И именно в этот день было что-то значительное в «Дневнике», где, в общем-то, главные новости – это футбол и поддержание здоровья во всех видах.
– Таксиста одного убили… Ты знаешь, уже с месяц или больше на таксистов нападают, выручку отбирают. Мы все боимся. Вон даже деньги у сеньоры Клары оставляем. Больше двадцатки мелочью с собой стараемся не возить.
Клара, хозяйка бара «Солар», оказывается, не только кофе таксистам подает, но еще и хранит их капиталы, прямо приватный банк. И правда, уже какое-то время появляются в газетах заметки об ограблениях таксистов, им угрожают, часто с ножом, отбирают выручку. Причем чаще и чаще, последнюю неделю практически каждый день. Таксисты на острове, в основном, старые, как и их машины, они-то и становятся жертвой вымогателей. Но чтоб убить?
– Да кого убили-то?
– Парня одного, молодого. Видать, не захотел с деньгами расставаться, в драку полез, и этот гад его сначала по голове треснул, а потом зарезал. На, вон, хочешь, сам почитай, – он сунул мне в руки вчерашнюю газету.
В криминальной хронике говорилось, что таксист был найден мертвым возле своей машины в районе Параизу. А это совсем рядом. Убийца оглушил его гаечным ключом, а потом ударил ножом. Ключ был обнаружен рядом с телом. На нем – отпечаток большого пальца. По картотеке он не проходил. Бумажник, в котором была всего пара десяток, убийца не взял, тот остался в кармане трупа.
Если отпечатков нет в базе, значит, это новичок, убил, скорее всего, разозлившись, был выпивши или обкурившись, агрессивен. Бабки не взял, видимо, сам испугался того, что вышло. Если он не получил навар вчера, значит, велика вероятность, что попытается получить его сегодня. А таксисты не работают…
Только у меня все это прокрутилось в голове, в кармане затренькал телефон. Звонила Агнесс, она была страшно недовольна: я опаздывал. Как же наша прогулка на яхте? Я сказал, что прогулка, похоже, накрывается.
– Агнесс, возьми машину от своего отеля и дуй сюда ко мне, дело есть.
– Дело?
Вот это вот «дело» она произнесла так, будто после каждой буквы, а каждая буква была большой, очень большой, и после каждой такой буквищи стояли и восклицательный, и вопросительный знак разом. Любопытство, неприятие, отбрасывание этого «дела» от себя. Но любопытства все-таки больше. Не удержится, приедет.
– Ладно, через двадцать минут. Но смотри, Руди…
Она повесила трубку.
Явилась Агнесс, конечно, не через двадцать минут, на это я и не рассчитывал. Но полтора часа, это нормально, да? В общем, было около половины третьего, я ждал ее у себя, и уже отчаянно хотел жрать, пообедать не довелось. Обедаю я обычно не дома, возиться лень, да и чего на одного готовить-то, проще пойти куда-нибудь и за пять монет получить большую тарелку с рыбой или курицей, или антрекот, да плюс картошка, батат, рис, пимпинелла и помидорчик, да еще стаканчик вина в придачу. И каждый день – новое блюдо, а дома сварил что-нибудь и жуй это три-четыре дня. Тоска. Но к двум часам все обычно уже съедалось, в маленьких барах много не готовят. Не дождавшись свою подругу, я спустился вниз, попросил Луиша приготовить мне хоть пару тостов с ветчиной и сыром, не вполне еда, но хоть что-то. Тут она и подъехала. Как-то алчно глянула на мою тарелку.
– Будешь?
– С удовольствием, – и потянула тарелку к себе.
– Луиш, сделай нам, пожалуй, еще пару, нет, еще четыре тоста, э-э, каждому. Тетушка очень проголодалась.
И вот мы сидим над горой тостов, вкуснейших, горячих, хорошо прожаренных, запиваем все это дело темным пивом.
– Что ты хотел от меня, Руди? Что за «дело» такое?
И опять такая интонация интересная, в ней и брезгливость некоторая, и любопытство, и даже какая-то ностальгия. А может, мне показалось. Я сунул ей под нос изрядно уже помятую газетенку:
– На, прочти. Хотя, тут на португальском… Сам расскажу.
И быстро обрисовал ей картинку, как я это увидел: жалкий человечек, пустой, пьянь или наркоша, скорее все-таки обкуренный, решил однажды отобрать деньги у таксиста. Это легко, старик, неуклюжий, покажи ему нож, сам отдаст. Получилось. Потом опять. Бабло быстро кончается. Понравилось, стал выходить на разбой каждый день. Все нападения так или иначе привязаны к Параизу, райончику крайне бедному, депрессивному, многие там живут без нормальной работы, одними своими огородиками, а многие вообще уже там не живут, стоят пустые дома со слепыми, заколоченными фанерой окнами. Утырок то нападал здесь, то выезжал отсюда, то просил довезти до этих краев. Потом попал на молодого, тот в драку, убил его, может и не хотел, так получилось. Испугался, убежал. Денег не взял. А надо на новую дозу.
– Ты хочешь сказать, что сегодня он обязательно выйдет. Я поняла. Но тебе-то что? Или ты всерьез решил вершить правосудие на этом острове. Граф Монте-Кристо. Пусть его полиция ловит.
– Ловит, ловит… Она пока поймает, эта гнида еще кого-нибудь зарежет. Страшно только первый раз. А если он Педру, например, убьет. Педру, который тебя вином угощал, помнишь? Я вот тебе про него расскажу. Ему без малого семьдесят, а он все таскается туда-сюда на своем такси. А знаешь, почему? Сорок лет назад он вместе мужьями своих сестер, как это называется, шурин? А нет, зять, кажется. Так вот, он со своими зятьями уехал на заработки в Южную Африку, тогда все уезжали. Но лет через пять-шесть вернулся. Он вернулся, а зятья – нет, там остались, рыба ищет, где глубже, а человечки, сама знаешь, где больше дают. А у Педру пять сестер, и у всех дети, у него семь племянников и пять племянниц, и их надо было кормить, одевать, в люди выводить. А мужик один – Педру. Вот он и начал пахать на все свое бабье царство. Теперь-то все уже не только выросли, но и своих детей завели, а Педру остановиться не может и вот так, каждый день на своей машине колесит по острову. Зато, знаешь, вот сейчас после Нового года начнутся семейные обеды, это, когда вся родня, включая третью, четвертую и седьмую воду на киселе, собирается в ресторане. Тогда за его стол сядет человек двадцать пять, сестры, племянники, их жены, дети, племянницы, все-все. Они будут есть, пить, показывать друг другу фотографии младенцев и стариков на своих смартфонах, громко галдеть на весь ресторан, так, что рядом находиться невозможно, и просто радоваться жизни… Нет, Агнесс, я не завидую, но, по-моему, это здорово.
– Ну, понеслось… Защитник вдов и сирот, проповедник добра и справедливости…
– Короче, Агнесс, поможешь мне?
– Да делать-то что? Говори уже, а то тянешь резину, проповедь мне читаешь. Давай, тряхнем стариной, что ли.
– Надо заполучить в свои руки такси и проехаться на нем по округе, я уверен, клиент сам на нас выйдет.
