Джин в наследство

Людмила Райкова
Джин в наследство

Глава 1

Через лесной коридор с каждым шагом навстречу Мане приближалось и увеличивалось зеркало воды. Она шла не спеша, после операции она вообще жила с оглядкой. Идея ежедневного плавания принадлежала мужу, но погода долго не устанавливалась, вода которую они проверяли каждый день, казалась холодной. Ждать она больше не могла и утром пока Глеб по обыкновению спал, тихонечко вышла из дома, и несмотря ни на что твердо решила открыть купальный сезон.

Она так решительно двигалась к намеченной цели, что даже не заметила, что на пляже не одна. Бросив на лужайку сумку с полотенцем и уже задрав на голову платье, Маня услышала голос:

– Здравствуйте!

Она так и замерла с подолом на голове. Хорошо, что еще дома надела купальник, а само по себе раздевание на берегу вполне нормальный поступок.

– Доброе утро. – Ответила из-под подола Маня, торопясь сдернуть платье она запуталась в нем. Балахин из марлёвки был слишком тонкой структуры, чтобы поступать с ним резко. Маня барахталась как муха в паутине, наконец ей открылась первая часть обзора – нижняя. Это оказались две женские ножки в розовых тапочках со стразами. Из них высовывались пальцы с бардовыми ногтями. Глядя на два больших пальца Маня представила свои аккуратно постриженные, но без педикюра и покраснела.

Чья-то рука оказалась на ее спине, маня похолодела и замерла. Она мигом представила себя эдакой бабушкой – бабочкой, которую сейчас наденут на булавку. Но укола не последовало, рука мягко расправила подол платья и бережно перекинула его через Манину голову.

Почти вплотную стояла женщина и с интересом рассматривала Маню. Карие глаза светились под низкой каштановой челкой. Сплошной купальник в алых маках не скрывал валики на талии незнакомки. Но подведенные глаза, свежий маникюр, который Маня заметила, когда поправила на лбу солнечные очки, скрывали недостаток талии. На пальцах сверкнули камни от массивных колец. Камни в серёжках светились на солнце так что казалось в середине перекатываются и при каждом движении вскипают крупные капли крови. В стеклах солнечных очков отражалась растрепанная Манина голова, и она вдруг без шляпы очков и маникюра вдруг почувствовала себя голой и беззащитной.

– Как водичка? – Наконец нашла в себе силы продолжить светскую беседу Маня. Женщина с виду была безобидной и даже приветливой, но Маня почему-то считала, что в этот ранний час будет на пляже одна. Чтобы без лишних свидетелей повизгивая и сжимаясь от холода в комок, решительно окунуться и проплыть хотя бы десять метров.

– Пока не осмелились.

«Осмелились?» Значит женщина в кровавых сережках здесь не одна, Маня повертела головой и увидела у себя за спиной мужчину ярко выраженной восточной внешности. Он спокойно разглядывал Маню и ничего не сказал, просто приветственно кивнул.

Пара в купальных костюмах на пляже явление обычное, но Мане почему-то стало страшно. Она понимающе кивнула, и обогнув кавказца решительно направилась к воде. Иголки холода мигом охватили ступни, и с каждым шагом коварно поднимались выше. Поддерживать себя визгами и охами на глазах незнакомцев Маня не стала, она мужественно шагала дальше, и когда вода достигла талии, развернулась, отметила что пара все еще смотрит на нее, плюхнулась в воду спиной и тут же поняла – вода совсем не холодная. Нырять она конечно не решится, но поплавает вдоль берега, чтобы в любом месте можно было коснуться ступнями дна.

Минут через 10 она уже куталась в полотенце, и гордилась собой так, будто выиграла олимпийскую медаль по плаванию. Пара стояла под мощными березами у края лесной тропинки, по которой Маня пришла сюда и по ней же должна была уходить с пляжа. Как она их не заметила? А что, если они в засаде – узнали, где скрываются свидетели, вычислили их с Глебом. А теперь под благовидным предлогом постараются познакомиться и попасть на их конспиративную квартиру. Маня старалась не смотреть в их сторону, обернувшись полотенцем сдирала с себя мокрый купальник и пыталась придумать как лучше уйти от слежки. Уже в платье она достала айфон, изобразила звонок и громко произнесла в трубку:

– Можешь не спешить – я уже искупалась. У шестого дома? Через три минуты буду там!

По мнению Мани выдуманный собеседник, который поджидает Маню в двух минутах пути, сломает коварные планы парочки… Те рассматривали ее в упор, и наконец спросили:

– Ну как вода?

– Кажется я согрела ее своим ужасом.

Мужчина и женщина хором рассмеялась, Маня прикурила сигарету, пара тоже чиркнула зажигалками и приблизилась к ней.

– Вы здесь живете?

Маня кивнула.

– Я отца ищу, вот и решили с первым пляжным днем обосноваться здесь и поспрашивать старожилов.

– Если он живет здесь, – быстро найдется. – Маня не поверила ни единому слову, но решила включиться в игру. – Гарнизон маленький все друг друга знают. Правда некоторые приехали недавно и снимают тут пустующие квартиры. Но на лавочках у каждого подъезда в хорошую погоду собираются пенсионеры. – Она говорила и маршировала к тропинке.

Маня постоянно видела в соседнем дворе компанию из пяти бабулек, которые отчаянно резались в карты. Они-то точно старожилы, но на пляж не ходят. На ходу она поделилась своими наблюдениями и посоветовала навестить эту компанию.

Женщина вздохнула:

– Пробовала, услышат фамилию и замолкают. Инспектор жилищной конторы приезжая.

– Найдется. – Подбодрила их Маня и перекинула пляжную сумку на другое плечо.

По дороге домой она уже почти сняла подозрение с пары и размышляла, может быть люди, как и они неожиданно вернулись в Россию и теперь пытаются восстановить утраченные связи. Они с Глебом тоже пытались, но пока получается не очень. Друзья и родные за 16 лет успели пройти солидную часть своего жизненного пути, и сильно изменились. Человек слаб, держится на плаву только в составе стаи. У кого-то это семья с детьми и внуками, у кого-то трудовой коллектив. У Мани – Глеб. И сейчас на родине, они как потерявшиеся в лесу дети и уже ровно год старательно изучают новые правила дружбы, общения и даже организации быта. В магазинах ассортимент продуктов Мане казался незнакомым, она постоянно путалась в ценах. Переводя рубли на евро, изумлялась трехзначным цифрам и училась вводить в память телефона новые контакты. Она постоянно пугалась, и чувствовала себя неуверенно, как только что на берегу. Переезд в гарнизон слегка ослабил напряжение, но не до конца. Ничего удивительного – за 16 лет, в Москве все поменялось, новые дороги, развязки и сами люди. Маня пообщалась со своей бывшей сотрудницей, по ватсапу, они повспоминали редакцию, общих знакомых, акционерный конфликт в Торговке. Но на встречу Маня не решилась – голосом милейшей Люси Славской говорила совершенно незнакомая ей женщина. А сейчас вообще полный караул на фоне войны с Украиной, люди кинулись вешать друг на друга ярлыки: свой-чужой.

Маня с Глебом чужие и свои одновременно, их здесь определили, как первых беженцев из Латвии. Сосед по лестничной площадке, который еще два дня назад помогал Глебу затаскивать в квартиру кухонный стол, вчера устроил под дверью митинг протеста. Пьяный Валера «Мигарь» требовал определить свою позицию немедленно! Надо вводить войска в Ригу или не надо!

– Я летчик, пенсионер, Прибалтику пора проучить, сам полечу первым же рейсом! Ни на минуту не задумаюсь. А проучить ее давно надо!

Валера «Мигарь» не одинок, на фоне шторма мировых событий по стране и миру распространяется пугающий холод, порывы этого ветра уже проникли и в скромные квартиры отставных летчиков, и в роскошные особняки нуворишей. Здесь в гарнизоне олигархов не наблюдалось, и даже казалось, что война, это где-то там, в другой вселенной. Что касается окрысившегося на страну Запада, так обитателям городка этот самый Запад по барабану. Ан нет! В апреле здесь похоронили первого героя войны, сын одноклассника Глеба пошел добровольцем и подорвался на мине под Волновахой. Одноклассники героя, родственники, соседи оплакивали Димку Гурова, вслух вспоминали каким он парнем был, а про себя думали – война не может быть далеко, и двух месяцев не прошло, а долетел ее осколок и в этот военный городок. Тяжело ранил мать парня – Алену Гурову, лето, а она ходит в черном платке на голове и все время кутается в кофту.

Маня миновала двор жилого дома номер четыре и успокоилась – женщина с кровами серьгами и кавказец за ней не следили.

Следователь Чуров, навестив в городке Маню с Глебом, советовал:

– Место спокойное, если сами высовываться не станете, никто вас не найдет. До суда никаких визитов к друзьям и родным. Куда вы там по легенде улетели?

– В Марсель. – Со вздохом подсказала Маня.

– Да уж, выпендрились. – Укорил Чуров. – Ваших доходов и на месяц жизни в Марселе не хватит. А вы уже на год там застряли.

Чуров окинул взглядом покосившуюся крышу бывшего гарнизонного универмага и хмыкнул: «Марсель, говорите. Ну-ну». Потом предостерег от новых знакомств, и неоправданных выездов из гарнизона. Запретил заполнять под своими именами любые бумаги. Прятаться осталось недолго – суд скоро, уже осенью.

Маня добросовестно пряталась от родных и знакомых, шугалась от незнакомцев и старательно восстанавливалась после перенесенной операции. Знакомых с озера можно забыть.

А вот маникюр с педикюром нужно сделать немедленно, в парикмахерской не засветишься, там паспорта никто никогда не спрашивал.

Маня присела на качели под старой яблоней и достала телефон, чтобы подобрать салон красоты неподалеку, и записаться на процедуры. Случайно нажала на Дзен, а там без комментариев показывали разрушенный жилой дом. Город уже контролировали русские и все равно долетел какой-то заморский снаряд, прошил все шесть этажей и рванул в подвале. На снимке она рассмотрела висящие на живой нитке балконы, и груду обломков вокруг и в середине дома. Утешает одно – многие с началом боевых действий успели выехать из города. Но в каждой квартире этого дома хранилась история семьи, мебель и бытовая техника, подушки одеяла. Теперь людям придется начинать с нуля. Маня с Глебом дважды так начинали. Удовольствие еще то!

