Страница 2 из 3
И вот раскрыт он перед нами весь.
Перечислять поэта недостатки
Я б не хотел, а их не перечесть.
И не в моей наверно это власти
Давать оценки классику страны.
Он не аскет, зато картёжник страстный,
Но никакой не вижу в том вины.
Любил он женщин? Но ведь все поэты
Всегда и вечно, всюду влюблены.
И не смешно ли говорить об этом
Любить и ненавидеть все вольны.
Да, он охотник и довольно рьяный,
И больше, чем людей любил собак.
И пусть грешны его души изъяны
И всё ж, в грехах тех он не виноват.
11
Был беден, стал помещиком богатым.
И к славе был Некрасов приобщён.
И всё же, было, как-то неприятно,
Что изменил своим привычкам он.
Стал жить по-барски, и крестьяне гнулись
Перед суровым барином своим.
И от него друзья вдруг отшатнулись.
Но он и сам не благоволил к ним.
Хотя ценил таланты, уважая
Тургенева, Толстого и других,
Но сам того, наверно, не желая
Он отторгался навсегда от них.
Физически воспринимая радость,
Душевно он изнемогал от ран.
Двуличность, как болезнь проявлялась
Переходя невидимую грань.
Но у людей простых он был в почёте
И, как борец в России знаменит.
Поэт двуликий, ангел или чёрт он?
Никто не сможет это объяснить.
И всё же, для России, несомненно,
Великий классик он, бессмертный гений.
1
Жизнь гения для многих интересна.
Вот Чехов, как взлететь сумел он ввысь?
А Чехов рос, не ощущая детства,
С рожденья быстро окунаясь в жизнь.
Из крепостных крестьян дед смог пробиться
В мещане, а отец торговцем стал.
В большой семье лишь о деньгах все мысли.
Ведь слишком мал семейный капитал.
Из шестерых детей Антон был третьим.
Никто отца ослушаться не мог.
В церковном хоре предстояло петь им
Те песни, что предписывал сам бог.
И в пять утра все поднимались дружно
А после церкви – помогать отцу
Немало дел осуществить им нужно.
Безделье детям вовсе ни к лицу.
С утра до ночи все они в движенье,
В трудах… За всё должны держать ответ.
Быть может это и не униженье
Всё это так. Но детства в этом нет.
Вот и Антон помочь отцу старался —
В торговой лавке дел невпроворот.
И на портного мальчик обучался.
И дома у него полно забот.
К тому же и в гимназии учился
И где ж здесь детство, игры, счастье, смех?
В конце концов отец их разорился —
Средств не хватало прокормить их всех.
В семье детей наверно слишком много.
От кредиторов прочь! В Москву! В Москву!
Ну, а Антон остался в Таганроге
Оканчивать гимназию свою.
И детство кончилось. Но было ли то детство?
Где игры, радость, нежная любовь?
Признался сам когда-то Чехов честно
Что был лишён он детства злой судьбой.
Ах, дивный город Таганрог
Царя Петра творенье!
Никто подумать бы не мог,
Что здесь родится гений.
От всех столиц стоишь вдали
И всё ж, не захолустье.
Здесь рядом море, корабли.
Рождён был здесь флот русский.
Он честь России защитил
Разбив, изгнав прочь турков.
С тех славных лет ты мирно жил
Как порт довольно крупный.
Как город, чей простой народ
Величью века равен.
Ах, дивный город Таганрог
И ты вознесся к славе.
Но и представить ты не мог,
Что из сословий бедных
Один из множества взойдёт
К блистательной победе.
Как он, сквозь бедствия времён
Взлетит к своим успехам.
А нынче мир весь им пленён
Бессмертно имя – Чехов.
И он твой сын. России сын.
Её живая совесть.
И ты не зря гордишься им.
Священна эта гордость.
3
Но чем же, Чехов знаменит,
И в чём был Гоголю он равен?
Что новое он смог открыть
В людских характерах и нравах?
Ведь до него и Лев Толстой,
Тургенев, как и Достоевский,
И Гончаров – весь род людской
Сумели описать без лести.
И человеческая жизнь
В их книгах оживала явно.
Давно отброшен романтизм.
Реальность стала нормой главной.
И образы из многих книг
Вдруг оживали неизменно.
Писатель каждый был велик
Необъяснимым откровеньем.
Их истина, потоком слов
Преобразовываясь в мысли,
Перерастала и в любовь
И в гнев, порыв чей был неистов.
Всё то, что свойственно нам всем
И страсть, и боль… Всё повторялось.
Но жизнь, врываясь в новый день,
Вновь изменить себя старалась.
Хотя, как прежде мир людей
Несовершенным оставаясь,
Губя смысл нравственных идей,
Не отрицал ни злость, ни зависть.
Ведь и при Чехове была
Тускла жизнь общества во многом.
В сетях невежества и зла
Мир прозябал довольно долго.
И были трудными пути
Людей к сияющему счастью.
И как им счастье то найти
Когда вокруг одни напасти.
Неграмотность и нищета
И безразличие, и тупость
И та святая простата,
Что превращается вдруг в глупость.
И многие старались жить
Не торопясь к любви и к знаньям.
Так чем же смог всех удивить
Всем миром признанный прозаик?
И чем он более других
Велик и знаменателен.
А тем, что обличал тупых
И сонных обывателей.
И понимая, что нельзя
Жить, среди грубой пошлости,
Боролся Чехов против зла
И жадности, и подлости.
Против невежества вставал,
И корысти, и косности.
И ложь, и гнусность осуждал
И тусклость жизни общества.
И равнодушие клеймил,
И быт, и серость будней
Хотя не всех он разбудил,
Но просыпались люди.
В духовной спячке мир увяз,
В обыденности серой.
Грехов накопленную грязь
Могла бы смыть лишь вера
В святое, чистое, как свет,
Как яркий миг рассвета.
И Чехов в прозе, как поэт,
Поведал нам об этом.
4
1)
Пришла известность в тридцать лет.
