Любой заинтересовавшийся, впрочем, мог заглянуть в сеть и получить историческую справку. Эргес Уртай, мастер меча (ну разумеется), сто пятьдесят лет назад возглавлял службу государственной безопасности Нарлуна. Вместе с другими Мечниками был мобилизован на защиту Этеру от агрессивных инопланетян. А по окончании войны заявил своему императору, что уходит со службы.
Трое его учеников, тоже Мечников, ушли вместе с ним.
По слухам, Уртай сказал, что его долг — служить своему господину и что единственный его господин — Эльрик де Фокс. Император был раздосадован. Такие заявления в принципе расстраивают, а уж сделанные начальником Госбезопасности, вообще должны вгонять в депрессию.
И в паранойю.
Эргес Уртай перестал быть главой разведки и контрразведки, зато возглавил официальный список государственных врагов Нарлуна.
Князь делал это. Как-то. Зверь знал по себе. Он много лет боялся этого шефанго, боялся, не понимал, терпеть его не мог. А теперь не смог бы без него жить. Странное, надо сказать, чувство, опасно похожее на зависимость, но Зверь ни на что бы его не променял. Уж он-то хорошо знал, в чём разница между зависимостью и любовью.
У других было иначе, он видел, что иначе, и всё же те, кого сводила с Эльриком судьба, оставались с ним навсегда. В Саэти говорили «не бывает бывших людей де Фокса». Это правило действовало и на Этеру. Только здесь и «навсегда» было настоящим. Здесь Эльрика окружали личности бессмертные и какие-то… чересчур могущественные.
Интересно, к живым легендам вообще можно привыкнуть? Вроде бы давно пора. Два года прожил под одной крышей с Князем, а легендарней никого нет ни в Саэти, ни здесь. Но Князь, он… ближе и понятней его тоже никого нет. Легенда там не легенда, а когда она тебя приручает, к ней привыкаешь, в этом и смысл.
Сидит в своём кресле, ухмыляется. Пальцем сам пошевелить не может, и его это ни на секунду не напрягает. Он уверен в людях вокруг, как в себе самом. Если не больше. В себе-то он, бывает, сомневается.
Может, в этом дело? Не в сомнениях, в их отсутствии. В доверии и ответной преданности, в том, как и почему обрели бессмертие Мечники, ставшие хиртазами Эльрика.
А может, никаких объяснений нет, и прав Эльрик, утверждающий, что это осаммэш, дар предвидения, сводит его с теми, с кем ему по пути. Не любит он свой талант, не пользуется им, но не может запретить таланту пользоваться собой.
— Здесь в ближайшее время станет оживлённо, — предупредил Эльрик, прежде чем Зверь успел сказать, что принимает приглашение.
— Нет, — мгновенно отреагировал Роджер. — Здесь будет тихо, постельный режим, физиотерапия, реабилитация и идеальная дисциплина.
Эльрик вздохнул.
Ворон занервничал и растопырил крылья.
Шнурок, уже снова улёгшийся под креслом, несколько раз стукнул по полу хвостом.
Ринальдо закатил глаза.
Лицо Клауса стало настолько индифферентным, что он вообще перестал походить на человека. Превратился в идеальную модель телохранителя.
— У меня есть обязанности, — напомнил Эльрик.
— У меня тоже, — отрезал Роджер, — и я их всё это время выполнял, а ты своих благополучно избегал четыре месяца, значит, сможешь обойтись и дальше.
— Я вернулся раньше, чем планировал, потому что обстоятельства потребовали моего присутствия.
— А я должен позволить тебе превратить лечебный корпус в рабочий кабинет в благодарность за то, что мне больше не приходится общаться с тобой посредством медиума?
— Это кто тут медиум? — поинтересовался Ринальдо.
Роджер, оказавшийся опасно близко к переходу союзника на другую сторону баррикад, поднял руки:
— Мы говорим о твоём старшем брате. Их у тебя что, так много, чтоб разбрасываться?
— Он не будет… да ничего он не будет, он же ничего не может. — Во взгляде Ринальдо, брошенном на Эльрика, не было особой уверенности.
Зверь вот тоже сомневался. Не в том, что Князь «не может», а в том, что «не будет». Потому что у Эльрика одно с другим, как бы так помягче… не всегда коррелировало.
— Я буду делать всё, что нужно, — пообещал Эльрик.
Разумеется, это никого не успокоило. Даже наоборот.
— Если я спрошу его, кому именно нужно, он скажет, что ему. — Роджер сделал странное для врача движение, такое, будто сворачивал кому-то шею. — И получится, что он вроде бы на моей стороне. Потому что ему сейчас нужно восстанавливаться, а это в моих интересах. Но ему слишком многое нужно кроме этого. Он не будет есть…
— Я пока и не могу.
— Не будет спать.
— Четыре месяца, Роджер! Неужели четырех месяцев сна недостаточно?
— А потом встанет и сбежит…
— Но ты же как раз и хочешь, чтобы я мог вставать и бегать.
Не в первый раз они об этом говорили. Точно не в первый. Бывают такие темы, которые от повторения не теряют актуальности.
— Он будет, — сказал Зверь, — есть и спать точно будет. Я умею.