На нулевой старт сегодня обрекают миллионы жителей Украины. И все во имя аферы узкой группы политиков, объявивших себя хозяевами мира. А мир за пределами границ России молчит о бомбежках нацистами мирных городов, западный обыватель не знает реальной картины и злится на Путина.

Вон Витас опять прислал свои обвинения Глебу. За убитых азовцев, взорванный тоннель, и вообще за все муж должен ответить не только потому что он русский так еще и подозрительно свинтил из Латвии перед войной. Витас был уверен – Глеб воюет. Муж спорить давно перестал, прослушал звуковой файл, вздохнул и чуть слышно произнес: «Два мира – два Шапира».

Хотя они, Маня с Глебом, волей судьбы попали в какой-то третий почти сюр реальный мир. Здесь в городке он был особым. Люди жили не спешно, разновозрастная ребятня большими стаями носилась по городку. Идешь мимо их компании и слышишь:

– Здравствуйте, здравствуйте.

Здесь все здоровались и даже малыши трех лет отроду, они уже гуляли по городку без взрослых и могли в любой момент вынырнуть из высокой травы и оказаться под ногами. Маня шла к цели и раскланивалась на каждое приветствие, наконец она добралась до детской площадки. Там ухватилась руками за перекладину, вытянулась на металлической лестнице так, чтобы почувствовать себя туго натянутым канатом. «7, 8» – считала она про себя. Сегодня следовало провисеть 15 секунд. Но на девятой она услышала очередное «Здравствуйте». С обратной стороны трубы несмотря на жару, в высоких ботинках и куртке стоял бородатый мужик и смотрел ей прямо в глаза.

– Здравствуйте! – Ответила она и отцепившись от трубы решительно произнесла: – Сигарет нет!

– До свидания! – Вздохнул местный бомж и поковылял за кусты.

У Мани сигареты лежали в сумочке, пару раз она выдавала их бедолаге. Но сейчас решила пресечь эту практику. Так получилось, что в один и тот же день она отломила кусок колбасы бродячей собаке и угостила сигаретой бородатого. Пес размером с овчарку буквально караулил Маню на каждом повороте, забегал вперед, бил лапой по всему, что она держала в руках, тыкался носом в спину. Не всегда у Мани было с собой лакомство для пса, зато пес вырастал перед ней всегда. Понадобился целый месяц, чтобы хвостатый понял – колбасы не будет и перестал гоняться за ней. Бомжа отучить от дармовых сигарет оказалось куда сложнее.

Этот спившийся и овдовевший летчик, один такой на весь гарнизон. Он получает пенсию и пропивает ее за три дня, остальные 27 дней курит и питается из милостыни. Об этом Мане поведала соседка, и предупредила – если станет помогать бедолаге деньгами сигаретами или продуктами, то очень скоро он будет сидеть под дверью квартиры и придется решать стоит ли лишний раз высовываться за дверь. Без дани перешагнуть порог, не получиться.

Мир меняется со дня его сотворения господом, и каждое новое поколение становится немножко другим. Люди в подростковом возрасте приобретают основные социальные инстинкты, которым будут следовать до конца жизни. У Мани в школе, на уроках литературы они несколько часов подряд обсуждали образ Обломова, пытаясь разобраться почему его следует отнести к категории «лишние люди». А на стыке социализма и капитализма лишних людей в России оказалось чуть ли не 80 процентов. Их увольняли с работы, отправляя на улицы торговать чем попало, кормили пенициллиновыми ножками Буша и опаивали спиртом рояль. Так их хотели приспособить к нуждам новоявленных капиталистов. Но это многочисленное племя так называемых «совков» было недурно образованно.

Вчера выбрасывая мусор Маня нашла стопку перевязанных веревкой книг. Маня просмотрела – литература в основном техническая. И здесь же общая тетрадь в дерматиновой обложке. На клетчатых страницах аккуратным почерком написаны формулы, нарисованы графики. Сейчас мало кто пишет от руки, и Маня с двумя книгами по вертолетам прихватила и тетрадку. Муж полистал, нашел фамилию автора записей убедился, что не знаком с ним и подвел итог:

– Джинсов тогда конечно не было, но учили нас хорошо. Между прочем, именно по разработкам советских инженеров сегодня создали и Сармат, и Авангард, и Циркон.

Маня подумала, создавали одни, а миллионерами стали другие. Осколки этих людей, увлеченных наукой и изобретательством, разлетелись и затерялись. А гарнизон, как остров забытый во времени, вместе с людьми, которые росли и приобретали свои социальные инстинкты в условиях равенства братства и справедливости. Ну не везде и не всегда – будем честными. Но они верили, что так должно быть. Этих людей воспитывали на принципах социализма – от каждого по способностям каждому по труду. И здесь в гарнизоне такой народ чудом выжил. Его каким-то образом обошли потрясения на заре первоначального наворовывания капитала. Устоял гарнизонный народ даже тогда, когда на всех россиян новые власти вместе с их заморскими кураторами напяливали смирительную рубашку. И что странно – почти везде удалось, а здесь не очень.

Теперь, курс поменялся – народ надо вернуть обратно в патриотизм и героизм. И что интересно, стараниями пропагандистов это тоже неплохо удается. Народ в стране посмеивается над европоликами, искренне ненавидит обитателей Банковской в Киеве, радуется, когда сообщают о ликвидации целых бригад и батальонов нациков. В 90-ые у россиян отобрали прошлое, а теперь нарисовали цель, эдакую мишень, пуляя в которую можно отомстить за потерянное, и мечтать о будущем, правда, пока в формате личных желаний. Но пятидесятилетнего лётчика-бомжа, на образование которого в СССР потратили немало средств, вычеркнуть из списка лишних людей и вернуть хоть куда-нибудь в созидательную жизнь уже не получиться.

Волей судьбы Маня с Глебом, попали сюда, чтобы зализывать свои раны, спрятаться от невзгод, набраться сил и жить дальше. Их приняли с сочувствием и те, кто помнил родителей Глеба, даже взяли под свое крыло. Считали – по ту сторону кордона своя мишень, там русских объявили лишними. Их капитал пригодится, а сами особи ни к чему. Там нарисованы свои мишени, а стрелы ненависти стараниями пропагандистов нацелены как в Россию целиком, так и в каждого ее гражданина в отдельности. Через прицел на восток смотрят не только политики, но и целые полчища одурманенных граждан. Уж Маня знает, через день да каждый день она разговаривает со своими подружками и знакомыми. Они не поверили, что, восстановив страховой полис, Мане сделали сложную операцию абсолютно бесплатно. Удивились, что украинских беженцев не ссылают в Сибирь, а разместив во временном жилье всем миром помогают им и одеждой, и питанием. Навыки коллективизма злобные власти девяностых не смогли разрушить до конца. Маня с Глебом смотрели репортаж из Лисичанска, где прямо на улице в большущей кастрюле, женщины варили гороховый суп на весь подъезд. В квартирах нет ни газа, ни воды, до поваров доносятся раскаты боя, а они знай себе помешивают суп и радуются жизни. Этот самый коллективизм помог и Мане с Глебом обустроиться, едва соседи услышали фамилию Глеба, как вспомнили его родителей. В гарнизоне, в свое время, отец был, влиятельным, авторитетным и чрезвычайно уважаемым человеком.

– Так ты Глебка Прокшин? – а что бородатый такой? – С интересом рассматривала Маниного мужа грузная женщина. – Опираясь на клюку, она протянула руку и коснулась ежика на голове Глеба. – В юности твой муж был костматым – Обратилась она к Мане, – а теперь бородатый и седой. Но глаза те же хитрющие-е-е. Я вам пару кастрюль приготовила и занавески. Знаю, что сняли вы пустую квартиру. Ничего, поможем.

И помогли, весть о латышах-беженцах разнеслась по старожилам гарнизона мгновенно. И скоро прибывшие в городок с одним чемоданом летних вещей Маня и Глеб получили в дар два стула, стол и 4 тарелки.

Соседка снизу на улицу давно не выходит – после смерти мужа отказали ноги. Алла Викторовна подкараулила Прокшиных у двери, а заманила к себе. Они с Прокшиными вместе служили и здесь и в Сирии, крепко дружили.

– И вы мне не чужие. – Заключила она и выдала им три цветочных горшка стопку вафельных полотенец и еще одну занавеску. Алла Викторовна велела называть ее Алей. Каждый вечер по ватсапу присылала пожелания «Спокойной ночи», и подписывала «Целую Аля». Через три часа Маня с Глебом повезут Алю к стоматологу.

Маня поднималась по лестнице с пучком срезанной осоки для Алиных котов. Она положит пучок на тумбочку у двери, туда откуда прихватила перед озером пакет с мусором. Беспокоить звонком Алю не станет ей тяжело добираться до двери, чтобы открыть ее. Было еще одно обстоятельство – Аля любит поболтать, и чего греха таить, посплетничать. В памяти Мани осели уже пять историй об адюльтерах местного значения. И что интересно, Аля постоянно оправдывала неверных мужчин и с яростью осуждала изменниц- женщин, которые настолько глупы, что не понимают какой незаслуженно щедрый подарок вручила дурехе судьба в виде мужа-летчика. Маня попыталась вступиться за слабый пол. У нее самой в истории уже четвертый брак. Но так спокойно и защищенно, как сейчас, она не чувствовала себя никогда. На лице Али с солидными остатками былой красоты хорошо очерченные брови поползли наверх, глаза застыли на Манином лице так, будто два луча готовятся прожечь в ее темени дырки.

– Ну ты то поняла, что лучше нашего Глеба никого быть не может! Да, ошибалась. А что касается счастья спокойствия и защищенности – об этом никому вслух не говори ни-ког-да! Завистников вокруг море. И если уж сейчас в пустой квартире ты чувствуешь себя и уютно и спокойно, то есть основания предположить, что в нашем маленьком городке тебе достался самый шоколадный муж. Держи его подальше от наших охотниц, как я своего держала.

Как именно и где Аля прятала мужа от охотниц, Маня уточнять не стала, и даже представить себе, как можно посадить Глеба на цепь и запереть дома не могла.

Но сама философия Али и ее проникающий взгляд вызвал два батальона мурашек – один пробежался по правому плечу второй по левому.