Любая слава не без денег.
Но Чехову покоя нет
Ему помочь хотелось бедным.
Конечно, всем не угодить.
Страдать придётся им и дальше.
Но у него душа болит
За всех отверженных и падших.
И даже мрачных каторжан
Сочувствие едва ль излечит.
Они на Сахалине, там
В условиях нечеловечьих.
Ах, Сахалин! Большой тюрьмой
Его считал в то время Чехов.
И встав над собственной судьбой
Он в Сахалин решил поехать.
Зачем? И сам уже больной.
И здесь забот ему хватало.
И всё ж, отправился весной
На лошадях в иные дали.
Из жизни яркой и былой
Исчез, пусть даже и на время
Спеша дорогой не простой
К иным, непознанным явленьям.
Но почему же Чехов вдруг
На Сахалин решил податься
Какой мучительный недуг
Души готов был в нём взорваться.
Он объяснить и сам не мог,
Хотя писал друзьям о том, что
Как доктор, свой врачебный долг
Исполнить непременно хочет.
Что он имел в виду? Лечить
Больных людей на Сахалине?
А разве нет других причин
Пускаться в путь тот длинный?
А путь действительно далёк
И невозможно труден.
Но что же, Дальний тот Восток
Вдруг в Чехове разбудит?
А вот и сказочный Байкал
С водой чистейшей, пресной
В воде он руки полоскал.
В душе рождалась песня.
И не звучала в песне той
Мелодия уныло.
А Забайкалье красотой
Своей его пронзила.
Здесь и Швейцария, и Дон
Все вместе разместились.
От красоты такой и в нём
Душа зашевелилась.
Но продолжал писатель путь
Среди просторов дивных.
Он всё равно когда-нибудь
Дойдёт до Сахалина.
До Сахалина чтоб дойти
На лошадях он трясся.
Два с лишним месяца в пути
Провёл наш мудрый классик.
Пролив Татарский переплыл
На пароходе Чехов.
И вот он, он, остров Сахалин.
Дошёл. Доплыл. Доехал.
Властям представился – они
Слыхали это имя.
И начались шальные дни
Его на Сахалине.
Ах, дивный остров, Сахалин
Край мира уникальный.
Край гор и небольших долин
И сказочных вулканов.
Не счесть твоих озёр, и рек
Природой ты богата.
Жил с древних лет здесь человек,
Но стёрлись дней тех даты.
От эры динозавров, здесь
Не изменялась флора
Здесь много заповедных мест,
Закрыт к ним доступ морем.
Заливы, сопки и леса,
И буйство красок разных —
Волшебный мир, чьи чудеса
Людей сознанье дразнят.
Зверей непуганых приют
И птиц, как в лоне рая.
Однако сыро, влажно тут
Между двумя морями.
Туманы, водопады здесь
И рек чистейших воды.
Но люди могут жить везде
И ко всему способны.
И здесь любой из них найдёт
Свой смысл неповторимый.
И Чехов трепетно войдёт,
В мир дикий Сахалина.
Но проза жизни тяжелей
Земных красот и синих далей
И иногда сердца людей
Наполнены живой печалью.
Конечно, Чехов это знал.
С людьми встречаясь неизменно
Внимая им, он понимал
Что всех их изменило время.
И тот, судьбой кто угнетён
С улыбкой не встречает утро.
На Сахалине видел он,
Страданья каторжников хмурых.
К ним Чехов явно сострадал.
Вступая часто в разговоры,
В их судьбы разные вникал
И переспрашивал упорно
О сути, смысле не простых
Их ужасающих деяний.
В тех разговорах не пустых
Ни капли лжи или обмана.
Да, в жизни вовсе не святой
Они свершили злодеянья.
Но не среде ли жизни злой
Пришлось платить им страшной данью.
Когда б, ни нищета, ни страх
Перед голодной перспективой,
Не наступил бы в людях крах
Их душ, как и умов их взрывы.
Когда б крестьянам помогли,
Трудясь, они неплохо б, жили.
Но не хватало им земли
Да и налогов много было.
От безысходности волна
Нелепых, страшных злых деяний.
А дальше каторга, она
Как ад, не терпит состраданий.
Удалены они все прочь
На Сахалин, как в мир особый.
И чем бы Чехов мог помочь
Приговорённым к вечной скорби.
Был занят умственным трудом
Он здесь, на Сахалине.
И с беглыми встречался он,
Как и с людьми другими.
Переселенцам задавал
Житейские вопросы
И вместе с ними признавал,
Что в жизни всё не просто.
А их суждения в блокнот
Вносил легко и быстро.
Он видел, что и здесь народ
Ничем не мог гордиться.
Он Сахалин, как место встреч
С народом обозначил.
Возможно, чтобы власть отвлечь
Вдруг перепись он начал
На острове живущих здесь
Людей, чтоб быть нужнее.
Не перепись, а сам процесс
Был для него важнее.
На десять тысяч человек
Заполнил он анкеты
Со всеми, слыша их ответ,
Поговорил при этом.
Он и больницы изучив
Был вынужден признаться:
«Неряшлив персонал, врачи
Не снабжены лекарством.
Грязь в тюрьмах, в камерах бардак.
Террор телесных наказаний.
Детей в приютах кое-как
Содержат, голодом терзая».
Ах, дивный остров Сахалин!
Ты Чехова открытие.
Недаром ты гордишься им.
Навеки вместе слиты вы.
Он летописец твой, твой пророк,
Поэт твой, твой прозаик.
Он в суть твою проникнуть смог,
Твой мир осознавая.
Сначала холоден ты был
И ветреным, и серым,
И всё ж, тебя он полюбил
И всё ж, тебе поверил.
И превратило время в быль
Явь прошлого столетья.
Но ты героя не забыл
Вписав его в бессмертье.
Как высший дар твоей земли
Там, где синеют горы.
Красиво высится вдали
Пик Чехова над морем.
Прелестный, милый Сахалин,
В сегодняшнее годы
Ты изменился, стал другим
Смягчив свою погоду.