Чего он не мог, так это не дать Эльрику работать, но на такое никто был не способен. И Роджер это понимал. И Ринальдо. Идеал недостижим. Но к нему можно хотя бы попытаться приблизиться.
* * *
Оживлённо в коттедже стало не просто «в ближайшее время», а уже через пару часов после того, как Князь восстал с одра. Посетителей не прибавилось, но шонээ заработали с полной отдачей, а это было всё равно что беспрерывный поток людей. Встреча за встречей, вопросы, ответы, распоряжения, приказы. В Саэти, правда, рабочий график Эльрика был куда напряжённей. Но там шла война.
— А здесь планируется экономический переворот, — объяснил Князь, когда Зверь угрозами и вымогательством заставил его сделать передышку. — Причём на моих условиях. Это посерьёзней иной войны. Нам сейчас нужно постараться, чтобы как раз войны и не было.
«Нам» — это всем тем людям и нелюдям, с которыми Эльрик встречался, то есть связывался, и которые сами по себе были кем-то вроде королей или по меньшей мере министров и генералов. Зверь достаточно разбирался в глобальной политике, чтобы знать в лицо официальных правителей Этеру и наиболее развитых планет, но недостаточно, чтобы знать правителей неофициальных.
Как-то не до того было. Сразу стал работать в клинике, увлёкся практической психиатрией, теперь вот вообще учёным стал. А ведь когда в Саэти попал, первым делом постарался выяснить, у кого там реальная власть, кого стоит бояться, а с кого можно попробовать получить пользу.
В Сиенуре таких вопросов не возникло. Эльрик есть, вот и ладно. Эльрик и другие представители семьи де Фокс. В Саэти был только один де Фокс, а шума и движухи от него внезапно для всех случилось столько, что карту мира пришлось перерисовывать. Здесь же обитала целая семья. И от них шуму происходило куда больше, но это был шум такой… словно бы фоновый. Ни одно большое дело не обходилось без участия де Фоксов, однако к этому все привыкли, этому никто не удивлялся и вроде бы никто не обращал на это особого внимания. Ну да, есть у них влияние… везде и на всё. Но так всегда было и всегда будет, а если б вдруг оказалось не так, вот это бы вызвало удивление, пересуды и как бы опять же не перерисовывание карты.
Зверь ещё не в полной мере осознал себя необходимой частью основания, на котором де Фоксы строили своё могущество. Он пока осознавал лишь свою необходимость для Эльрика, которому нужен был просто так, из-за ничего. Любая мысль о своей ценности или полезности по-прежнему вызывала злость, но, вообще-то, приносить пользу ему всегда нравилось. Надо было лишь подождать, чтобы окончательно утвердить для себя отсутствие взаимосвязи между полезностью и правом на жизнь.
Эльрик же на следующий день после возвращения в мир живых озадачил его снова. Он и здоровый это делал постоянно, и пока в коме пребывал, и в покалеченном состоянии ничего не изменилось. Прямо с утра явились посетители — реальные, а не виртуальные. Двое шефанго: мужчина и женщина. Кареглазый брюнет с забранными в хвост густыми волосами и женщина — тоненькая, русоволосая, на две головы ниже своего спутника. Зверь, никогда раньше не видевший женщин-шефанго, залип, не в силах отвести от гостьи взгляда. А Эльрик подлил масла в огонь, когда представил обоих.
— Готтре оллаш Мигара-Йеррх конунг Шарни. Йеррх от’ассер Моруанец. Готтре оллаш Хортах-Айла эрте Фош, конунг Страйшанго, шенирэ геррсе. От'ассер готтре Косатка6. Мигара — моя жена, Хортах — мой дэира.
Зверь всегда считал себя… незашоренным. Думал, что не оглядывается на правила, а нормам если и следует, то исключительно добровольно и осознанно, потому что ему для следования нормам нужно было прилагать усилия. В общем, был уверен, что мыслит широко и допускает возможность всего, что не противоречит законам физики, и многого противоречащего. Но сейчас перед ним были жена Эльрика и его… муж? «Дэира» ведь как-то так и переводится. Тресса назвала бы дэирой Мигару, а Хортаха — мужем.
Всё это надо было как-то уложить в голове. Одно дело знать, что у Эльрика… в смысле у Трессы, которую Зверь тоже никогда не видел, есть муж. Другое дело — убедиться, что он и правда есть. И имеет какое-то… блин, прямое! отношение к Эльрику. И при всём при этом ещё неплохо было бы перестать пялиться на Мигару. Хотя бы перестать думать о том, что женщины-шефанго — это очень, очень, очень странные — страшные — существа.
Эльрик тем временем представлял его. «Готтре оллаш Вольф фон Рауб. От’ассер готтре Волчонок, но в этом мире он пока не обзавёлся прозвищем». И даже не ухмылялся, выглядел серьёзным. Выглядел! Зверь без всякой эмпатии знал, что Князь в глубине души потешается над ним, получает массу удовольствия от его замешательства. И не важно, что души нет. Души нет, а глубина есть. Чёрная и злобная!
Мигара была в маске. Женщины-шефанго носили маски и вуали, делали мейкап, использовали любые возможности украсить себя под предлогом защиты окружающих от невыносимой шефангской красоты. Магию, смягчающую воздействие на психику, они при этом тоже использовали, так же как и мужчины. Но от украшений не отказывались.