Маня потихоньку открыла дверь и шмыгнула в квартиру. Тишина, Глеб, наверное, не проснулся, Маня сняла пляжные шлепки и на цыпочках направилась к балкону. Купальник на солнце высохнет быстро, и муж не узнает о ее своевольничестве. Все предписания по Маниной реабилитации доктор выдал не ей, а Глебу. И теперь оказавшись под полным контролем мужа, Маня насобирала порядка 30 «Нельзя», и поняла, что под таким прессом запретов человек не выживает. Больше 2,5 килограммов поднимать нельзя, следовательно, самостоятельный поход в магазин под запретом. Нельзя простудиться и не дай бог отравиться, нельзя есть жареное соленое твердое острое и градусное. Нельзя долго ездить на машине и почему-то летать самолетом. Все было нельзя, и Маня стала предполагать, что, не желая отпустить жену к подруге в Черногорию, он по личным соображениям добавил в список запретов самолеты. То же самое и с Питером. Сапсан идет всего три часа, но это время придется провести в сидячем положении, а это тоже вредно.

Иногда Маня огрызалась:

– Жить вообще вредно, некоторые от этого даже умирают.

Муж давал сдачи:

– Доктор тебе категорически запретил курить, а я разрешил.

И Маня примолкла. Иногда надо быть немножечко хитрее вот, например, сейчас она ходила пройтись, а не купаться. Муж оказывается не спал, он выслушивал кого-то по телефону и не заметил Манин манёвр с мокрым купальником. Они спокойно позавтракали Маня рассказала про бомжа. А Глеб сообщил, что хозяин гаража пока не приехал, должен был, но… И вообще сказал, что сдавать и даже продавать гараж пока не собирался. Поболтав еще чуть-чуть они спохватились, пора было везти Алю к дантисту. А это целая операция Маня на лестнице поддержит Алю под руку при этом она должна шагать на ступеньку ниже и слева. Правой рукой Аля держится за поручень, а строго впереди на две ступеньки ниже спускается Глеб. Машина уже стоит у бордюра напротив подъезда. Такой высоты хватит чтобы Аля могла сесть в салон, а потом руками одну за другой поднять туда ноги.

Взбалмошные муж и жена опоздали на целых три минуты, Аля уже сидела на тумбочке в подъезде. Умело накрашенная, тщательно причесанная и с идеальным маникюром она строго посмотрела на Маню, и та поняла – в такие важные моменты, следовало быть поточнее. Наконец они разместились в салоне и ринулись с места. Глеб, сворачивая на центральную дорогу спросил:

– Аля ты не помнишь, где был гараж отца?

– Как где?! Рядом с нашим. Только Антон отдал его Михееву.

– А ты кому отдала свой?

– Никому. Там Васины вещи, как я могу чужого туда впустить. А ты почему спрашиваешь?

Глеб пожаловался, что вторую неделю не может арендовать гараж. Одноклассник переехал с семьей в Москву и дарит им с Маней на бедность два велосипеда. Просит забрать, а некуда. Маня уже сварила клубнику. Тоже надо куда-то девать… Аля помолчала:

– Хватит вам скитаться по чужим углам! Порылась в сумочке и протянула Глебу массивный ключ.

Так начинались очередные приключения это бедовой семейки. Сначала ключи от гаража, а с ними и чужие проблемы уже готовы были шарахнуть их по голове.

Глава 2

Домой они вернулись только через три часа, утомленная Аля немедленно отправилась в кровать. Маня озадаченная программой лечения зубов тоже плелась по лестнице понурив голову. Показывать свои виртуальные клыки доктору, Глеб категорически отказался:

– У меня ничего не болит! – Осадил он дантиста и пулей вылетел за дверь. Врач, молодая стройная женщина изумленно проводила его взглядом, потом вопросительно посмотрела на Маню, которая прыгала на одной ноге пытаясь не свалиться на пол. Синие бахилы прилипли к босоножкам, и она старалась отодрать полиэтиленовый пакет от подошвы. Не дождавшись ответа на взгляд, доктор решила повторить вопрос голосом:

– Что-то не так?

Маня замерла на одной ноге как цапля, в зеркале встроенного шкафа для одежды посетителей отразилась картина: врач с вопросом на лице и еще 4 пары вопросительных взглядов с банкетки, ожидающих приема страдальцев. Стремительность, с которой муж ретировался за дверь частной стоматологической клиники могла зародить у клиентов сомнения. Понятно, почему хозяйка клиники в странной сцене решила сразу поставить точку.

Мане надо было что-то сказать:

– Глеб просто привез нас сюда. Даже если бы женщина и захотела объяснить ситуацию, то не смогла бы. В русском языке нет слов, которые смогли бы отразить глубину страха Глеба перед стоматологами. Ужас и паника охватывали его при одной фразе: «Едем к зубному». Это была самая надежная кнопка управления, та самая слабость, используя которую мужа можно было завербовать даже в бригаду переселенцев на Марс. Прыгать с парашютом, дать смачного пинка амбалу, на две головы выше его самого, поставить на место дебошира – это вмиг без сомнений и с дорогой душой. А вот пожаловать в зубоврачебное кресло ни – за – что.

Однажды Мане удалось-таки втолкнуть мужа в стоматологический кабинет. Это была история с продолжением, которое дает о себе знать до сих пор. Как только набухнет правая щека Глеба, начинает корить себя – ну зачем заставила мужа пойти к врачу. Впрочем, выбора у них не было, зуб разболелся перед самым выездом из дома. Путь предстоял не близкий – 2000 километров только в один конец. Тогда они мотались по Европе исключительно на машинах, подготовка к вояжу велась заранее, уточнялся маршрут и время встреч в разных точках. Было это зимой, улицы и парки Елгавы покрыло снегом, градусник опустился до двадцати ниже нуля. Три дня велись переговоры с двумя издательствами – одно в Праге, второе в Австрии. Глеб рассчитал маршрут, наметил три дополнительные встречи и две масштабные съемки по автомобильным делам. Выехать они собирались в ночь, – к утру доберутся в Польшу, там осмотрят для заказчика первую машину, сбросят снимки и рванут дальше. На границе с Германией снимут отель, немецкие апартаменты слишком накладны. Закупят продукты, чтобы хватило на три дня и потом прямиком в Мюнхен. Сумки собраны, загружены в багажник, а зуб, который ныл с самого обеда разошелся не на шутку. Махнуть бы на все рукой, и полоскать рот теплой водой с содой каждый час, или подержать во рту ложку подсолнечного масла, принять пару таблеток кетанова и забраться под одеяло. Лежать глядя на огонь в камине и баюкать свою щеку. Но нельзя. В Мюнхене человек будет проездом, специально запланировал пересадку, чтобы встретиться с Глебом и Маней. Вот тогда и удалось Мане запихнуть мужа к дежурному врачу, провокационный зуб молодой врач удалял с таким рвением, что пробуравил в челюсти Глеба дыру, устроив в полости рта не предусмотренный природой сквозной проход между полостью рта и носом. Поездка была еще та. Стоматолога не добрым словом поминали каждый час, и как только вернулись – сразу в клинику. Повезло эскулапу, горе-умельца на месте не оказалось. Выслушав разгневанного клиента, хозяйка клиники выставила вперед ладошку в тонкой резиновой перчатке, и нырнула за дверь кабинета. Через пять минут пригласили и их с Глебом, за столом сидела милая женщина, которая честно глядя в глаза Мане заявила, что никаких мужчин в ее штате нет и не было никогда. Чек они не сохранили, это выяснилось еще на фазе горячей стадии в приемной, а договора растяпы клиенты и вовсе не подписывали, даже привычка делать снимки в любом месте, не сработала – в клинике Маня ничего не снимала. Получилось, что десять дней назад, аккурат во время визита Глеба к врачу по техническим причинам был вообще отменен ночной прием, а коли так, то этот «кревиес» (так по-латышски звучит слово русский) просто фантазирует, либо зуб мужу в этом самом кресле зверски выдрал некто мистер полтергейст. Злоумышленник пробрался в клинику, ответил на звонок и предложил бедолаге с острой болью немедленно приехать. Дальше искать этого доктора Глеб категорически отказался. Маня потратила на расследование целых три дня, и уже выяснила, что племянник хозяйки учится в медицинском и периодически дежурит по ночам в клинике под строгим наказом родственницы в сложных случаях немедленно звонить ей. Но сейчас сессия закончилась, и племянничек с медсестрой укатили кататься на горных лыжах.

Глеб отмахнулся рукой от информации о враче-вредителе и сказал, что, если Мане интересно пусть выслеживает себе на здоровье неумеху, только сам Глеб ни к какому дантисту в трезвом уме и твердой памяти больше не пойдет.

– В крайнем случае, отвезешь меня туда под общим наркозом. Дома укол и вперед в бессознательном состоянии.

Эту историю троица вспоминала уже в машине по дороге домой. Перспектива везти Глеба к врачу под наркозом Алю развеселила, они даже вспомнили, что здесь в военном городке был врачебный кабинет с настоящим пыточным аппаратом. Зубы доктор сверлил механическим аппаратом, который приводился в действие нажатием педали. И от того, насколько врач силен, зависит скорость вращения бура, а уже от скорости степень болевых ощущений объекта, намертво пристегнутого к креслу. Не удивительно что, имея личный опыт таких зубных экзекуций многие подросшие гарнизонные детки, всю сознательную жизнь старались избежать стоматологических услуг. Маню стоматолог приговорил к удалению обломанного зуба, а потом через неделю планировал установить на пустующее место имплант. Пустующих мест у нее во рту было всего два. Доктор долго раскачивала каждый зуб и приговаривала – этот тоже сомнительный. Подумать было над чем – стоимость одного импланта равнялась цене стеклопакета размером два тридцать на метр восемьдесят, которые Мане устанавливали сейчас в питерской квартире на Петроградской. Теперь она склонялась к мысли – пожить пока с обломанным зубом. Задумчивость жены Глеб расценил по-своему:

– Пока не болит, нечего его и трогать.

Они сидели на кухне, отпиваясь чаем и закусывая зефирками зубодробительные воспоминания. По дороге они свернули к гаражам, Аля показала свой, потом они с большими предосторожностями переместили соседку от машины к квартире и теперь наслаждались покоем и зефирками. Странное дело, еще три часа назад они расстроились, что хозяин пустующего гаража неделю морочит им голову – сдам не сдам, а теперь ключ в барсетке, идти к месту не больше пяти минут. А они не спешат. Аля сказала, что в гараже есть погреб – вообще отдельная удача. Сама Аля в погребе не бывала никогда, а в гараж не ходила целых пять лет, но Глеб разберется. Муж копался в телефоне. Маню, как магнитом тянуло на озеро, день был теплым, вода прогрелась и можно отличненько поплавать. Подконтрольная Маня, чтобы не схлопотать семейный выговор с занесением в дневное расписание, делиться утренним геройством с мужем не стала. Наслаждаясь давно забытыми ощущениями в одиночку, и покачиваясь на приятной волне утреннего мокрого преступления, она смотрела на мужа, но думала о своем.