И ярким солнцем золотым
Стал чаще освещаться.
И все живущие под ним
Познать сумели счастье.
Ах, Сахалин, под звёздный ритм
Ты вечный путь продолжишь.
Пройдут года, но позабыть
Ты Чехова не сможешь.
1)
Пора наверно возвращаться
В Москву любимую, домой?
Но Чехов полон новой страсти,
Ведь перед ним весь шар Земной.
Желает он, пока не поздно
Познать тот мир, что рядом с ним.
Пусть остаётся, как заноза,
Как боль души в нём Сахалин.
На пароход садиться Чехов
С родным названьем «Петербург».
Но стала в плаванье помехой
Холера, вспыхнувшая вдруг
Порты Японии закрыты,
Как и других приморских стран.
А пароход фырча сердито,
Спешит сквозь призрачную грань.
Открыт Гонконг им всем на счастье,
В чудесной бухте дивный порт.
Гонконг таинственный прекрасен.
Приветлив, добр его народ.
Британцы правят в этих землях,
Зато дороги хороши.
В сад ботанический, в музеи
И в храмы Чехов поспешил.
Экзотикой любуясь, слышит,
Как птица каждая поёт.
Здесь всё цветёт, всё жизнью дышит
И зеленеет круглый год.
Но пароход их мчится снова,
Хотя порою ярость бурь
Остановить его готова.
И всё ж, приплыл он в Сингапур.
Но Чехов не заметил как-то
Его пленительных чудес.
Был хмур. Душа хотела плакать.
Терялся к жизни интерес.
Он вспомнил, как в морской пучине
Нашли покойники приют.
И не по этой ли причине
Душа и сердце слёзы льют.
Но дальше сквозь морские дали
Путь продолжает пароход.
И вот, отвергнув все печали,
Им порт Коломбо предстаёт.
Цейлона дивная столица,
Которой краше в мире нет,
Днём вся от солнца золотится,
А ночь ей дарит лунный свет
И в Канди Чехов был, что славой
Цейлон когда-то озарил.
Храм Шри Далада Малигава
Его величьем покорил.
Зуб Будды видел он, изъятый
Из погребального костра.
И чувствовал себя приятно
В плену чужого божества.
Цейлон назвал он местом рая
И полюбил тот рай без слов.
Здесь он нашёл, зря не страдая,
Средь женщин бронзовых любовь.
Гуляя в пальмовых лесах
При ярком лунном свете
Он в женских, чёрных волосах
Искал любви секреты.
И снова в плаванье пустились.
Вновь пароход спешит вперёд.
Добра божественная милость:
И чист, и светел горизонт.
Нет ни штормов, ни бурь, спасибо
Тебе дружище Посейдон.
Ты уважаешь русских видно.
Прими от Чехова поклон.
А пароход легко и просто
По морю Красному бежал
Вот и Синайский полуостров,
Где Моисей торжествовал.
Глаза писателя искали
Места, где пас овец пророк,
Те горы древние и скалы,
Где Моисея встретил бог.
Но вот простились с Красным морем
И путь иной им предстоит.
Через канал Суэцкий вскоре
Приплыли в город Порт-Саид.
Вещей немало интересных
Успел писатель обрести.
Им оставалось до Одессы
Всего четыре дня пути.
Уж, Чехов чувствует прохладу
На Средиземном море, здесь.
Но к Греческому архипелагу
Высок в нём явный интерес.
И кстати, здесь и Дарданеллы,
И Константинополь, и Босфор.
И пароход всплывает смело
Через пролив в иной простор.
Встречало ласковой волною,
Чтоб никого не огорчить
Их море Чёрное, родное
Полу-российское почти.
И вот вдали уже Одесса
Не зря спешил к ней пароход.
И Чехов откровенно весел.
Теперь он родиной живёт.
Везде прекрасно, но Отчизна,
Хотя она и холодна,
И есть любовь и счастье жизни
В явлениях любого дня.
Прозаик Чехов, но какой прозаик!
Непревзойдённый гений, мастер слов!
Рассказами своими он пронзает
Сердца людей, сознанье их умов.
И в наши дни не старомоден Чехов.
Суть не в одеждах и предметах дней.
И нынче, юмор Чехова, как эхо,
Как будто откликается сильней.
Ведь и сейчас не изменились страсти,
Манеры и желания людей.
Как прежде, всевозможные напасти
Готовы многих подтолкнуть к беде.
В любом из нас и боль, и недовольство,
И радость навсегда переплелись.
И душ людских необъяснимы свойства,
Те, что собой подчёркивают жизнь.
И, в сущности, не изменило время
Людей, их нравы и желанья их.
Любой из нас среди живых мгновений,
Не хуже и не лучше остальных.
Кто щедр душой, кто тратит нежность скупо.
По-разному мы ценим эту жизнь
И совершая разные поступки
Порой, своей судьбой не дорожим.
Мы все, как будто в измереньях разных,
У каждого характер странный, свой,
Свои желанья и свои соблазны.
И друг от друга отличим любой.
Мы все неодинаковы и в этом
Особенная прелесть, может быть
Конечно, Чехов странность ту заметил
И смог в своих рассказах отразить.
Как чётко смог он уловить моменты
Людских волнений, бурных их страстей.
Конечно же, был Чехов и поэтом,
И автором и драм и повестей.
Не зря всю жизнь он творчеством был занят,
Знаток людей, и душ их, и умов.
Прозаик Чехов, но какой прозаик!
Непревзойдённый гений, мастер слов!
Вновь в России не до смеха
Вдруг, как – будто, неба гром
Прокатился – умер Чехов
И притихло сердце в нём.
Россия вздрогнула не зря —
Страшна потеря эта.
О смерти гения пера.
Писали все газеты.
Хотя и был он мрачноват
Порой в своих рассказах.
Но смог правдиво воссоздать
Общественные язвы.
Своим героям он дарил
Естественную правду.