Если б когда-нибудь встал вопрос выбора: магия или украшения, легко догадаться, что у магии не осталось бы шансов.
Но даже в маске, даже сквозь магическую завесу от Мигары бросало в дрожь. Не из-за вызывающей ужас демонической составляющей, к ней Зверь как раз-таки был неуязвим, а из-за чуждости большей, чем у шефанго-мужчин. А ведь всегда казалось, что больше некуда.
Что ж, нет предела совершенству. Клыки, треугольные зубы и выступающие челюсти на нежном, с тонкими чертами лице производили впечатление куда более жуткое, чем на лицах мужских. Скульптурной лепки, но резких, звероватых, естественным образом ассоциирующихся и с хищниками, и с акулами.
«Мигара» на зароллаше означало «милость». Правильно произносилось «михгарсш», однако Мигара родилась и выросла не на Ямах Собаки, а в королевстве Моруан, в графстве Шарни, среди людей, которым зароллаш не давался. Он никому, кроме шефанго, не давался. Так Михгарсш стала Мигарой, отсюда же и прозвище Моруанец. Конунг Шарни. Ещё одна драматическая и романтическая история, которую Эльрик с одобрения своей прекрасной дамы пересказал в общих чертах. Шефанго, кажется, все так устроены, что без приключений и романтики у них не обходится.
Отец Мигары был дружен с графом де Шарни, а ещё они с графом были дэира, и когда погиб шефанго, который мог называться матерью Мигары, если б у шефанго было понятие «мать», её отец покинул Ямы Собаки и уехал на континент. К своему дэира. Уехал, потому что графу Шарни понадобилась поддержка в войне с соседями. И погиб на этой войне. Его хиртазы и ребёнок остались в Шарни, граф растил девчонку-шефанго как родную дочь. Он не дожил до времени, когда девочка научилась менять облик и становиться мальчиком, но оказался достаточно умён и настойчив, чтобы законным образом оставить Шарни в наследство приёмному сыну. В понимании шефанго графство получило статус «аена»7. О том, что это означает, к тому времени люди уже более-менее знали, и людям это ожидаемо не понравилось. Поэтому для подтверждения законности наследования однажды потребовалась силовая поддержка — времена были дикие, сила считалась серьёзным аргументом в юридических спорах — и таким образом Мигара де Шарни познакомилась с Эльриком де Фоксом.
Шефанго все так устроены, факт. Без приключений и романтики у них не обходится.
Беседа шла на зароллаше и удентальском. Эльрик сразу дал понять, что Зверь понимает зароллаш, но никто не ждал, что человек будет говорить как шефанго, да он и сам не рискнул бы пока пробовать свои речевые навыки на неподготовленных к этому демонах. Зароллаш давался легко, тому способствовали и музыкальный слух, и ангельская природа, однако опасность ошибиться в интонациях сохранялась. А когда имеешь дело не с Князем, терпимым к чужим слабостям, а с главнокомандующим Ям Собаки и дамой, чьё имя в женском облике означает «Милость», зато в мужском — «Молния, бьющая в цель», лучше не будить лихо.
У обоих шефанго было при себе по два парализатора. Оружие Мигары выглядело изысканными украшениями. Оружие Хортаха казалось частью самого Хортаха. Естественной и неотъемлемой. И ни Мигара, ни Хортах даже не подозревали, что вооружены. Ну не считали шефанго оружием то, что не предназначено для убийства.
То есть понятно, что даже нежная Мигара могла бы до смерти забить парализатором среднего человеческого спецназовца, но всё-таки ей проще было бы свернуть этому спецназовцу шею или вырвать когтями кадык, чем тратить силы и время на убийство лёгким хрупким предметом.
И, может быть, пора перестать думать о том, как шефанго убивают?
Тем более что женщины-шефанго этого никогда не делают. Чтобы убить, они становятся мужчинами.
Эльрик наслаждался происходящим. Зверь разрывался между страхом, любопытством и желанием треснуть драгоценного Князя в лоб. Нельзя бить калек, но это человеческие правила, нелюдям, тем более ангелам, они не писаны.
Шнурок извертелся, не в силах выбрать, у кого же из дорогих гостей он хочет гладиться больше. Пёс вился юлой, всем длинным мохнатым туловищем и даже головой, скручивался в штопор от кончика носа до кончика хвоста. Он запрыгивал на колени к Хортаху, падал на спину и на пару минут блаженно замирал, подставив брюхо под когтистые руки. Потом выворачивался, спрыгивал на пол и начинал просительно заглядывать в глаза Мигаре. Та наклонялась, чтобы потрепать пса по ушам и холке, Шнурок тёрся боком о её ноги и, полностью счастливый, убегал к Эльрику, чтоб на те же пару минут улечься под его креслом.
Дольше чем на две минуты покоя его не хватало. Таксы и в обычных условиях собаки не самые ленивые, а уж когда события провоцируют на то, чтобы развить буйную деятельность, достойнее таксы на провокацию способны ответить только терьеры.
Шнурок сочетал в себе качества обеих пород. В иные моменты казалось, что в комнате не одна, а три собаки, ластящиеся одновременно ко всем троим шефанго.
Время от времени Шнурок рычал на Ворона, но тот, завороженный блестящими украшениями Мигары, замер на подлокотнике её кресла, полностью игнорируя собачьи угрозы.