– Как думаешь, получиться? – Повысил он голос.

– Конечно получиться! – С энтузиазмом произнесла она.

Муж с сомнением уставился на жену и примолк. Маня сообразила, что прослушала, о чем именно шла речь, но признаваться в мечтательной рассеянности не стала:

– Глаза бояться, а руки делают!

– Есть еще один лозунг – «Вперед к победе коммунизма!», – съехидничал Глеб и продолжил: – Колись что за тайна. Я говорю, а ты не слышишь.

– Извини, задумалась. Утром на озере была – люди уже купаются. Может, сходим, попробуем воду.

Глеб вышел на балкон, сверил показания градусника с личными ощущениями и согласился на поход к озеру. Для качественной пробы воды, Маня сунула в пляжную сумку два полотенца, сменные плавки для Глеба, две упаковки берушей. Быстро сдернула с веревки купальник и натянула на себя. Звонок питерского прораба застал Маню, когда она уже застегивала сандалии. Строитель перечислял проблемы, а Маня угукала и ждала цифру, в которой прораб обозначит стоимость дополнительных расходов на этом этапе. Смысл любого звонка сводился именно к этому. Если у Мани было время и настроение, она уточняла, спрашивала, требовала прислать фотографии или включить видеосвязь. Дистанционная замена труб, установка натяжного потолка, замена окон влетала в копеечку. Но сейчас душа Мани уже летела к воде, а бренный слух без интереса ловил аргументы мастера.

– Хорошо, я переведу часа через полтора.

– На этот раз сколько? – Спускаясь по лестнице спросил Глеб.

– Немного, семь тысяч.

Семь тысяч это две полноценные закупки продуктов в магазине на три-четыре дня. Постоянные звонки прораба Игоря вроде бы оправданны, но подозрительно быстро опустошают бюджет запланированных работ. Не сделано еще и трети, а от денег осталась четверть. Первое время Маня много думала, нервничала, делилась своими подозрениями и опрометчиво жаловалась мужу. Первый сигнал о том, что ремонт его достал, поступил от мужа три дня назад:

– Заканчиваем на ванной и точка.

Жить в Питере они не собирались, квартиранты перед вселением, ссылаясь на ряд недостатков вынудили снизить цену. На время ремонта Маня и вовсе скостила им половину. Словом, точку ставить было никак невозможно, Маня уже заказала и даже оплатила новые окна. Этот сюрприз она собиралась преподнести мужу в виде снимка первого установленного, и уже облагороженного окна, где-то через неделю. А он уже сейчас пригрозил точкой. Впредь выбирая темы для бесед, она принялась демонстрировать удивительную гибкость. Прогуливаясь вечерами по городку охотно выслушивала детские воспоминания. На бетонной дороге в направлении аэродрома муж резко остановился с поднятой ногой, потом осторожно сместился в сторону, наклонился и прошептал:

– Мой алфавит! Надо же выжил!

Маня присмотрелась, по правой стороне дороги в столбик на расстоянии детского шага шеренгой выстроились буквы алфавита. Эдакий букварь под открытым небом придумал кто-то из родителей. Гарнизонная ребятня жила вольно, засадить ребенка за книжки стоило больших усилий. А тут можно шагать по буквам, перепрыгивать от «Г», до «Е». Глеб вспомнил как долго тренировался и допрыгивал до «Ж». Уж какой краской 40 лет назад покрывали «К», «Ю» и «С», муж не знал, но они четко выделялись на асфальте. Между «М» и «Л», в семь лет Глеб подвернул ногу и неделю ходил с тугой повязкой на ступне. За высокой по грудь травой муж видел здание штаба, от которого теперь остался только фундамент. На днях он показывал Мане гарнизонный медпункт. Двухэтажное здание из добротного красного кирпича с укором смотрело на мир пустыми проемами окон, а через дыру на крыше пророс тополь, ветки которого бережно прикрывали чердачное окно. Это там сверлили малышу зуб пыточным буром. Заброшенный и наполовину разрушенный городок производил на Маню тягостное впечатление. Она смотрела репортажи из Донецка, где после бомбежки, люди убрав осколки, спешили высадить цветы. Здесь в семидесяти километрах от Москвы, уютный военный городок похоже погибал от чиновничьих диверсий. Может они решили сделать гарнизон непригодным к использованию и выставить «золотую» землю с полным набором коммуникаций на коммерческие торги? Бизнесмены в погонах жили по условиям дикого отечественного рынка. От адвокатов одного из них Маня с Глебом здесь и прятались. Увы!

Они этого полковника Пугайло и в глаза не видели, а он своими коммерческими разборками вынудил-таки Маню и Глеба сорваться с насиженного места и рвануть в Москву. Думали на неделю, а прошел целый год. Насколько они застряли здесь непонятно, вот и жили без какой бы то ни было перспективы в ближайшее время вернуться в свой дом с камином. Эту историю Маня изложила в книге «Трасса потерь и находок».

Сегодня они петляли по тропинке через бывший гарнизонный парк, в котором местами сохранились скамейки, уцелели железные детские качели. Муж несся к озеру на предельной скорости, Маня старалась не отставать и ныла за спиной:

– Мы же вышли на прогулку, а не на дистанцию. – Она привыкла передвигаться по ровным тропинкам, а здесь Маню, постоянно норовили подсечь, то мощные корни, то забытая кем-то толстая палка, то ямка с остатками воды после дождя. Маня с наступлением лета успела больно удариться большим пальцем, дважды поскользнуться, и один раз шлепнуться в лужу в своем платье, отороченном снизу оборками и кружевами. Муж, поглядывая на модельные Манины босоножки, вздыхал и дважды в магазинах подводил ее к прилавку где торговали калошами и резиновыми сапогами. Местные модницы, после дождя, прямо на босу ногу надевали высокие калоши до щиколотки и спокойно преодолевали все засады на тропинках и дорогах городка. Для калош она пока не созрела, но смотреть под ноги уже научилась. Потому и влепилась в спину Глеба на полном ходу, он тоже не ожидал торпедного удара от жены, и чтобы не упасть машинально сделал шаг, угодив в крохотную лужу. В ней сложно было искупать даже котенка, но у мужа был явный талант, из всех вариантов возможной неприятности вляпываться по максиму. Босая ступня, правый сандаль и голень до самого колена мгновенно покрылись художественными разводами грязи. Но Глеб даже не чертыхнулся, умудрившись перехватить в падении жену, он выставил ее вертикально земле, укрепил и повернул лицом в сторону зарослей. Ветки незнакомого Мане дерева достигали земли и были закреплены на ее поверхности рогатками. Плотная стена зелени не позволяла увидеть, что там за ней, и Глеб как завороженный принялся огибать по кругу прибитый ветками к земле куст, он искал вход в шатер. Нашел, пригнулся и нырнул под ветки. Пространство внутри напоминало пионерскую палатку, на земле лежали несколько досок и абсолютно сухие разломанные картонные коробки. Маня, присев перед входом разглядывала картину снаружи, а муж, передвигаясь на корточках приговаривал

– У нас был точно такой и на этом самом месте. Если бы не бутылка из-под колы и пакет от чипсов, я бы решил, что сработала машина времени. Взяла и забросила меня в семидесятые, забыв уменьшить в размерах.

С каждым днем муж все больше впадал в детство, Маня одновременно и боялась за него и завидовала. Мало кто мог позволить себе нырнуть в картины собственного детства. Маня, например, даже если бы и захотела, то не смогла. Силуэт набережной Робеспьера добавился огромным зданием, которое прикрыв казармы военного училища, загородило вид старой водонапорной башни. Да, расширили проезжую часть, продолжили парапеты вдоль берега Невы, оборудовали новый спуск и установили перед ним памятник жертвам ГУЛАГа. В историческом центре Санкт-Петербурга по праву сильных новые власти спешили занять самые лучшие места. Олигархи и их адепты новые властители большие и маленькие, в 90-е были преобразованы из комсомольских начальников.

Время прошло, новые дети подрастали в новых условиях, московские пригороды стали называться Москвой. Отживали свой век захолустные городки, сверкали и кичились богатством столицы. Этот же небольшой гарнизонный городок застрял между времен и эпох, тихо погибая под обстоятельствами событий.

Маня с Глебом завернули за угол двухэтажного дома, на торцевой стене из серого кирпича красным была выложена дата: 1964 год, и взяли прямой курс к озеру. На пляже было немноголюдно, в кустах чуть в стороне сидел на своем посту рыбак, его мохнатая собачонка скучала у самой кромки воды, она сидела столбиком, склонив голову набок, смотрела куда-то вдаль.

– Маленькая Пенелопа – кивнула в сторону шпица Маня, Глеб улыбнулся и кивнул в ответ. Жена уже скинула платье и уверенно направилась к воде.

– Стоять! – Притормозил он ее в шаге от цели, сбросил сандали и закатав штанины вошел в воду. – Холодная, чтобы купаться.

– Это так кажется, я утром окунулась и сразу стала теплой!

– А мы так и не осмелились. – Услышала Маня за спиной голос утренней загоральщицы. – Хотя люди приходили, купались. Местные говорят надо подождать пару дней, чтобы вода прогрелась, – Тараторила женщина в кровавых сережках. Пока Глеб отвернулся Маня шмыгнула в воду.

– Ладно поплавай сколько выдержишь, – разрешил муж, – сам потом разотру тебя полотенцем.

Он остался на берегу разговаривать с земляками, а Маня плескалась в воде.

Они еще болтали, когда она выбралась и накинула полотенце на плечи. Муж принялся растирать Маню, не прерывая разговора. Пока одевалась, услышала незнакомые названия «Бугры», «Малютино». Утренние знакомцы тоже одевались и вытряхивали одеяло. За день они успели примять в траве полянку, где отдыхали по очереди. Один лежит, загорает, а второй встречает вновь прибывших, уточняет местный житель пришел искупаться или нет. Если попадался старожил, пытались выяснить не знаком ли кто с пропавшим отцом Лены Вересовой. Фамилия Лены по матери, брак они с отцом не регистрировали, едва Лене исполнилось три года они с мамой уехали в Херсон. Туда и пришло загадочное письмо, которое мать изучала со своей закадычной подругой. Лена ходила тогда в третий класс, услышала: «Ленка вырастет пусть сама разбирается». Вот она выросла, на Украине началась война, дед умер и завещал внучке покосившийся дом в Буграх. Приехала, а отца отыскать не может.