Тот груб, а этот глуп, но мил…
Их целая плеяда.
Герои Чехова, они
Во всём разнообразны.
С реальностью своей страны,
Любой из них был связан.
Купец, он, или же, студент,
Телеграфист, чиновник —
Живой свидетель прошлых лет,
Великих и суровых.
Их жизнь, поступки их сумел
Вовлечь он, в тонкий юмор.
Способность к этому имел.
Но к сожаленью, умер.
Замкнулся жизни яркий круг,
Но не угасли страсти.
Он и великий драматург,
И не последний классик.
Хотя и не был слишком строг,
И не писал красиво,
Но то, что выразить он смог —
Бессмертно для России.
В своих рассказах кратким был
И зря слова не тратил.
Ведь краткость, как он говорил,
Она сестра таланта.
Россия вздрогнула не зря —
Страшна потеря эта.
Но время гения пера
Овеяло бессмертьем.
1
А Бунин с многими общался
Не всем, любовь свою даря.
И с Чеховым он повстречался,
В Москве, в днях зимних декабря.
Он, Чехов, чист и благороден,
Не молчалив, не говорлив.
В своих суждениях – свободен,
В своих признаниях – правдив.
В беседах – вежлив и спокоен.
И мысли все его свежи.
С пером в руке он словно воин
Против невежества и лжи.
К друзьям приветлив и радушен,
Но не привык кому-то льстить.
К врагам, как будто равнодушен,
Но мог сатирой отомстить.
Он встретил Бунина, как друга,
Хотя увидел первый раз.
И им расстаться было трудно,
Когда беседа началась.
Конечно, по стихам и прозе
Знал Чехов Бунина, и вот
Их разговор, вполне серьёзный,
Подобно новых мыслей взлёт,
О жизни, о литературе,
О справедливости, любви.
Любой из них, сужденьем мудрым,
Старался мысли обновить.
Любой из них иным был в чём-то,
Легко, по-своему писал.
У каждого свой стиль и почерк,
И, может быть, свой идеал.
Один писал светлей и тоньше,
Другой был в образах смелей.
У Бунина – природы больше,
У Чехова – живых людей.
Но был единым смысл их жизни
И Чехов с Буниным, вдвоём,
Отбросив жалкие капризы,
Шли к славе, собственным путём.
2
Но Чехов был уже прославлен —
Прозаик мудрый, драматург.
А Бунин кто? Лишь начал к славе
Он свой, тернистый, трудный путь.
Он молод – двадцать пять лет жизни,
Промчалось быстро, может быть.
Но молодостью он не обижен —
Привык легко и вольно жить.
Весьма красив – высок и статен.
Об этом знает Бунин сам.
И осознавать ему приятно,
Что привлекателен для дам.
Но, не до них ему – в дни эти,
И в прозе, и в стихах, он, весь.
Стихи печатает в газетах,
Чем вызывает интерес.
В журналах Бунина рассказы,
То в Петербурге, то в Москве,
Выходят часто, но не сразу,
Не постоянно и не все.
Не станет он грустить об этом —
Таков писателей удел.
Сам Чехов говорил об этом,
Не зря же, опыт он имел.
«На хуторе» – рассказ свой Бунин
Ему с любовью подписал.
Они расстались даже шумно.
И Чехов Бунина обнял.
И пожелал, чтобы, не мучась,
Он достигал своих побед.
С тех пор стал Чехов другом лучшим
Для Бунина на много лет.
1
А Гиляровский с Чеховым
С дней памятных дружил.
Куда бы ни поехал он
И где бы он ни был.
Но Чехова не забывал.
В Москве, или же в Ялте,
Он у него бывал,
Как у родного брата.
Как жаль, что Чехов заболел,
Хотя он и крепился,
Но видно было, что слабел
Всем телом, но не мыслью.
О том, конечно же, скорбел.
Друг верный, Гиляровский,
Крутясь, как прежде, в массе дел,
Российских и московских.
Везде, он самым первым был
Где только не скитался.
И всё же, время находил
И к Чехову вновь мчался.
Как вихрь он в дом к нему влетал,
Как вестник яркой дружбы.
Бывая в Ялте, оживлял
Мир Чехова он тут же.
С восторгом Чехов принимал
Явившегося друга,
Дядя Гиляя – так он звал
Его в часы досуга.
И вновь, весь дом был возбуждён
И словно бы, разбужен,
Тем, кто вдруг появился в нём —
Весёлым, шумным, дюжим.
Курьерским поездом назвал
Его, когда-то Чехов:
«На остановке – на вокзал,
В буфет и вновь поехал».
2
Однажды, случай был такой —
Он к Чехову явился.
И вдруг, задёргался щекой —
Тик нервный появился.
Лицо и шея, невпопад
Подёргивались часто.
И он, конечно же, не рад,
Такому, вот, несчастью.
Вдруг Чехов стал ругать его:
«Зря дёргаться нелепо.
Оставь! Будь умным! Никого
Не удивишь ты этим».
И молвил вновь, в окно глядя:
«Пойдём в мой садик скромный.
Я с Бабакаем там тебя
Сейчас же познакомлю»
Его садовник Бабакай
У клумбы копошился.
– «Экспромт о нём ты мне подай,
За то, что излечился».
Не промах Гиляровский, быстр
Он на экспромт стихами.
Не зря, подброшенную мысль
Вдруг, округлил словами.
Рад Чехов. Он уже не строг,
Ведь друга излечил он.
Ему понравился экспромт
Необычайно милый.
По лестнице рука к руке,
Они, вдвоём, спускались.
Экспромт тот, был на косяке
Записан, всем на зависть:
«Край, друзья, у нас премилый —
Наслаждайся и гуляй.
Шарик, Тузик косорылый
И какой-то, Бабакай».
В милой Ялте, несомненно
Очень счастлив, наш герой.
Рад он Чехову, но время
Вновь торопит в край иной.
3
Вдруг Гиляровский узнаёт,
Что Чехов стал слабее,
Он тут же к Чехову идёт,
От страшных дум, робея.