— Если я снова недосчитаюсь перстней, — предупредила шефанго, — я знаю, где тебя найти.
Ворон отмер. Курлыкнул и негодующе отвернулся.
— Он как-то сумел прокрасться в портал, — сказала Мигара Эльрику. — Заявился к Эйдуру и обокрал его мастерскую.
— Он всегда так делает.
— Но в этот раз он всё перепрятал. В старом тайнике ничего нет.
— Набах8, — отчётливо произнёс Ворон.
— Это кража, — возразила Мигара.
— Набах!
— Добыча — это то, что взято силой. А ты крадёшь.
— Верни, — велел Эльрик. — Потом мы сходим к Эйдуру, и он тебе что-нибудь подарит. Если будешь хорошо себя вести. А если не будешь, я тебя сам ограблю.
— Норт пэнар9, — каркнул Ворон. И перелетел на спинку кресла Эльрика.
— Забыл, где тайник? — умилилась Мигара. — Птичка, ты же не можешь похвастаться Эльрику, пока он тут, значит, придёшь хвастаться ко мне.
— Норт10!
— У него теперь есть кому хвастаться, — объяснил Эльрик. — Тому, кто точно его не выдаст.
Хортах в разговоре не участвовал, но первым сообразил, о ком речь. Он повернулся к Зверю. Мигара проследила направление взгляда.
Две пары пустых, лишённых выражения глаз…
Зверь поёжился. Он знал, где тайник Ворона. Ворон сам же и показал. Судя по содержимому, за четыре прошедших месяца украшений (не только перстней) недосчитались многие посетители клиники. Нормальные птицы не склонны к хвастовству, но откуда у Эльрика взяться нормальной птице, и Ворон хвалился добычей вдохновенно и искренне.
Что ж, если он и правда обнёс мастерскую Эйдура, это объясняло наличие в тайнике красивых блестящих вещиц непонятного назначения. Они были предназначены для украшения оружия. Самого Эйдура-Синну, сына Эльрика и Мигары, Зверь не знал — тот заглядывал в клинику в июне, но виделся только с Роджером. Зато изрядно озадачил Зверя, передав ему подарок — серебряный, дивной красоты футляр для кундарба. Тогда Ринальдо и обмолвился, что Эйдур — оружейник.
В июне тут побывали, кажется, все члены семьи, и все были отправлены восвояси. Зверь никого и не видел. Возможно, Мигара и Хортах были первыми ласточками новой череды визитов.
— Как вы полагаете, Вольф, — мягко поинтересовалась Мигара, — помочь вернуть украденное — это хорошо?
— Не дави, — хором сказали Эльрик и Хортах.
Друг на друга они даже не взглянули. Обычное дело для дэира — думать и говорить об одном и том же.
— Я и не давлю. — Мигара пожала плечами. — Но Сурух правит Холланго. Синна могла бы их познакомить. Вольф, вам интересно было бы встретиться с конунгом Холланго?
В конунгате Холланго делали болиды. Нет, не так. В конунгате Холланго находился единственный в этерунской системе завод по производству болидов. Конунг Холланго, соответственно, был монополистом в авиастроении. А на крыше главной башни его замка стоял МиГ-37. Слухов о нём ходило множество, но их достоверность не выдерживала даже поверхностных проверок, и Зверь с ума сходил от желания выяснить, как он туда попал и зачем там оставлен.
А сам Сурух-Резх, конунг Холланго, был рождён Синной-Эйдуром де Фокс.
Получалось, что сын Эльрика, Эйдур де Фокс, из мастерской которого Ворон украл детали, был ещё и Синной де Фокс, матерью конунга Холланго, который знал тайну МиГ-37 и мог её выдать при условии, что Зверь выдаст тайник Ворона.
Люди сходят от шефанго с ума. Теперь понятно почему.
— Не могу, — сказал Зверь. — Я обещал.
Мигара довольно хмыкнула. Хортах улыбнулся, сверкнув острыми треугольными зубами. Эльрик остался невозмутим — он знал, каким будет ответ, ему для этого и осаммэш не нужен.
И он точно знал, откуда взялся МиГ! Не мог не знать. В конце концов, это была его семья. И хотя формально Сурух де Холланго не имел отношения к де Фоксам, когда де Фоксов интересовали формальности? Мигара и Хортах даже на Зверя смотрели как-то… собственнически, а ведь он-то был вообще посторонним. Ну а Эльрик не сомневался в своём праве на него с первой встречи в Лонгви.
Зверь поклонился Мигаре:
— Госпожа де Шарни…
Кивнул Хортаху:
— Господин де Фош…
Зыркнул на Эльрика:
— Князь…
— Можешь не продолжать, — разрешил Эльрик.
Это хорошо, что можно не продолжать, потому что сказать при даме: «Да идите вы трое на хрен» Зверь не мог себе позволить, а ничего цензурного на язык не подворачивалось.
Нет, это не со зла. И Мигара и Хортах ему понравились. Это — от неожиданно сильного осознания своей причастности к чему-то… Пока неведомому, но огромному и куда более интересному, чем нелепая судьба жертвы, спасающей мир.
ГЛАВА 3
С музыкой слиться в порыве страсти,
Стать неотъемлемой малой частью
Нотных раскладов, и этой властью
Стать необъятнее и сильней.