Вересова в местной школе не училась, приехала сюда в марте, живет в Буграх в дедовском доме, приезжает в Малино по возможности, но следов отца найти пока так и не смогла. Запрос в военкомате не приняли, не смогла Лена подтвердить родство, вот и сидит в засаде на пляже.

Маня с Глебом заглянули в засаду, похвалили Лену за находчивость. Высокая трава скрывала от посторонних глаз поляну, примятая трава служила естественной подстилкой для одеяла. Ни Глеб ни Маня в таком укрытии под солнцем, да без купания, целый день не выдержали бы, но эта пара скрашивала свою семейную разведку сухим вином, пивком, бутербродами, шоколадками и фруктами. На раскинутом полотенце лежали вишня и абрикосы, сухарики, печенье. Рядом стояла стопка одноразовых чистых стаканов, и Маня поняла, потенциального свидетеля Лена приглашала к скатерти-самобранке и расспрашивала. Отличный ход!

Прощаясь Лена протянула Глебу крохотный листок, размером пять на пять, где значился номер телефона, ее имя и фамилия Шибух В.А. Вежливый Глеб сунул бумагу в портмоне за бесполезную пока, шведбанковскую карту Виза, и попрощался. По дороге к дому они еще поговорили о Лене. Муж честно пытался вспомнить хоть кого-нибудь с такой фамилией и пришел к выводу, что у семьи Шибуха могло не быть детей, которые росли и учились здесь в гарнизоне. А биографиями и фамилиями взрослых он тогда не интересовался. Маня рассказала, что утром приняла эту пару за посланцев от пугайловских адвокатов. Глеб отметил, что бояться нечего, даже если и так. О Лене Вересовой они тут же забыли.

Но ее история уже потихоньку опустила очередной камушек чужих проблем и секретов в мешочек с их будущими неприятностями. Они не услышали этого тихого стука, внимание отвлек кран с характерной военной раскраской, припаркованный у здания почты.

Глава 3

Проснулась Маня от грохота, она даже подумала, что забыла вечером выключить телевизор и теперь на канале Соловьев лайф показывают очередной сюжет «Без комментариев», со свистом снарядов, грохотом передвигающейся тяжелой техники. Экран оказался темным, а техника грохотала, посылая в ее спальню эхо тяжёлых ударов. Глеб, по обыкновению спал, высунув ногу из-под легкого одеяла. Все, как обычно – только где-то грохочет.

Маня потихонечку прокралась на балкон, сняла с веревки купальник и полотенце, полила цветы, и стараясь особо не шуметь выскользнула за дверь.

Странно, но тайные утренние походы на озеро возвращали в ее память картины детства, когда она с подружками тайком убегала от бабушки на Финский залив. Каждое лето уже в конце апреля они переселялись в Лахту, где прямо у железнодорожной платформы крепко стоял дом Маниного прадеда. Дом был большой и прочный, даже проложенные в тридцати метрах от торцевой стены рельсы для электрички ему почти не повредили. Павда по весне погреб стало заливать– в кладке появились трещины. Но в погреб Маню не пускали, так же как к водоемам – реке Лахтинке и финскому заливу. На реку Маня и сама не пошла бы – вода там была проточной, холодной даже в тридцатиградусную жару. Другое дело залив, по песчаному дну которого можно было идти добрых пятнадцать минут, и не замочить верхней части купальника. Но купальник в целях бабушкиного спокойствия Маня оставляла дома и обязательно на видном месте. Лучше искупаться с подружками в маечке и трусиках, чем сидеть в саду дожидаясь пару часов, когда возбужденные и посвежевшие девчонки вернутся и позовут ее играть.

Бдительная бабуля только однажды чуть было не раскусила ее хитрости, заметив мокрую косу. Двенадцатилетняя Маня поработала над ошибкой, стала зачесывать и крепить волосы на самой макушке, косу заворачивала в полиэтиленовый пакет, туго перехватывая резинками. Получалось даже красиво, коротко стриженные подружки завидовали и называли ее Нефертити в глаза, и «Не вертите» за спиной… Когда это было? Давно – две эпохи назад, первая закончилась Маниным ранним замужеством, вторая развалом страны. Третья и четвертые эпохи отдельная тема.

Похоже, сейчас наступила пятая эпоха, вопрос лишь в том какая она – несет глобальные перемены или конец истории? Маня шагала по дорожке, старательно всматриваясь в дорогу. Вот люк – торчит посередине тропинки как огромный шампиньон, его надо обогнуть Маня свернула и угодила в чьи-то объятья:

– Ты Мария куда летишь ракетой?

– Извините теть Клава, задумалась.

– Значит, есть над чем. – Резюмировала Клава, опираясь на клюку. – Ты к почте не ходи, нарвешься на политинформацию, а потом Войко тебя в неблагонадежные запишет.

– Кто это?

– Виктор Афанасьевич, замполит наш, видела маленькую машину с портретами – это он.

Маня видела припаркованную во дворе Оку, с избирательным портретом Платошкина, какой-то листовкой, и георгиевской лентой, приклеенной на месте молдинга. Она даже остановилась, чтобы рассмотреть получше – крохотуля отечественного пошиба гордо держала удар между Тойотой и Лексусом. Казалось, что своими плакатами эта машина бросает вызов всему заморскому образу жизни. У вас кондиционеры, подушки безопасности и паркинг – а у меня идеалы! Дорогие сердцу, и за них я буду стоять насмерть! Вдоль разбитых дорог городка парковалось много машин, но патриотических было только две, ока с плакатами и жигули с дырками по всему периметру. Последние Маня встречала на забегах, автомобиль-решето перемещался исключительно по периметру гарнизона. Ока всегда стояла на посту как памятник. Она и определила машину, как местный раритет, превращенный в эдакий символ лучшим временам военного городка. Ан нет, – раритетная ока с Платошкиным на стекле этим утром припарковалась на обочине центральной дороги гарнизона. Вокруг собрались около восьми человек, они о чем-то галдели, передвигались вокруг оки, перебегали через дорогу размахивая руками. Посчитать точно сколько человек роится вокруг крохотной машины Маня не могла, и понять, что они кричат тоже. Зато уже на подходе заметила, как над зданием почты, откуда Маня еще месяц назад отправляла посылку с занавесками в Питер, раскачивалась стрела крана с тяжелым грузом. Сначала раскачивается, а потом как замахнется и летит в стену. Здание охает и выгибается под ударом. Дорогу к объекту отгородили полосатой лентой и выставили трёх часовых. Они преграждали дорогу любопытным и недовольным, первые послушно огибали запретный маршрут и отправлялись восвояси, недовольные покричав на часовых, возвращались к оке. Там останавливались и громко говорили о чем-то.

«Митинг протеста!» – сообразила Маня, и решила было свернуть в лес на знакомую тропинку, напрасно она, поддавшись любопытству пошла вперед. Советовала же тетя Клава обойти митингующих. А теперь не получится, путь к следующей тропе пролегал как раз рядом с окой и митингующими. Маня поравнялась с машиной, поймала на себе укоряющий взгляд политика с плаката, со всеми поздоровалась и уже сделала шаг по направлению к тропе, чтобы продолжить путь, как услышала:

– Квадрокоптер сбросил бомбу на штаб в Севастополе! Запускали его с соседнего дома, а сигналы датчиков глушил один из замов главы города.

– Предатель, значит! – ахнула одна из женщин.

– Дурак значит! Особняк построил недалеко от штаба, место козырное. А домашние придумали глушилки поставить, чтобы никто не слушал, о чем там говорят…

– Посадят теперь небось.

Мужик посмотрел на женщину долгим терпеливым взглядом и начал лекцию. Он говорил о караульном уставе и политической грамотности солдата. Об ответственности за его действия начальника караула и начальника штаба. О том, что случай в Севастополе вопиющий, но морской парад отменили напрасно. Глава города совершил большую политическую ошибку, сам поддался панике, а враги аж захлебнулись от радости. Распоряжение на радость западу издал мэр, а он гражданский, город же, с таким объемом военной инфраструктуры и техники – это гарнизон. Ну как наш, только большой. И управляться он должен военными.

– Чтобы никакой гражданский чиновник, права табуретку поставить на улице не имел, без специального разрешения коменданта! – Рука говорившего поднялась вверх, замерла и напряженная выпрямленная ладонь хлестко рубанула воздух.

Высокий коротко стриженый мужчина спину держал прямо, после каждого предложения переводил взгляд на очередного слушателя. Как учитель в классе, который излагает материал и следит за тем чтобы внимание школьников было направлено только на тему урока. Фразы звучали коротко как истина в последней инстанции.

– Разберутся, виновных накажут, придурков уволят. Власть переменилась, либералам конец – теперь решают все военные и патриоты. У военных должен быть порядок! – Излагал свое политическое видение Войко. Владимир Афанасьевич, тот самый замполит, который и после 30 лет перестройки с перестрелкой не оставлял свой пост. Правда, теперь исполнял свою службу на общественных началах.

Маня проследила как кран замахнулся на дом в очередной раз, и гадала успеет замполит закончить фразу до грома очередного удара, или нет. Успел.

– А с нашим гарнизоном что теперь будет – вон громят все. И штаб развалили, и продовольственный склад? – Спрашивали из толпы.

– Держаться будем! – Озвучил решение замполит. Помолчал и добавил, – Коммунисты мы или нет?!

Народ загудел, и Маня поняла надо уходить. Она не вступала в ряды КПСС, и в числе ее многочисленной родни никто не обзавелся членским билетом. Правда вполне мирно сосуществовала с коммунистами, брала у многих интервью. Даже у нынешнего президента, когда тот работал под Собчаком в Питере, и у Матвиенко тоже, в боевые комсомольские времена Валентины Ивановны. Карьера в те времена прилагалась к партбилету, а идейные Мане не встречались.

Петляя по тропинке, Маня удалялась от почты, и приближалась к жилому дому, куда перед школой родители привезли Глеба. Еще две недели назад он крепко стоял на фундаменте, правда без окон и в плотном окружении кустарника. А теперь превратился в груду разбитого кирпича. Ей было жалко дом. Ну по какой такой важной причине разбивают полуметровые стены из добротного красного кирпича?