Врач Таубе был у него.
Но Чехова супруга
Ввела немедленно его,
Без слов, в покои друга.
Там, в кабинете он сидел,
С ногами на диване.
И очень бледный вид имел,
Как в сумерках тумана.
Но друга верного, узнав
Он тут же встрепенулся
И руку пальцами прижав,
Приятно улыбнулся.
Повеселели и глаза
И тело оживилось —
Он Гиляровского признал.
Его душа открылась:
«Присядь, дружище, на диван.
С тобой мне так приятно.
Не из степей ли, нынче к нам?
Полынью, весь пропах, ты».
– «Да, я, за Доном, побывал,
Каймак ел, пил там цимлу*,
Коней ретивых, укрощал
И подружился с ними.
И, углубляясь в степь, скакал,
Вперегонки с ветрами.
Свободой душу услаждал,
От вольной жизни, пьяный».
– «И я б, туда, но ехать мне
Придётся за границу».
– «Что ж, подлечись. Среди степей
Успеем порезвиться».
«Слаб, Чехов, и навряд ли он,
Вновь в степи возвратится» —
Подумал наш герой и в нём
Отяжелели мысли.
Печаль проникла в душу, грусть
Обволокло сознанье.
Заложником жестоких чувств
Вдруг стал, по воле зла, он.
Но всё равно, перед больным
Печальным не казался.
Хотя, предчувствовал, что с ним
Последний раз встречался.
1
Себя Жемчужников не славил,
Стараясь выглядеть скромней,
Хотя и он свой след оставил
В поэзии тех давних дней.
Кто сочинения Пруткова
Козьмы, в России не читал?
В той книге юмор ярким словом
Свою живучесть обретал.
В них и стихи, и афоризмы,
Заметки, басни, притчи, быль,
Реальность той текущей жизни,
В мгновеньях чьих Козьма тот жил,
И всё, что слышал он и видел.
И вот, узнал его весь свет.
Одним из авторов той книги
И был Жемчужников, поэт.
Он, Алексей, и брат Владимир,
Их брат двоюродный, Толстой —
Вот авторы той чудной книги,
Изящной, мудрой, не простой.
В ней смех и мудрость в юмор слились,
Смягчая мрачные умы.
Читая, люди веселились
И познавали мир Козьмы.
2
По этой книги признавали
Жемчужникова, неспроста,
Козьмой Прутковым, называли,
Где б, не был он, в любых местах.
Нельзя такому возмущаться.
Но и привыкнуть он не мог.
Такой, вот, славой, не напрасно
Вознаградил поэта, бог.
И всё же, с юмором и смехом
Он относился к славе той.
Была та слава, как помеха
Его поэзии святой.
Его иным стихам внимая,
Не раздавали похвалу.
Но не грустил поэт, желая
Не поддаваться сердцем злу.
1
Не зря, нас вновь, волнует Блок
Своей судьбой необъяснимой.
Не быть поэтом он не мог,
Живя страданьями России.
Когда на грани двух веков
Она вдруг окунулась в смуту,
Стихами ей свою любовь
Он передать хотел как будто,
Пытаясь снова оживить
Её божественным искусством.
Но разучился мир любить
В те дни тревог и мрачной грусти.
В великом хаосе годов,
Не мог он оставаться прежним.
Не нужно было ни стихов
Ни музыки, ни песен нежных.
Мир изменений ожидал.
Жизнь к худшему менялась зримо.
Кровавым пламенем пылал
Закат над родиной любимой.
Вихрь революции, война
Испепелили все надежды.
Катилась к пропасти страна,
Перерождаясь неизбежно.
А Блок, последний из певцов
Эпохи прожитой, великой,
Не мог отречься от стихов.
Но кто, в то время, мог в них вникнуть?
Когда царила в мире злость
И жизнь была подвластна Року.
Зачем в те дни он миру нёс
Свои таинственные строки?
Что в них, невидимо живя,
Росло? Пророчество какое?
Пронзили мир его слова:
«Нет, и не будет нам покоя!»
Кровавой лавою, неслась,
Сметая прошлое России,
Та революция, чья страсть
Всех подавляла грозной силой.
Отчизне преданный поэт,
В ней поневоле, оказался.
Но мог ли, в хаосе тех лет,
Он, от отчизны отказаться?
Кто крепче Родину любил?
Кто, в суть России, свято верил?
Кто этой верой, гордо жил,
Перед людьми не лицемеря?
Не он, ли, Блок, ей посвятил
Жизнь до последнего мгновенья,
Её любовью озарил,
Сияньем строк, пронзая время.
И в новом времени опять,
Вступая с властью в компромиссы,
Пытался Блок, умом принять,
Чужих идей иные мысли.
Хотел, пытался, но не смог
Перевернуть своё сознанье.
Душой и сердцем занемог
Смысл правд чужих, не признавая.
И лишь Россия, как всегда
Его любовью оставалась.
Ах, Блок, ярка твоя звезда,
Как не постигнутая радость!
Твоей души живая страсть
Не зря над миром возносилась.
Вечна невидимая связь
Твоей поэзии с Россией!
2
1
Когда в России воцарилась
Власть, злым восстанием людей,
Вождём чьим Ленин был – пленились
Все новизной чужих идей.
Маркс преподнёс их. Энгельс тоже
Внёс в них значительный свой вклад.
Теперь в России каждый должен
Их обязательно принять.
В них, как и в библии, заветы
Успели записать для всех,
Чью суть должны воспеть поэты,
Не для каких-нибудь утех,
Величьем мыслей увлекая
Людей в таинственную даль,
Где ждёт их жизнь совсем иная,
Где счастье каждый бы, познал.
Тот рай был назван коммунизмом.
Но как его не называй,
Среди тревог в реальной жизни
Не существует этот рай.
2
В кругах писателей смятенье,
В умах – невиданный разброд.
Власть призвала их к осмысленью
Того, чем нынче жив народ,
Идеи новые пытаясь
Влить в их обмякшие умы.