Тим Скоренко
Он снова мог приносить пользу лично Эльрику. Это было хорошо. Стать одним из «людей де Фокса», а не какой-то непонятной, опасной тварью, прирученной из прихоти, тоже было хорошо. Зверь ждал. Приносил пользу. Оставался опасной тварью, голодной тварью, но уже хотя бы не непонятной, спасибо профессору Даргусу.
Испытательный полигон в Хараре возводился стахановскими темпами. Возвращение ли Эльрика тому причиной или какое-то особенное трудолюбие харарцев, но лесная нечисть, привыкшая кормиться исследователями, мгновенно куда-то рассосалась, свободная от эндемиков площадка под застройку так же мгновенно нашлась, а желающих участвовать в строительстве стало больше, чем нужно, раньше, чем открылись вакансии.
Это в джунглях-то. Куда семьдесят лет назад, пока Харар был пятёркой княжеств, а никаким не королевством, не рисковали сунуться даже самые оголтелые учёные. Преданность науке не оправдывала экспедиций со стопроцентной смертностью, а в случае харарских джунглей и смертность оказывалась сомнительной. Точно известно было лишь, что умершим там везло больше, чем исчезнувшим.
Многие исчезнувшие, кстати, как раз и нашлись при расчистке площадки. Сами пришли. Зверь тогда хотел на место будущего лагеря сходить, но профессор Даргус сказал, что незачем. Сказал, что быть научным консультантом в боевых рейдах ещё осточертеет, что ничего в этом нет хорошего и что лучше вообще не начинать. Всё вместе звучало очень интригующе, так же как и итоговое пожелание «хорошо учиться, чтобы не съели». Зверь, ошарашенный, спросил, что же его сможет съесть. Ну да, он опасался ходячих мертвецов, но, во-первых, нашедшиеся участники экспедиций были живыми, а во-вторых, упокоивать мёртвых он научился чуть ли не в первые несколько дней после знакомства с профессором. В его случае управление неупокоенными было, оказывается, не магией, а природной особенностью. Даргус же мрачно ответил, что съесть могут другие участники рейда. «Дикари и солдатня».
Даже интересно стало, за кого же он самого Зверя держит? Неужели и правда за врача-интерна? Казалось бы, тридцать лет службы в армии, да ещё в генеральской должности, оставили неизгладимый отпечаток на поведении и психике.
— Не говорите ерунды, юноша, — брюзгливо ответил Даргус на прямой вопрос. — Какой вы интерн, вам до докторской степени осталась пара формальностей.
Что ж, за интерна, стало быть, он Зверя не принимал. За военного тоже. Доктором пока не считал. Что оставалось? Ангел, что ли?
— Ну а кто ещё? На человека вам ещё учиться и учиться. Вот и учитесь. Чтобы не съели.
Чудесный старик! Странно, почему никто больше этого не понимает.
Не понимали. Даргуса уважали, боялись, ценили и — терпеть не могли. По последнему пункту у него с окружающими была полная взаимность, по первым трём чувства оставались безответными. Может, конечно, этим нелюбовь и объяснялась.
Ещё он был старым. Не только по возрасту. У демонов какой возраст? Они же не рождаются и не умирают, появляются вместе с миром и вместе с миром существуют. Если нормальные, а не как Зверь. Но Даргус и выглядел старым. Маленький лысый старик с носом-клювом и пронзительным немигающим взглядом водянистых глаз. Он здорово походил на грифа.
Зверь давно заметил, что люди в основном не находят грифов симпатичными. Но сам был лишён подобных предрассудков и проникся к профессору тёплыми чувствами с первых дней знакомства.
Даргус умел объяснять. Он очень хорошо умел объяснять. Умел учить.
Терпеть этого не мог, утверждал, что людей и нелюдей, способных управлять не-мертвыми и контактировать с инферналами, можно сосчитать по пальцам одной руки, и все они уже работают на кафедре, но его лекции по общему курсу не-мёртвых состояний считались лучшими не только на Этеру, но и во всем Сиенуре. Семинары тоже были бы лучшими, но профессор их не проводил.
«Бездарности рот раскрыть боятся, а идиоты болтают чушь. Никакого толку нет».
Вместо семинарских занятий он раздавал темы для письменных работ. Бездарности, таким образом, писали чушь наравне с идиотами, укрепляя Даргуса в нелестном мнении о человечестве в целом и студентах Удентальского университета в частности.
Зверя он, естественно, тоже считал недоумком, но хотя бы не бездарностью. В заслугу последнее, правда, не ставил. Даже наоборот. Утверждал, что незнание собственной природы, неспособность даже на самом примитивном уровне пользоваться элементарными навыками хуже любой бездарности. Всё равно что лакать из чашки, вместо того чтобы взять её руками и поднести ко рту. И учил. Терпеливо и последовательно. Как пользоваться руками, как держать чашку, как из неё пить. Как наливать в неё воду.
Цветовую модель инфернального излучения с прозеленью посмертных даров Даргус забраковал с невыразимым высокомерием. Не будь он так похож на грифа, высокомерие показалось бы брезгливостью, но представить себе брезгливого грифа Зверь не смог. На такое ни у кого бы воображения не хватило.