Лет шест назад она была в гостях у художника в восточной Европе, он совместил открытие выставки с новосельем в новом доме. Такой же из красного кирпича с толстыми стенами и сводчатыми окнами. Художник выкупил древнюю конюшню у муниципалитета всего за 500 евро. Не потому что был сватом или братом местного главы, а потому что представил в городском собрании подробный план реконструкции. Оборудовав в доме жилые помещения, камин, мастерскую и бассейн, он оставил внешние стены такими какими их запечатлели старые фотографии. Художнику не разрешили обносить участок забором, и объявили, что на поле перед домом будут пастись лошади. За это он вправе брать деньги с хозяина стада. Выставка Мане не понравилась. Художник не писал картины, а промышлял инсталляциями. На глазах у Мани, старую железную лейку, с небрежно вырезанной из металла головой аиста в носу, купил какой-то безумец. Его не остановил даже неряшливый моток колючей проволоки, из которой художник-инсталлятор соорудил гнездо с функциями постамента. По обеим сторонам, опять же из проволоки с колючками, было выгнуто нечто, в чем зритель должен был увидеть крылья. Но воспринимать это как крылья можно было исключительно с большой натяжкой искривленного сознания. Пятнадцать минут назад художник Эвальд растолковал Мане, что аист птица вольная, далеко улетает на зимовку, а весной прилетает гнездиться на родину. Но восточная Германия долго жила за глухой стеной цивилизованного мира, настолько долго, что люди забыли каково это быть свободным. И как этот аист, продолжают жить опутанные коммунистическими догмами, как колючей проволокой. Спросил откуда Маня приехала, услышал, что из Латвии и сочувственно вздохнул: «Ваш случай еще хуже». Маня стояла у лейкоаиста, пялилась на грубый клубок проволоки, удивлялась почему автор не отдраил бок лейки от ржавчины. И наконец стала свидетелем продажи этого сомнительного произведения искусства за 59000 евро.... В Германии старинные здания не рушили. В Латвии тоже, они с Глебом часто ездили на развалины крепости в Добеле, где проходили певческие праздники. Философия местных звучала так – время разрушений ушло невозвратно, наступил период созидания. У кого как. Она немного постояла у груды разбитых кирпичей дома, в котором жили первые поселенцы гарнизона, отапливаясь дровяными печками и таская ведрами воду из колонки. Когда появились первые блочные дома, люди переселялись в них неохотно. Этот строили пленные немцы, дом был теплым, из окон не дуло, а вечный гул вертолетов почти не проникал через толстые стены. И вот теперь здесь груда кирпичей, из которых торчат круглые сухие бревна. Отличный строительный материал лежал под открытым небом. Говорят, что военные готовят гарнизон для передачи на баланс района, и здания с прохудившейся крышей никому не нужны. Расточительство конечно, но страна у нас богатая. Только люди в ней живут бедно.

Уже из леса, Маня услышала радостные визги детских голосов, она ускорила шаг – замешкается и муж застукает ее с мокрым купальником.

Лже-шпионы были на посту, Лена разговаривала с молодой женщиной, которая в ответ, то пожимала плечами, то коротко кивала. Маня знала – молодая мама с мужем еще семь лет назад приехала в гарнизон к дальним родственникам из Луганска. Муж исполнял в гарнизоне роль сантехника и мастера на все руки. Маня с Глебом сами приглашали несколько раз Андрея, он устанавливал розетку, менял газовую плиту, помогал вешать кухонные шкафчики. А на днях обещал вырезать и установит стекло на дверцу мебельной стенки. Визит рукастого луганчанина стоит недешево, оставит мастеровой недоделку дня на три, а явиться, чтобы устранить аккурат в то время, когда поспеет новая нужда в его хозяйственных талантах. Закончит, и на вопрос «Сколько с нас?», закатит глаза, улыбнется и называет цену: «Две тысячи хватит». Маня вздыхала, Глеб открывал портмоне и выдавал Андрею деньги. В очередной раз она даже пошутила:

– Меньше чем за две тысячи Андрей порог не переступит. – Но деваться некуда. Обустраивать с нуля пустую квартиру и одновременно жить в ней, по-другому не получится. Это у себя в Латвии они жили комфортно – все давно стояло висело и лежало на своих местах.

Когда Маня вышла из воды, Лена поблескивая на солнце сережками уже разговаривала с рыбаком. Пара смотрелась гротескно. Женщина в купальнике с алыми маками и мужик в высоких резиновых сапогах, брезентовой куртке с капюшоном, с рюкзаком за спиной, удочкой в руках и крохотным шпицем у ног. Палит солнце, рыбак переминается с ноги на ногу, а женщина засыпает и засыпает его вопросами…

Маня успела вытереться переодеться и уже с тропинки обернулась, чтобы посмотреть высвободился ли рыбак из цепких наманекюренных пальчиков. Нет! Стоял и плавился под палящим солнцем и вниманием симпатичной барышни.

По дороге Маня срезала куст осоки. Подарок Алиным котикам она завернула в полиэтиленовый пакет. Оставит его на тумбочке, а из дома пошлет соседке сообщение…

Муж сидел на кухне, и пока его телефон издавал бульки сообщений, Маня успела проскочить на балкон, развесить мокрое, и уже на кухне сообщила мужу последние местные новости:

– Почту бомбят. – Сказала и поставила на огонь кастрюлю с водой. Завтракать они будут ленивыми варениками.

На новость муж никак не отреагировал, он сосредоточено водил пальцем по экрану и дежурно спросил:

– Как самочувствие? Зарядку делала?

– Делала, все хорошо. – Машинально отвечала она, макая в кипяток ложку. Свекровь научила готовить ленивые вареники без муки. Замешанный с яйцом, сахаром и манной крупой творог, горячей ложкой следует подцепить, затем прижать к стенке миски для уплотнения и потом окунуть ложку в кипяток.

– Почту говоришь бомбят? – Муж наконец сменил телефон на вилку и вернулся в реальность.

– Ага. Телеграф сегодня без надобности, вокзала в гарнизоне нет. А почта пала под натиском техники. Очередная революция побеждает. – Продемонстрировала Маня осколки исторических знаний мужу.

– Разрушить почту для гарнизона и есть самая настоящая революция. Там был центр гарнизонной жизни. Рядом с почтой вход в гостиницу и ателье, мама туда относила мои брюки школьные сначала подшить, потом надставить. Портниха была большой мастерицей все умела. – Глеб вздохнул, взгляд его заволокло туманом воспоминаний.

Он в очередной раз рассказал, что в субботу из бани все шли в это кафе, кто выпить пивка, кто сок, кто просто поболтать. Он с младшим братом любил посидеть рядом с отцом за столиком и погреть уши. Взрослые травили байки, бывало говорили о делах. А в возрасте 11-ти лет, Глеб в этом самом кафе услышал историю, которую запомнил на всю жизнь. Летчик с похмелья приходит в кафе, голова раскалывается, официантка с блокнотом стоит рядом и предлагает на выбор: «Есть котлеты по-киевски с салатом и пюре». «Не хочу!», «Гуляш в сметанном соусе хороший «Не хочу, нет аппетита!», есть Антрекот, Солянка. «Пива тут тебе не будет, говори, что принести?». Летчик горестно вздыхает, и говорит: «Ладно, неси все – съем без аппетита!». Маня знала эту историю как анекдот, который отличался только героем, в Питере в корабельную столовую после увольнения приходил мичман. Про известный анекдот с бородой мужу она говорить не стала. Просто слушала и понимала, Глеба унесло в историю лет на 45 назад, когда вместо ухабистых дорог здесь лежал идеальный асфальт, обрамляли дорогу белые поребрики, ныне покрытые порослью поляны, были парками, в которых вовремя и аккуратно стригли траву. По ухоженным тропинкам гуляли мамочки с колясками, гоняла на велосипедах ребятня, редкие бабушки сидели в чепчиках на идеально окрашенных лавочках. Женщины, непременно при макияже и выходной одежде, направлялись в магазины к этой самой почте. Строение буквой «Г» совмещало все необходимое для нужд гарнизонных жителей. По воспоминаниям Глеба тетя Клава и Аля носили самые высокие в гарнизоне каблуки. Они с мальчишками даже спорили чьи выше. Магазины Маня застала уже с обрушенными крышами, в кафе на окнах остались решетки, но исчезли стекла. Через высокую траву к единственному действующему объекту вели узкие тропинки. Никого на каблуках она в городке не видела, да и перед кем форсить – бравые военные давно покинули эти места, оставив старожилов, вздыхая, вспоминать былое. Глеб тоже частенько погружался в прошлое, то его уносило в восьмилетний возраст, когда босиком он несся с утра к озеру, то выбрасывало в период отрочества, и остановившись у яблони он вспоминал своего друга, который жил на этом самом месте в финском домике. Под яблоней стоял стол, мать Генки Радова выносила для компании компот, а его отец всегда помогал чинить велосипеды, при этом требовал участия в процессе всех. Так бывалый прапорщик приучал молодую поросль к самостоятельности. Потом финские домики снесли, Радовы перебрались в квартиру блочного дома. Генка умер его родители уехали, а яблоня стоит на месте. Правда плоды у нее маленькие и червивые. За плодовыми деревьями нужен уход. Мужа прервал звонок, он послушал немного, пообещал приехать через два часа, отключился и сообщил:

– Надо сегодня забрать велосипеды, и ещё нам комод отдают. Нужен?

– Если сразу из квартиры, то да. – Маня замучилась убирать в мешках вещи на антресоли, а потом в поисках нужных, вынимать все оттуда, перебирать и запихивать обратно. Купальники она так и не нашла, этот пришлось покупать. Они выбирали на Озоне очередной, уже десятый вариант. Там требовалось указать размер бедер, талии и груди. Глеб обхватывал портняжной линейкой Маню, записывал показания и шутил:

– За женой требуется учет и контроль. Не смей ничего менять в параметрах!

После операции Манины размеры увеличивались, и судя по летним шортам они уже достигли ее привычных значений. В сантиметрах Маня не знала объема своей талии, теперь же это в цифрах занесено в специальный блокнот.

За чашкой кофе и с неизменной сигаретой, Глеб настраивал себя на поездку, из дома он всегда выходил тяжело. Они вспомнили свои велосипеды, оставшиеся в дровянике в Латвии. Бригитта дополнила гараж двумя детскими. Спасибо ей, подготовила дом к зиме, весной расконсервировала и уже с апреля живет там, взяв на себя расходы по оплате электричества и прочих коммунальных услуг. А им теперь подарят другое чудо двухколёсной техники.