На те призывы откликаясь,
Шли к ней, спасаясь от тюрьмы,
Не все, но многие поэты.
Один из них – великий Блок.
Не то, что он боялся смерти —
Покинуть родину не мог.
С рождения он россиянин.
Отчизны сын, её поэт.
Уже давно познавший славу.
Но нынче гордости в нём нет.
Иное время отрицает
Былые доблести людей.
И с содроганьем принимает
Он новый мир чужих идей.
3
Забыты прошлые награды,
Что к небесам его взнесли.
Он чувствовал, поэт – не рады
Ему сегодня на Руси.
Как доказать, что он сумеет
И нынче всем полезным быть.
Каким, невиданным твореньем
Весь мир он сможет удивить.
Поскольку нынче власть народа,
Решил писать он про народ
И восхвалить его свободу.
Но кто стихи его поймёт?
Поэту нужно пересилить,
Былую гордость, даже честь,
Ведь в изменившейся России,
Уже не ярок прежний блеск.
Обязана от всех соблазнов
Отречься, хмурая душа.
Поэзия, до жуткой грязи
От красоты вдруг снизошла.
4
Но Блок сумел переосмыслить
Тот мир, в который он попал,
И боль тревожной, новой жизни,
Где зло и страх справляли бал.
И где былое всё стиралось
Под натиском той новизны,
Что над Россией простиралась
Подобно вихрям бурь зимы.
Как буйный ветер, всё сметая
На всём, своём большом пути
И всё былое засыпая,
Чтоб не сумело вновь взойти.
Под свист ветров и шума бури,
Вперёд шагают, в чёрной мгле,
Двенадцать, яростных и хмурых
Солдат, подобием теней.
Красногвардейцы, не святые —
Винтовки по бокам висят,
В губах цигарки огневые,
Картуз любого лихо смят.
5
Какой любви им нынче надо?
Куда шагают неспроста?
Зачем идут, «державным шагом»
К свободе той, что без креста?
Не отвечал поэт. Тревожно
Ему за прошлое своё.
И будущее неосторожно
Вдруг опалило злым огнём.
Хвалил он или же стихами,
Клеймил ту огненную новь?
Пожары всюду полыхали,
Повсюду проливалась кровь
Во имя истинной свободы,
Или невидимого зла.
Кого поэмы этой ода
Восславить в годы те могла?
Зачем он бурей музыкальной
Над революцией взлетел?
Зачем тревоги и печали
Тех страшных дней поэт воспел?
6
Но как бы ни было, приняли
Поэму ту большевики.
Не все, наверно, понимали
Незримый смысл любой строки.
Да и враги советской власти
Её по-своему признав,
Вдруг Блоком стали восторгаться,
Считая, что поэт был прав
Изображая злых и страшных
«Апостолов» иных времён.
Вновь признан Блок, достойным ставший.
Но рад ли, новой славе, он?
Последней, лебединой песней,
Свою поэму он считал.
Не многим может быть, известно,
Что сжечь её он пожелал.
И всё же, это не случилось.
Хотя, из-за поэмы той
Враги у Блока появились.
Теперь для них он не святой.
7
Ругать поэму опасались,
Ведь трудно правду обнажить.
Но многим всё-таки казалось —
Дух революции в ней жив.
О прошлой жизни забывая,
Отдавшись страсти новых чувств,
Писал поэт, всех удивляя,
Легко: «Пальнём… в святую Русь».
Невесело, с издёвкой странной,
Блок о Руси своей писал,
Как будто был на мрачной грани,
Презрев свой бывший идеал.
1
Мудрый Бунин, окунаясь
В твои книги, в твою явь,
Я всем телом содрогаюсь,
Боль души твоей приняв.
И становится мне страшно,
Жутко от твоих обид.
Время жизни дней вчерашних
Мою совесть теребит.
Обжигает правдой, хочет
Суть мою преобразить.
Правда та во мне клокочет,
Как огонь внутри горит.
Обливает сердце кровью,
Пробуждает тайный страх,
Словно я и сам виновен
В чьих-то пагубных грехах.
И хотя не жил в то время,
Но сегодня, в век иной,
Дней тех злых, жестоких бремя
Тяготеет надо мной.
Наклонившись над веками
И людьми, вновь чуда ждёт,
Та История, чья память
Никогда не зачеркнёт
Боль и злость тех дней угрюмых,
Пролетевших над землёй.
В них живя, ты видел, Бунин,
Как в стране твоей родной,
Проливая реки крови,
Шли друг друга убивать
Люди, истину которых
Трудно разумом понять.
Есть две истины, но страшно
Мне о них напоминать.
Споры злые, как и раньше
Продолжаются опять.
И опять столкнулись силы
Двух, враждующих, идей.
Всколыхнулась вся Россия,
Вновь призвав к борьбе, людей.
И опять, во имя правды,
Совершён переворот.
Только все ли люди рады?
Только каждый ли поймёт
Демократии свободной
Новоявленную суть?
Разошлись страны народы
Кто куда, избрав свой путь.
От империи громадной
Откололись глыбы стран.
Каждый собственную правду
Преподносит нынче нам.
За чужие, злые мысли
Вновь приходится страдать.
Трудно их переосмыслить,
Но ещё трудней принять.
Мудрый, Бунин, окунаясь,
Как и ты, в живую явь,
Я всем сердцем содрогаюсь,
Боль Отчизны восприняв.
И становится мне горько
От живых, людских обид.
Время дней моих, сегодня
Мою совесть теребит.
2
1
Как жаль, что Бунину придётся,
Жить вне родной своей страны.
Быть может, он и не дождётся
Её былой, живой любви.
Её свободы величавой,
Её религии святой,
И возрожденья древней славы,
Что изумляла мир земной.
Но, верил Бунин: возвратится
Всё на круги свои опять.
В нём эти солнечные мысли
Всю жизнь готовы расцветать.