— Чёрный — это отсутствие любого цвета, — профессор ткнул в модель сухим длинным пальцем, — даже вы должны это знать. Даже здешним профессорам это известно. Вы, юноша, утверждаете, что видите цвет. Ваш мозг вроде бы устроен небезнадёжно, так подумайте, можно ли увидеть то, чего нет?
— Только вообразить можно, — признал Зверь.
— В данном случае воображение неуместно. Вы могли бы ограничиться цифровыми значениями, понятными людям, но не создающими у них иллюзию того, что они имеют дело с магией. Забудьте о том, что излучение имеет цвет, оно не имеет цвета. О цифрах пока тоже забудьте. Очистите свой мозг, это не сложно, не так уж он у вас загружен. И проанализируйте излучение прорыва ещё раз. Столько раз, сколько понадобится, чтобы понять, о чём я говорю.
Это заняло время. Несколько часов. Несколько тысяч метрономов в разных видах и ракурсах, вплоть до анимированных, издающих при покачивании сухие костяные щелчки.
Излучение нельзя было увидеть. Оно не имело цвета. Оно… звучало?
Музыка?
Дело было глубокой ночью, но ждать до утра казалось невыносимым. Необходимо было прямо сейчас, сию секунду выяснить, проверить, убедиться в своей правоте. А потом понять, как такое вообще может быть. Какая ещё музыка? В природе нет ничего музыкального. Есть лишь шумы, звуки той или иной степени хаотичности. За музыкой же всегда стоит разум.
Он связался с Даргусом, не думая о том, что будить злых грифов — последнее, что стоит делать, если дорожишь нервами и рассудком. А профессор сразу ответил на вызов.
— Это музыка, — сказал Зверь.
— Жду вас через десять минут на кафедре, — буркнул Даргус, — продолжим занятия.
Инфернология, занимаясь изучением именно инферналов, тем не менее объясняла разницу между всеми демоническими сущностями. Инферналами назывались существа демонической природы, не способные обитать в тварном мире без специальных усилий, не умеющие материализоваться, вынужденные воплощаться в чужие тела. Демонами же назывались те боги, которые не выполняли никакой божественной работы.
Услышав об этом впервые, Зверь был… удивлен. Да нет, какое там? Он был потрясён и абсолютно не готов принять такую классификацию. Потому что она относила к богам и его самого и профессора Даргуса. Получалось, что вся разница между ними и, например, Дарнием, богом медицины, заключалась лишь в том, что Дарний работал, а они бездельничали.
На это заявление, помнится, профессор смерил его взглядом, нелестным даже для умственно отсталой креветки, и объяснил, что и работа, и даже обучение на кафедре инфернологии — слишком сложная задача для разных там покровителей чего бы то ни было, поэтому ещё вопрос, кто бездельничает, а кто занимается нужным и полезным делом.
Итак, демоны были богами. Демоны отличались от инферналов. Демоны и инферналы отличались от людей и духов. Но и инферналы, и демоны, и человеческие души были схожи в одном — самом важном — их нельзя было увидеть. Они не были цветом. Они были музыкой.
Странно было слышать от профессора Даргуса, желчного, старого, лишённого даже зачатков поэтичности, объяснения, что музыка является их сутью, как суть духов — идеи, которые они воплощают, а суть людей — души, способные воспринять и принять любую идею. Демоны и инферналы тоже были идеями, явлениями, мыслями и событиями, но… рукотворными?
— Можно сказать и так. — Даргус не одобрил определение, однако признал его правомочность. — Созданы раз и навсегда. Никаких изменений, никакой эволюции, никаких мутаций. Мы меняемся, развиваемся или деградируем только лично. Каждый сам по себе. У демонов и инферналов не может быть потомства, которое унаследует изменения, поскольку существа нашей природы не рождаются, они появляются, когда возникает необходимость, и не нуждаются в родителях.
Вообще-то нуждаются. По крайней мере в первые десять лет жизни. Но это, наверное, изъян сродни неумению пить из чашки. Не бывает у демонов никаких «первых лет», демоны — продукт готовый, способный с момента творения действовать с максимальной эффективностью сначала в пределах своего функционала, а дальше — как пойдёт. Музыка может быть бесконечно разнообразной.
Мысли об этом тоже были неприятно близки к однажды сделанному выводу о собственном предназначении. Эльрик с выводом не согласился, и Зверь ему верил, хоть эта вера и потребовала изменить… пищевые привычки? В общем, Эльрик был прав: никто не живёт только для того, чтобы умереть. Но это правило относится к людям. А у демонов есть задача.
Есть, правда, и развитие. Перемены. Новые сочетания нот.
Всегда неслучайные, в отличие от человеческих судеб.
Даргус не знал о Звере ничего кроме того, что тот пришёл с Эльриком. Насчёт этого он высказался в том смысле, что ангелов-хранителей не бывает, а те, что есть, очевидно, весьма неразборчивы, а в остальном прошлым своего ученика не интересовался, вопросов не задавал, о происхождении не спрашивал.
Понятно почему. Потому что происхождения не бывает. Никаких родителей, никаких семей, никакого, кстати, семейного долга. Очень удобно.