– Куда мы их поставим? – вопрос не праздный. Балкон занят цветами, в прихожей два велосипеда не поместятся. Можно оставить в подъезде, но там уже стоит пять соседских.

Глеб шлепнул себя по лбу:

– Алин гараж, совсем забыл!

– Там надо хотя бы замок проверить. – грустно сказала Маня. Разобрать все, место подготовить.

Глеб согласно кивал, и набирал номер одноклассника. Эвакуацию велосипедов и комода решили совместить с шашлыками, и все перенесли на послезавтра.

Так еще на два дня откладывался старт марафона новых испытаний для их семьи. Маня боялась ушлых пугайловских адвокатов, а следовало опасаться сосем другого.

Глава 4

Глобальную роль в жизни Мани и Глеба с наступлением лета играл крохотный балкончик, строение шириной в шестьдесят сантиметров тянулось вдоль всей стены кабинета мужа. Накупив, по инерции двадцать кустиков рассады петуньи и два килограмма севка, Маня умудрилась рассадить все в балконные лоточки. И теперь развешивая для просушки купальник, она тянулась через подвесной цветочный бордюр, стараясь не повредить ни одного лепестка петуньи. Это дома, в Латвии, на одном балконе, прямо под бельевыми веревками стояло кресло, в котором сначала присаживалась Маня, а потом спал Косматик. На втором балконе помещалось кресло-качалка, три дивана на двух нижних верандах. Тридцать кашпо с цветами, дополняли сад вторым ярусом. Чтобы наверху все полить, раз в три дня, приходилось тратить целый час. Теперь с сокращением площади обитания, приходилось сокращать и урезать свои бытовые привычки. Параметры крохотной квартиры, сдерживали энергию Мани так, что волны ее хозяйственных намерений ударялись о бетонные стены, откатывались, метались по коридорам и выливались на балкончик. Избыток свободного времени позволял не просто отслеживать буквально по часам новости, которые родные СМИ, теперь уже не запрещенные, считали возможным сообщить своим гражданам. Муж и жена знали, с кем встречался президент Путин и что он сказал, подавая сигналы миру, какую очередную гадость придумали и озвучили Джонсон, Байден, Лиз Трасс, Бербок, милашка Макрон, и прочие персонажи кровавого мирового политического шоу. По улицам Донбасса и Лисичанска скоморох Зеленский раскидал в качестве сюрпризов мины-лепестки. Не лично, конечно финансирование его президентских номеров, позволило не просто создать огромную труппу, но и превратить страну с ее населением, в театр мировых военных действий. Не известно, как у других, но Маня для себя с удивлением обнаружила, что из потока новостей старается выбрать нейтральные, а лучше позитивные. Целую неделю перед Днем военно-морского флота они с Глебом не пропускали репортажи о том, как Санкт-Петербург готовится к военно-морскому параду. За силуэтами кораблей мелькали дома, в том числе, дом Маниного детства. Спуски к Неве, силуэты Адмиралтейства и Петропавловки. Сейчас в питерской квартире ремонтировалось все подряд, сама Маня старательно реабилитировалась после операции в затерянном гарнизоне. С помощью всяких телеграмм-каналов, она периодически прогуливалась по разным питерским местам. Но это как правило были экскурсионные маршруты. Теперь же, когда был затеян ремонт на удалёнке, строители баловали её картинками не только из собственной квартиры, но и вокруг дома на Петроградской. Оказалось, справа от выхода из парадной открыли уличное кафе. А перейдешь через Малый проспект, и в старом дворе новая часовня. Деловой центр с зеркальными окнами, аккурат напротив, на месте трех старых гаражей. Интересно. Месяц назад в Питере готовились к Алым Парусам, а теперь вот к морскому параду так, что гулять по городу можно было визуально. Объединяющим смыслом информационной недели стало то, что Морской праздник для Глеба – это парад в Севастополе. В детстве, Глеба и его младшего брата, мама каждое лето на 3 недели вывозила на море, именно в Севастополь. И всегда так, чтобы попасть на день Военно-Морского флота, и в живую посмотреть парад. Поэтому он всегда смотрел эти репортажи, как заядлый футбольный болельщик. – Маня, смотри! Мы с мамой стояли здесь! Мальчики давно выросли, но традиции ежегодных парадов связывали в памяти времена и годы. А сейчас, когда они волей судьбы поселились в городке детства мужа, особенно. На этом фоне атака на военный штаб в Севастополе стала прямо-таки прицельной новостью. Ночью Маня прочитала в дзене: «…бомбу сбросили с беспилотника», утром Глеб сообщил – пострадали шесть человек. Детали такого события пресса выдавливала в открытые от изумления рты россиян по капле. Эдакий информационный садизм. Ак человек думает – если под ударом оказался военный штаб легендарного города, то насколько же беззащитны люди, которые живут в небольших городах и селах. Там никто не выставляет вымуштрованный караул по периметру. И каждый караульный, особенно в штабе, знает на зубок устав, и два часа бдительной охраны объекта большая ответственность. Пропущенный там беспилотник – ЧП масштаба всей страны. Которое позволяет неокрепшим патриотическим умам усомниться в том, что армия на страже покоя ее граждан. А какой информационный повод, чтобы западные писаки от души оттянулись на разгильдяйстве в российских войсках. Муж кипятился, Маня рылась в новостных лентах. Пострадавших немного, ранения легкие. Но оценки ЧП в прессе нет. Почему событие замалчивается? Так же, как с военным кораблем Москва, о том, что в него попала бомба ВСУ, Глеб с Маней узнали от Витаса, российская журналистика долго молчала как партизан на допросе, а литовский приятель слал и Глебу, и Мане язвительные сообщения: «Корабль затонул почти в порту – это был шок.» И вот теперь атака на штаб флота, бабах на всю Европу и информационная тишина в отечестве. Недоумение, обида и тревога, поглотили их настолько, что оба забыли о планах. Напомнила Аля: – Ну что там в гараже? Маня уже затеяла борщ, стояла у плиты лицом к телевизору, перемешивала на сковороде лук с морковью, ждала момента, когда надо бросить туда уже нашинкованную капусту, а потом и нарезанную кубиками свеклу. Готовить борщ ее учили несколько человек, самый простой вариант от Жанки, в бульон с картошкой и капустой добавлялась сваренная отдельно и протертая свёкла. Быстро и вкусно. Бабушка требовала готовить борщовую заправку с соблюдением всех правил. Сначала следует жарить до золотистого цвета лук, потом 30 секунд подержать его под крышкой, следом морковь, помешиваешь пару минут, пропариваешь под крышкой. Открываешь, добавляешь капусту, пропариваешь, накрываешь и только потом наступает черед свеклы. Аля позвонила на стадии капусты. Так что, в гараж с первым деловым визитом Глеб отправился один. – Через час обед!, – под этот крик жены Глеб прихватил коробку с банками и шагнул за порог. За дверью остались ароматы и галдеж телевизора. Он спускался по лестнице и с каждой ступенькой чувствовал, какое-то внутреннее освобождение. На улице встречала зелень кустов, глаз отмечал цветущие стрелы, точно такие росли в их латышском саду, жена называла их Мальвинами, розовые и белые охапки гортензий. Пешком до гаража не больше пяти минут, Глеб свернул на тропинку и отметил, на земле яблоки. Здесь, где сейчас стоят два пятиэтажных дома, в его школьные времена стояли финские домики на две семьи. Жили в них как правило прапорщики, а те, в свою очередь, как правило были из Украины. Хозяйственные мужики, каждый, со своего входа в дом, разбивал сад. А гарнизонная детвора устраивала набеги воруя ради спортивного интереса то яблоки, то огурцы. Финские домики давно снесли, а вот яблони остались, Глеб наклонился и положил одно в карман. Он шагал по своему детству втягивая носом медовый запах, тревога отпустила, и он подумал – телевизор, это эмоциональный плен, в который они с Маней опять угодили. В Латвии они от телевизоров избавились. Скудность и предвзятость местных русскоязычных каналов, приходилось дополнять просмотром основных российских. Но год от года латвийские власти сужали русские информационные потоки, блокируя один за другим русские каналы. Однако недаром говорится – на всякого мудреца довольно простоты. Мастер приехал, установил на железном шесте у дома тарелку, рядом с телевизором водрузил коробочку, воткнул провода, пощелкал пультом и гордо сообщил – теперь целых 200 каналов. И русские, и украинские, и белорусские. Смотри не хочу. Взял 100 латов. Тогда по курсу, это было около 140 евро. Маня с Глебом смотрели только новости за ужином. Остальные каналы могли прорваться в их дом лиш случайно. Скоро удовлетворять свои новостные потребности Глеб с Маней стали по коротким информационным лентам в ютюбе, делфи, а на их взгляд важные, по подборкам. Теперь в двухкомнатной блочной квартире они водрузили целых два телевизора. События на Украине и расползающаяся по Европе отравляющая русофобия, все это дополненное новостями от знакомых, и оставшихся там друзей, складывались и анализировались. Глеб привык к кочевой жизни, а Маня скучала по дому, жила на съемной квартире «на одной ноге». Постоянно размышляла – продавать латвийскую квартиру, или нет. Бригитта убедила подругу оформить на дачу договор ипотеки, и каждый месяц согласно документу, перечисляла на счет в Шведбанке по 500 евро. Они копились, курс падал, а получить доступ к деньгам все не получалось. Альтернатив варианту, «поехать и тупо снять», не находилось. Они уже стали подумывать о продаже квартиры там, и покупке здесь, в гарнизоне. Но решиться пока не могли. Слишком крепко оказались привязаны их души к своему дому под Елгавой, и к стране, которая за 16 лет стала почти родной. Эти постоянные сомнения копились грузом на душе, а новостные ленты лишь добавляли тяжести… Вырвавшийся из телеплена Глеб не шел, а летел по тропинке, остановился по пути и снял дерево, выросшее из стены гарнизонной бани. Пощелкал еще вокруг, вспомнил как они с отцом поднимались по этому самому крыльцу каждую субботу, с березовым веником под мышкой. Крыльцо сохранилось, навес прохудился и вон дерево выросло прямо на стене. Мир меняется, но перестроенный дом это одно, а заброшенные строения с крепкими кирпичными стенами, казалось с обидой смотрят на людей, которым долго и верно служили, а те их бросили некрасиво стареть и безобразно умирать. – Когда я постарею, и меня свалит какой-нибудь недуг, спасать меня не надо! – Пару лет назад сказала Маня. – Я буду стараться чтобы этого не произошло, или случилось в момент, когда никого рядом не будет. И все же, – не спасай меня, прошу, я не хочу некрасиво стареть и безобразно умирать. Случилось, Глеб не опоздал, он ехал за скорой по пробкам и отстал. Только через полтора часа нашел Маню на каталке в приемном покое, она стонала на медицинской каталке прямо в куртке и сапогах. Полтора часа к жене никто не подходил и, похоже, даже укола никто не сделал. Рядом лежали какие-то бумажные листочки. А бабульки на стульях перед открытыми дверьми медицинского кабинета шептались: – Отходит сердешная. – Глеб перехватил взгляд старушки в сторону Маниной каталки и покатил ее прямо в кабинет, не обращая внимания на очередь. Поймал за руку мужика в белом халате, подтащил к жене… Уже потом лечащий доктор сказал – еще час-два и мы бы уже помочь не смогли. Да, потом ему вернули половину жены, глаза и щеки ввалились, кожа висела прямо на костях, на пожелтевшем лице она отходила слоями. Но эта половина могла говорить, и пусть медленно, но ходила. Это бала ослабевшая, растерянная, но его Маня. Он выхаживал бедолагу, отпаивал бульонами, возил на перевязки, выводил гулять. Тяжелое было время. Теперь все по-другому, напротив балкона целый березовый лес, ветки как волосы женщины, тянутся к земле и колышутся на ветру, вдоль дорожек высокие травы с медовыми ароматами. Когда он был маленький, траву косили, бордюры красили, дороги асфальтировали. И даже невозможно было представить, что трава способна подняться в человеческий рост. Глеб наконец вставил в замок гаража ключ. Много лет Аля здесь не была, но ключ повернулся легко. Глеб приподнял железную створку, отвел в сторону, зафиксировал ворота воткнув железный прут в мягкую землю, и вошел во внутрь. В помещении было пыльно, вдоль стен стояли несколько разобранных шкафов, смотровая яма в центре перекрыта досками, на трубе под крышей капот от старых жигулей. Там же на полках ряд ящиков с инструментами и запчастями. Железная крыша раскалилась, и в тени гаража стояла жара. «Банки с вареньем здесь оставлять не стоит, Аля говорила, что есть погреб. Кажется, лаз в него из смотровой ямы». Глеб принялся снимать доски и прислонять их одну за другой к стене. Он начал с торцевого конца, успел освободить добрую треть, но искомого лаза пока не видно, а Аля даже говорила о двери. Позже Глеб пожалеет, что так усердствовал в этих поисках, вскрывая пространство смотровой ямы, он искал вход в погреб, а согласно скрижалям судьбы, – собственными руками разбирал подступы к очередным приключениям. Опасным и непредсказуемым. Когда яма была открыта полностью, Глеб отправился открывать вторую створку гаражной двери. Может при свете он наконец обнаружит эту чертову дверь? Рядом в траве стрекотали кузнечики. На ветке березы напротив, раскачивались две вороны. Двери соседних гаражей заперты. Только у входа в дальний гараж на лавочке лежал, похрапывая мужик. Выведать секреты погреба было не у кого, он было собрался позвонить Але. Но сначала сделал несколько снимков помещения и отправил их соседке. В обычном гараже удивило одно, – торцевая стена смотровой ямы была обшита почерневшими, досками. Спустился, дернул верхнюю, доска отошла, за ней то Глеб и увидел темно-зеленую массивную железную дверь. Такую он однажды видел на учениях, когда удалось побывать в запасном командном пункте, предусмотренном на случай ядерной войны. Нижние доски сидели крепко, пришлось подниматься и отыскивать что-нибудь чем можно будет их отодрать. Гвоздодер он обнаружил во втором ящике, лежал себе наверху, как бы поджидая Глеба. А напротив на гвозде в стене висела связка из двух ключей. Один массивный с круглой головкой наверху, а внизу ключ завершался пяти зубчатым наростом. Глеб подбросил связку на руке, тяжёлая – как от главного сейфа в Швейцарском банке. И замок, и дверь, несмотря на массивность и внушительность поддались легко. За небольшой площадкой начиналась лестница, один пролет железных ступеней и вот он погреб: бетонированные стены с полками во всю длину и в торце и справа. Только в углу левой стены полки упирались в косяк еще одной двери. Глеб поднялся, прихватил коробку, составил на среднюю полку все шесть штук литровых банок варенья. Отметил, что в погребе нет плесени и даже воздух не кажется спертым. Покрутил головой в поисках вентиляции. Не найдя, решил не заморачиваться, погреб отличный! Летом сухо и прохладно, зимой не промерзнет. Когда будет закладывать картошку и свеклу, тогда тщательнее посмотрит. Глеб вспомнил их семейный гараж и погреб под ним, отец его сначала тоже забетонировал, но два года подряд весной погреб заливало, спасти удавалось не все. И тогда отец придумал сварить прямо на месте железный кессон, чтобы ни одной щёлочки. Банки с маринованными кабачками, солеными огурцами, помидорами и разными вареньями, вниз спускались в сетках. К каждой мама привязывала по веревке, с кусочком клеенки на которой химическим карандашом, печатными буквами наносилась пометка. Раз в неделю отец брал с собой Глеба, паренек стоял рядом со списком: Одна банка огурцов, две яблочного варенья, он читает, а отец изучает надписи на клеенке и вытягивает за веревку очередную банку. Эти процедуры отец называл веселой рыбалкой. Сейчас Глеб пытался вспомнить, такой ли глубины был погреб у них? А еще старался угадать – заливает ли по весне этот. Он старался заметить на стенах след от воды. Ничего не заметил. Посмотрел на время, – с момента выхода из квартиры час уже прошел. Маня наверняка накрыла стол. Сейчас он все закроет и,… Глеб уже занес над ступенькой ногу, когда взгляд упал на вторую дверь. Позже, вспоминая этот момент, он готов был поклясться, что кто-то силой неведомого магнита притянул его взгляд сюда. К обычной самодельной сколоченной из хорошо погнанных досок створке. Он все же поднялся на ступени, вытащил из замка связку ключей, затем спустился, и второй обычный плоский ключ вставил во врезной замок деревянной двери. Сначала ключ не проворачивался, Глеб слегка покручивал его и уже готов был отложить попытку, потом принесет из дома масло, капнет на ключ и спокойно откроет. Едва решение пронеслось в мозгу, как внутри что-то щелкнуло, и ключ без помех сделал оборот вправо, второй оборот пошёл легче. Глеб потянул дверь один раз, второй – наконец она поддалась. Впереди открылась плотная темнота. Глеб включил подсветку на телефоне и увидел еще одну железную лестницу, которая по коридору уходила глубоко вниз. Насколько глубоко понять было невозможно, предположить, что там в конце, тоже. Глеб нашел на полке старую железную крышку и бросил вниз, крышка погромыхала секунд 10 и снова тишина. На телефоне появилась надпись, что для использования фонарика, недостаточно зарядки. Для обследования таинственной двери нужен нормальный фонарь. Но за ним тоже надо идти домой. Он потянулся, чтобы закрыть дверь, и наткнулся взглядом на свечу. Какой-то невидимый трос прочно закрепил тело Глеба у деревянной открытой двери перед железной лестницей в неведомую темноту. Полу-сгоревшая свеча стояла на верхней полке в железной банке, а рядом лежал коробок спичек. Глеб чиркнул и понял – спички отсырели. Похлопал себя по карманам, зажигалки не нашлось, Он курил у выхода, когда искал гвоздодер, и, наверное, положил свое огниво на полку. Быстро поднялся наверх. Протянул руку к зажигалке и тут зазвонил телефон. Он ответил, железная дверь в погреб захлопнулась. – Что там грохнуло? – Испуганно спросила Маня, последнее время она боялась всего, – резкого громкого голоса, неожиданного стука, дельтапланеристов принимала за вражеские беспилотники. Боялась поздних звонков, стоило Глебу поморщится или приложить руку к животу, тут же испуганно спрашивала: – Болит, что-нибудь? Она боялась по тропинке вдоль бани и котельной ходить в одиночестве в магазин и топала по дороге в обход. Вела себя как ребенок, потерявшийся в чужом лесу. Никаких причин бояться не было, но в пустых проемах старых домов она видела силуэты охотников. А насмотревшись репортажей с заминированными дорожками в городских парках Донбасса считала, что стоит шагнуть с дороги в траву и там немедленно бабахнет. Жена сообщила, что стол накрыт, спросила долго еще Глеб намерен задерживаться в гараже. Услышав, что он уже закрывает ворота облегченно выдохнула: «Жду».