Он верит родине. Он знает:
Взрастёт его Россия вновь
И возвратит былое знамя
Своих блистательных годов.
И вновь весь мир ошеломляя,
Свершит святые чудеса.
Ах, родина, земля родная,
Уйти бы, вновь в твои леса!
Мы все из разных жизней, трудно
Вдруг слиться нам в единый смысл.
Торопятся куда-то люди,
Кто вдаль, а кто в святую высь.
У каждого свои желанья,
Свои идеи и мечты.
Не отдаваясь ожиданьям,
Спешат все счастье обрести.
А в чём оно, не каждый скажет.
И всё ж, в заботах и трудах
Спешат, торопятся отважно,
Чтоб растворится в новых днях.
Не там ли, в новизне явлений,
Для всех жизнь станет вдруг, милей.
Нам не подскажет даже гений,
В чём истинное счастье дней.
Но, молвил Бунин: «Вспоминаем
Мы счастье. Может быть оно,
Осенний сад, что, за сараем,
И воздух, льющийся в окно».
Поэзия его прелестна
И удивительно чиста.
Сияние от звёзд небесных
В них и земная красота.
Степей великое раздолье.
Трав колыханье, трели птиц.
И русское, родное поле
И блики утренних зарниц.
Ручья журчание живое,
И шум дубрав, и ветра свист.
В ней ощущение земное
Любви, которой нет границ,
Души с природой единенье,
Что слились в свой бессмертный круг.
В ней – и покоя и смятенья
Необъяснимая нам суть.
И восприятие понятий
Всех звуков мира, красок, чувств.
В ней то, что хочется принять нам,
Запоминая наизусть.
Нет тем отдельных для поэта.
Сумел в стихах он описать
Всё то, что разумом отметил,
Всё то, что смог душой принять.
Все краски света, все оттенки,
Все звуки смог отобразить.
Картины осени и лета,
И блеск серебряной зимы.
Весны божественной цветенье,
В днях пробуждения земли.
Святого мира обновленье
И возрождение любви.
Не зря в стихи его вливались
Из глубины земной тиши
И человеческая радость,
И одиночество души.
И бытия живые звуки,
И звёзд небесных тайный свет.
За гранью творчества, как будто,
Их уловить сумел поэт.
По воле бога, не напрасно
С поэзией был Бунин слит.
Все человеческие страсти
И чувства, он хотел раскрыть
Словами, мыслями, стихами,
Что торопились в мир живой.
Стихи, как будто полыхали
Над ним, как зори над землёй.
Даря невиданную радость,
Ту, что приходит не ко всем.
Незримо для него рождались
Стихи, порой и в полусне.
И голова его с подушки
Вздымалась, позабыть боясь
Стихов навеянную сущность
И их, непознанную страсть.
И медлить вовсе здесь не надо —
Не станет стих ждать до утра,
Пусть, лучше, тут же, на бумагу
Сольётся с кончика пера.
Людских похвал не ожидая,
Как будто зову бога вняв,
Он пишет, словно оживляя
Своей судьбы былую явь.
Опять отстукивает сердце
Слова волшебные стихов
О временах святого детства,
В чьи дни вернуться он готов.
Туда, где жил он, познавая
И жизнь, и смерть, и мглу, и свет.
Ребёнком, многого не зная,
Спеша, весь мир запечатлеть.
Своим сознанием внедряясь
В явления бегущих дней,
Где дни спешили, повторяясь
Сияньем солнечных огней.
И удивительные тайны
Вдруг представали перед ним.
Весь этот мир необычайный,
В те дни, легко был принят им.
И вот, опять он вспоминает
Дни детства, но уже в стихах,
Над жизнью прожитой всплывая,
Летя, как птица в облаках.
Над родиной своей любимой,
Над краем, милым с давних лет.
Где жил, судьбой своей хранимый
От многих зол и страшных бед.
Где к яркой славе он вознёсся,
Познав желанную любовь.
Где, озарённый ярким солнцем,
Был к новым подвигам готов
И к неожиданным победам,
Оставив явь счастливых дней,
В своей поэзии волшебной
И в прозе красочной своей.
Не зря же, он сумел пробиться
В мир гениев, в их светлый круг.
Но жизнь, успев перемениться,
Как буря, всполохнулась вдруг.
Мгновенно время изменилось,
Пронзая новой сутью жизнь.
Иной дорогой покатилась
Россия, по ухабам, вниз.
Покой и мир земли нарушив,
Во власти злобных, диких сил,
Как прежде, страждущие души
Свирепствовали на Руси,
Ломая время слишком круто,
Да так, что раздавался хруст
Как в прошлом, в той великой смуте
В чьей власти содрогалась Русь.
Опять как будто повторялась
История Руси святой.
Опять душа её терялась,
Объятая великой тьмой.
Опять неведомые силы
Несли ей дьявольское зло.
И гибла на глазах Россия,
Как пароход, идя на дно.
Но так ли это в самом деле?
Россию трудно изменить.
Её врагам не переделать,
Её врагам не сокрушить.
Была и есть она примером
Для самых разных государств.
Её божественная вера
Ценнее всех иных богатств.
И как бы, не уничтожали
Её огнём чужих идей,
Она останется живая
В сердцах и душах всех людей.
России дух сильнее стали —
В нём и любовь и мира свет.
Никто Россию не заставит
Отречься от былых побед.
Он знал, поэт, что сохранится
Россия. Верен был он ей.
И уплывая за границу,
Он вовсе не прощался с ней.
1
С Бальмонтом Бунин повстречался
В Москве – известный декадент,
Влиять на Бунина пытался,
Как модный в годы те поэт.
Не знала явного покоя
Его горячая душа.
Но Бунин, собственной тропою
Шёл к громкой славе не спеша.
Шёл от мечты не отрекаясь,
Легко и всё ж, не торопясь.
Тогда, как Бальмонт, загораясь,
Спешил разлить стихами страсть.
Ту страсть души, что накопилась
В нём с давних пор. Пришла пора,
Пролить божественную милость,
Ту, что стекала из пера.