Даргус не знал и не спрашивал. Но сейчас смерил Зверя пронзительным, холодным взглядом и вдруг произнес:
— Знать людей — совсем не то же самое, что жить как человек. А жить как человек — не то же самое, что быть человеком. Я не знаю, как случилось, что вы явились на свет, не осознавая себя и свою природу, не знаю, как складывалась ваша жизнь и почему вы считали себя человеком, а не ангелом, но этот опыт уникален и недостижим ни для кого из нас. У вас, господин фон Рауб, есть шанс стать человеком по-настоящему.
Вроде бы Даргус учил его обратному, учил быть ангелом, не-человеком, вообще нетварным существом. И Зверь чуть было не спросил, как одно сочетается с другим. Но понял, о чём речь, прежде чем задал вопрос.
Быть человеком в понимании профессора не означало иметь человеческую природу. Быть человеком означало иметь человеческую душу.
Профессор Даргус идеализировал людей. Он же ни черта о них не знал, хоть и жил рядом с тех самых пор, как в Сиенуре появились первобытные племена.
— Я их ел, — сказал Зверь. — Максимум, что у меня получится — это стать каннибалом.
— Сейчас вы знаете, что это нелепый, неэффективный и неприемлемый способ добывать пропитание. Ни в каком пропитании мы не нуждаемся.
— Знаю.
Он знал. И уже умел использовать посмертные дары, не находясь в непосредственной близости от умирающего, тем более не убивая самостоятельно. Они были повсюду, смерть и жизнь пребывали в динамическом равновесии, и даже если бы Зверю по-прежнему требовалась еда, он не остался бы голодным. Но ему больше не нужно было есть. «Ex nihilo nihil fit» перестало быть законом. Рассуждения Лукреция о природе вещей, верные для тварных существ, не распространялись на нетварных. Посмертные дары нужны были, чтобы поддерживать материальную форму, лечить, защищаться от смертельных повреждений, но не для того, чтобы просто быть.
Он понимал, как это работает, профессор Даргус объяснил и, объясняя, перевернул всю сложившуюся систему представлений о законах мироздания. Понять получилось. Принять — пока нет. Зверь всегда думал, что мыслит рационально, а оказалось, что его рациональность ограничена жёсткими рамками. Досадное открытие. Разочаровывающее.
— Я всё равно хочу убивать, — признался он неожиданно для самого себя.
Говорить о таком можно было с Эльриком, только с ним, ни с кем больше. Остальные, даже Ринальдо, слишком… люди? Нет. Не в том дело. Слишком не-шефанго, чтобы поверить, что желание убивать — плохая привычка, а не пугающая, противоестественная потребность. Зверь сам думал, что это пугающе. Но до знакомства с профессором Даргусом не находил в жажде убийства ничего противоестественного. Он, в конце концов, с четырнадцати лет только тем и жил, что убивал. Первый хозяин объяснил ему, что он не человек, а значит, ему позволено то, что не позволено людям. До тех пор, пока люди не найдут способ убить его самого.
Оказалось, что дело вовсе не в его природе. Дело в его непонимании своей природы. В незнании, в слабости, в неумении быть собой. В неспособности — это было хуже всего — использовать себя с полной отдачей.
Даргус в результате стал последним, кому стоило бы признаваться в желании убивать. И кто, спрашивается, дёрнул за язык?
Маска грифа-мизантропа на мгновение спала. Профессор удивлённо приподнял брови. Тут же, однако, привычно нахмурился и фыркнул:
— Вы последние полгода служите живым щитом для своих пациентов. Музыка, сводившая их с ума, им больше не слышна, зато вы слышите её за всех. Чему же тут удивляться, если вы постоянно пребываете на грани безумия? Когда начнут работать ваши устройства для аккумулирования некроэнергии, влияние уменьшится. Но полностью не исчезнет.
Не исчезнет, конечно. Некроэнергия, посмертные дары — лишь часть инферального излучения. Основная часть. А музыка, о которой говорит профессор, — всего лишь носитель, способ доставки посмертных даров из Ифэренн в тварный мир, но она слышна, и, выходит, что как раз она-то и проедает мозги.
— Их самих это не радует, — сказал Даргус. — То, что вы называете посмертными дарами, в Ифэренн — основной ресурс. Самая ходовая… м-м… валюта. Источник энергии. Средство обмена. На них построена экономика и тварных, и нетварных созданий. Прорывы, подобные тем, что возникают в нашем мире, вредят обитателям Ифэренн меньше, чем нам, но никого не радует, когда… — Он неопределённо пошевелил пальцами, подыскивая подходящее сравнение.
— Когда деньги вылетают в трубу, — подсказал Зверь.
Он собирался сделать так, чтобы прорыв не закрывался. Именно это, а не создание аккумуляторов для посмертных даров, было основной задачей. Интересно, когда в Ифэренн это поймут, кого там сочтут главным врагом, его или Эльрика, на территории королевства которого окажется источник новой энергии? Любой расклад сулит неприятности, потому что проблемы Эльрика Зверь уже привык воспринимать как свои. Иначе и быть не могло.
— О нём можете не беспокоиться, — буркнул Даргус, и на сей раз его неприязнь отнюдь не была маской, — ваш… покровитель — первый враг всего живого в любом из миров. И мёртвого, кстати, тоже. Смерти ему желают все, но от него не избавиться.