Пообедали под новости, смотрели шоу Куликова «Кто против?». Третий день на всех ресурсах обсуждали американскую конгрессмену Пилоси. Перестали говорить о ее розовом костюме, забыли, что именно произнесла она с трибуны и что ответили ей. Пресса окунулась в прогнозы о возможной войне, экономических ударах и что от развития события на Тайване выиграет или потеряет Россия. Глеб с Маней считали, что Китай провоцируют, так же как вынуждали Россию начать военную операцию на Украине. Поразились слепоте западного обывателя. За дверью опять буянил подвыпивший Валерка Мигарь, теперь он вызвался лететь немедленно за океан и сбросить прямо на Белый дом атомную бомбу. Конечно его на обратном пути собьют, но умирать Мигарь буде с чувством выполненного долга. Под провокационные заявления советского летчика, Глеб после обеда прилег и погрузился в сон.

Маленький Глеб пытался поймать щенка, тот играл с ребенком. Отбегал, садился, подпускал мальчика поближе, и когда тот уже почти хватал песика под брюшко, коротко тявкал и опять отбегал. Так он юркнул в Алин гараж, упал в смотровую яму и заскулил. А когда Глеб спрыгнул, песик юркнул в подвал. Глеб вспомнил, что не закрыл деревянную дверь, быстро спустился вниз. Но щенка нигде не было.

Он осторожно подошел к двери и замер на краю глухой темноты. Потом собрался с силами и позвал: «Кути-кути, несколько секунд стояла тишина, а потом из темноты выскочила огромная оскаленная пасть и чуть было не схватила мальчика за голову. Он отпрянул, упал, пасть замерла на пороге темноты и заскулила. Глеб проснулся, за стеной плакал щенок соседа, Он всегда скулил, когда хозяева уходили.

Глава 5