А Бунин, словно понемногу
Накапливал в себе талант.
Был Бальмонт старше на три года.
Но Бунин принят им, как брат.
2
Обои молоды, но Бальмонт
Уже известен, как поэт.
О Бунине же, знали мало.
Кто он? Неведом был ответ.
И лишь стихи его в журналах
Читая, восторгались им.
И люди многие признали
Его в поэзии, своим.
А он в глуши степной скрывался,
Судьбу неведеньем дразня.
Но, вот, в Москве вдруг оказался,
Ведь жить вне общества нельзя.
И в круг писателей решился
Войти. И Бальмонт первым был
Кто другом стать ему решился
И как поэта полюбил.
Друзья соперниками стали,
И соревнуясь с первых дней,
Всегда друг друга уважали.
И с каждым годом всё сильней.
3
Но тут же хочется добавить,
Немало критиков иных,
Готовых, нас принять заставить,
Сегодня убежденья их,
О том, что Бунин, как и Бальмонт,
Считал себя, что выше он.
Но так скажу я – в самом главном
Никто из них не превзойдён.
Пусть нас случайно не заденет
Соперничества злая боль.
Любой из них – российский гений,
Не зря храним мы к ним любовь.
И Бальмонт много книг оставил,
И Бунин многое нам дал.
России дар их, самый главный —
Бесценных мыслей капитал.
И надо ль, критикам, так мрачно,
Делить их совесть, славу, честь?
Они для мира равнозначны,
Но в каждом свой особый блеск.
4
Хотя, у каждого дорога
Неповторимая, своя.
Да, разные они во многом,
Но упрекать их в том нельзя.
Бальмонт, из классиков, к примеру,
Тургенева не признавал,
В чей гений Бунин свято верил,
Труды, чьи Бунин уважал.
Бальмонт, познав пороки жизни,
Не видя радости людской,
Умом отдался символизму,
Наполнив грудь свою тоской.
Хотя и вырваться пытался
Он из объятий той тоски,
Но зря судьбе сопротивлялся.
Дни жизни были нелегки.
А Бунин против символизма —
Поэт не должен тосковать.
Искал он, краски яркой жизни,
Чтоб ими явь разрисовать.
1
С Бальмонтом вместе, Бунин мчится
Туда, где Брюсов проживал,
Один из видных символистов.
Их Брюсов лично принимал.
Открыв, в отцовском доме двери,
В библиотеку пригласил.
Какую-то высокомерность
В то время он в себе таил.
Он говорил неосторожно,
Груз мыслей языком неся,
«С гнусавой чёткостью», похожей
На лай, слова произнося.
Стараясь в них себя отметить —
В поэзии он первым слыл.
Всё это, Бунин, не заметить
Не мог, он с детства зорким был.
Речь продолжая, похвалою
Его вдруг Брюсов одарил:
«Читал Вас. Искоркой живою
Стих каждый душу мне пронзил.
Жаль Бунин, что не символист, Вы!
Примкните же, скорее к нам!
В поэзии живой и чистой
Просторно и легко умам.
Вы к классикам зря не тянитесь.
Нет прока в старых их трудах.
Давно потухшие их мысли
Жизнь превратить успела в прах.
В огонь всё старое, не стоит
Певцам, среди людей живых,
Себя напрасно беспокоить,
Тем, что осталось в днях былых.
Ну, а сегодня, в жизни новой.
Забвенью старый мир предав,
Должны поэты быть готовы
Воспеть иную суть и явь.
Иную жизнь. Иную славу.
Иных, подобно нам, людей.
И всех других, нам жизнью равных.
Всех тех, чья радость, вне идей».
2
Примерно так, а может резче
Им громко Брюсов говорил,
Как будто бы, по-человечьи,
Но лай от слов тех исходил.
Коварные и злые мысли
Тот «лай», невидимо, рождал.
И трудно было согласиться
С тем, что им Брюсов предлагал.
И стало Бунину понятно,
Кем был поэт и чем он жив.
Был Брюсов слишком аккуратен,
А может, даже и брезглив.
Гордился видно он собою,
В кумирах числиться желал.
Живя по правилам особым
Он больше их не изменял.
Так, Бунин, в библиотеке
На время книгу попросил,
Отказом Брюсов вдруг ответил
И тем свой имидж сохранил.
Нет, Бунина он не обидел.
Но как нам Брюсова понять,
Который сжечь готов все книги
Чем их кому-то отдавать?
Простившись с Брюсовым, поэты
Ушли, покинув книжный зал.
Промолвил Брюсов им при этом:
«Ещё мы встретимся, друзья!
В кружках писателей, и может
В журналах, стопками стихов.
Должны людей мы потревожить,
Внедряясь в память их умов.
Словами чистыми, пытаясь
Их к новой жизни разбудить.
От прошлой жизни отрекаясь,
Могли б, они свободно жить».
Но, Бунин, речи той внимая,
Почти бессмысленно, молчал.
А Бальмонт, головой кивая,
Уже, как будто бы, скучал.
1
А разве Горький не поэт?
Да неужели не писал
Стихи по молодости лет
Тот, кто писателем вдруг стал?
И всё же в мире людям всем
Известен, как прозаик.
Для прозы в жизни много тем
И Горький это знает.
Прожил нелёгкую он жизнь,
Бродя по всей России.
И видя много зла и лжи.
Не мог писать красиво.
Его рассказы не грубы,
Но откровенно жёстки.
И не хватало в них любви
Ни юным и ни взрослым.
Любовь иным цветком росла
В те дни в народной гуще
В чьей массе было много зла,
Как и страстей кипучих.
Не зря кончался старый век
Со старыми обрядами.
И устремился человек
К неясной, новой правде.
И Горький тоже, как и все
Был в поисках настойчив.
Умён, талантлив, быстр и смел
В словах и мыслях точен.
И всё ж поэт пророком был —
Явленье бури чувствуя,
В стихах он громко возвестил,
Что грянет революция.