Это от Меча не избавиться. Да и то не факт. Можно же убить одновременно все воплощения. Как-нибудь так постараться и в четыре руки… в смысле в два меча… Санкрист и Светлая Ярость вместе… Маловероятно, но теоретически возможно. Хорошо, что у Санкриста сейчас нет хозяина, вполне достаточно того, что хозяин Светлой Ярости ненавидит Эльрика лютой ненавистью. И доказал, что этот конкретный Эльрик отнюдь не неуязвим.
Говорить об этом профессору Зверь, понятно, не стал. Даргус знал о том, что Эльрик — это Звёздный, все демоны, наверное, об этом знали и все инферналы, но остальное — то, что касалось личных счетов Хеледнара к Эльрику, ставших личными счетами Светлой Ярости, — должно было остаться между Хеледнаром и Эльриком.
— Ну а что касается вас и остальных учёных, работающих над вашим проектом, то для того мы с вами и нужны, чтобы инфернальный прорыв не превратился в инфернальное вторжение, если обитатели Ифэренн попытаются остановить работу энергоперерабатывающей установки и закрыть прорыв.
— Мы с вами? Вдвоём? — Зверь сам не понял, удивился он или пришёл в восторг.
— При поддержке вашего громилы, я полагаю, — уточнил Даргус сухо.
Определённо, когда он говорил об Эльрике, он испытывал неприязнь. Настоящую, не напускную. Что они когда не поделили, интересно? И у кого это лучше выяснить?
Вопрос, нужно ли выяснять, даже не стоял. Надо знать, почему два существа, одного из которых ты любишь, а ко второму испытываешь самую глубокую симпатию, терпеть друг друга не могут. Эльрик ведь тоже о профессоре отзывался не лучшим образом.
Эльрик, впрочем, не был исключением. Даргуса не любили все, кроме ректора университета. Внешность обманчива, и профессор своей пользовался, чтобы усугублять неприязнь. Ему так было проще. Прекрасный повод не общаться ни с кем, кроме сотрудников собственной кафедры и опять же ректора.
Втроём, значит. Против всех демонов и духов Ифэренн. Ну а что, нормальный расклад.
— Может, как-нибудь обойдётся, — пробормотал Зверь.
— Даже если нет, вас ведь это не остановит.
Что правда, то правда.
Он и подумать не мог, что остановит его не угроза вторжения из Ифэренн, а сам профессор. Или, точнее… нет, всё-таки Ифэренн. Зверь оказался переведён из практиков в теоретики стремительно — мгновенно — и непоправимо.
Безвыходно.
После первого же появления в строящемся научном лагере.
Когда начался монтаж стабилизатора прорыва и трансформатора посмертных даров, прошедших испытания в Удентальском университете, они с Даргусом, естественно, отправились в Харар. Проследить за сборкой и поприсутствовать при запуске. Дело-то важное. На самотёк пускать нельзя.
Туда все явились. И учёные, и инженеры, и десяток хиртазов Эльрика, и ещё какие-то люди и эльфы, то ли маги, то ли нет. Последних окружала многоцветная аура, нехарактерная ни для кого из виденных Зверем магов (у тех ауры были разных оттенков одного цвета), и отличало наличие оружия. Холодного и огнестрельного, то есть энергетического.
— Братство, — ответил Даргус на невысказанный вопрос. — Охраняют полигон и лагерь. Специалисты по уничтожению опасной нечисти и неупокоенных.
Джунгли Харара изобиловали и тем и другим. Но о специальном подразделении, предназначенном для борьбы с нечистой силой, Зверь раньше не слышал.
— Даже странно, — скептически прокомментировал профессор, — вроде бы вы должны знать всех де Фоксов, сколько их есть в природе. Тем более что без них ни одна большая затея не обходится. Братством командует племянник вашего любимого короля. Удивительное совпадение.
Сын Ринальдо? Теодор де Фокс. Зверь слышал о нём — кто же не слышал? Эльрик рассказывал, что племянник — признанный авторитет в области педагогики, автор учебников, по которым с незапамятных времён учителя учатся учить. В миру же Теодор де Фокс был известен как кинозвезда и лучший режиссёр трюковых боевиков во всем освоенном пространстве.
Педагог. Кинозвезда. Режиссёр. Шоумен, как сказали бы на Земле. Не спецназовец, тем более не командир спецназа.
Зверь присмотрелся к бойцам, выискивая среди них примелькавшееся в сети лицо, и без труда различил стальной проблеск в ауре коренастого весёлого брюнета.
Ещё один Мечник. В видеозаписях его сходство с Ринальдо было не так заметно, а вживую бросалось в глаза. Только Ринальдо — худощавый и жилистый, а Теодор сбит крепко и плотно. Серьёзная мускулатура на хорошем костяке. Такому с виду и мечи-то не нужны, кулаков достаточно.
Бойцы Братства не выказывали ни малейшей тревоги или напряжения, будто выехали на «Зарницу» порезвиться с оружием на природе. Они уже сделали свою работу и сейчас нужны были лишь на случай каких-нибудь осложнений. Маловероятных. Проблемы, если и возникнут, то с обитателями Ифэренн — с тем, что может оттуда, с той стороны, обратить внимание на происходящее, правильно понять и попытаться остановить процесс стабилизации прорыва, пока он не стал необратимым.
