Дорога горлицы и луня
Дарья Зимина
© Дарья Зимина, 2023
ISBN 978-5-0060-0594-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1
Судьбы ужасным приговором
Твоя любовь для ней была,
И незаслуженным позором
На жизнь ее она легла!
Ф. И. Тютчев. О, как убийственно мы любим…
– Всевлада! Едет кто-то! – позвала меньшую свою сестру Мичура.
– Знаю, – ответила та с волнением в голосе.
Но не лаяли еще собаки на дворе, не ржали уставшие с дороги кони. Ничего не предвещало гостей ночных на Палицком Холме. Старшая девица приподнялась на руках и неловко села на лавке.
– С тобой Колояр два дня назад в лесу беседовал?
– А если и со мной? Кому слово об этом скажешь – никогда больше с собой гулять не возьму, поесть не принесу, с пола не подниму – одна в избе на рогожке валяйся!
– Батюшка запретил, Всевлада, – ответила Мичура робко.
– Ага, для наследника нас бережет. Только сыщется ли государь новый из колена Любомудра? А коли он уже женатый? У всех подруг свадьбы сыграны, только мы с тобой без суженых. Останусь так вековухой – всю жизнь тебя из-под лавки выгребать да слезы лить горькие. А мне своя изба нужна – без тебя, без батюшки, без Палицкого Холма. Я Колояру так и сказала: «Или с тобой, или с другим, а уйду отсюда, ждать надоело!»
– Ой, бесстыдница!
– В семье не без урода, да из-за урода всё не в угоду.
Была Всевлада красивой: высокой, статной, белолицей, с темной толстой косой, прямой спиной и всегда поднятой вверх головой, голубыми очами да соболиными бровями. В рубахе цвета горьких ягод калины, с витым медным обручем-гривной на длинной шее, с серебряным полумесяцем-подвеской на груди высокой, казалась меньшая старшей сестре, не привыкшей к роскоши на Палицком Холме, княгиней. Впрочем, и к нарядной чистой горнице, к расписанным птицами и зверями сундучкам, еле видимым в темноте, к прялкам пестрым, к шкурам звериным, к достатку Всевлада подходила так, будто создана была с этим жильем единой. А Мичура носила рубаху серую, и по льну и сутулым плечам спускалась до лопаток тонкая, как поясок детский, коса. Брови узкие девица угрюмо сводила, а голову наклоняла к плечу, словно пряча от глаз чужих большое родимое пятно на всю щеку левую.
– Я волколак. Коли захочу – через нож перепрыгну, птицей обернусь или зверем диким. После этого меня не сыщут, а батюшка с братцем злобу на тебе выместят.
Промолчала Мичура и на эти слова горькие – других она уже давно не слышала. Только взглянула девица вниз, где под подолом рубахи прятались тонкие ноги. Силы в них никогда не было не то что для прыжка, но и для шага простого.
Во дворе уже залаяли псы. Застучали по воротам сосновым в частоколе, несколько изб окружавшем, тупые концы копий и кулаки. Никто уже не спал на Палицком Холме. Кое-где за дверьми закрытыми начали причитать бабы и девки. С крылец высоких, мечи и палицы в руках сжимая, сбегали и мужи опытные, и юнцы. На всех были темные льняные портки. Иные даже не прикрыли груди и спины могучие светлыми рубахами. Только каждый позаботился к поясу нож прицепить, и кое-кто уже приготовился вонзить в землю твердую, холодную главное свое оружие. Одни волколаки тащили к воротам телегу, чтобы еще тяжелее стало врагу пробиться. Товарищи и родичи их несли из сараев колья да шесты. Все строились полукругом и спрашивали друг у друга: «Где же Ярополк?»
А гости неведомые еще сильнее в доски сосновые колотить принялись. Но затихли жители Палицкого Холма. Из избы высокой, в три яруса, посередине поселения стоявшей, вышел мужчина, в длинную рыжую рубаху с узором из солнц черных на рукавах и груди и по подолу одетый. Темно-русые, почти черные волосы поддерживала повязка через лоб – очелье цвета хвоста лисьего. Плечи волколака этого были широкими, а лицо хитрым. Правую руку положил он на рукоятку ножа, и шесть пальцев сжимали оружие это. Закричали собравшиеся у ворот призывно и с надеждой: «Ярополк! Ярополк!» Тот взмахнул руками, отдавая приказ отпирать. Никто ему противиться не подумал. В маленьком, в два бревна шириной, окошке самой высокой избы Палицкого Холма мелькнуло бледное лицо красавицы Всевлады.
Гости нежданные въехали к хозяевам, выставив вперед наконечники копий длинных. Возглавлял нагрянувших юноша на гнедом коне. Прищурившись, Ярополк сказал с раздражением в голосе:
– Хорош будущий зять! Ну здравствуй, Колояр.
Жители Палицкого Холма, узнав в нападавших давних своих друзей, с которыми прежде мыслями схожими жили, опешили. Всадники, одетые в разноцветные рубахи, будто принарядившиеся к неведомому празднику, смотрели на хозяев сурово. Молодой главарь их ответил Ярополку дерзко:
– Так уж сразу и зять? А чего тогда столько лет молчал? За дурака держал и меня, и весь Налимов Плес?
– Ты приехал ссору затеять или с другом батюшки твоего биться? Пожалуй в горницу – коли было что промеж нас, поладим. А кровь лить начнем – кому лучше сделаем? Дочерям нашим да любушкам?
Колояр первым с коня спустился. Привычным шагом двинулся он к лестнице на крыльцо высокое, сразу на второй ярус избы Ярополка ведущее. Остальные гости, хмурясь, за главой своим последовали. А хозяин сделал знак рукой, и подскочил к нему юноша темноволосый и голубоглазый. Только вместо хитрости отцовской читались во всем облике его беззаботность, задор и жизнелюбие. Сын главы Палицкого Холма был без рубахи. Загорелое тело его, словно сеткой мускулов покрытое, при свете луны блестело от пота – за своих хлопотать или биться горазд. Почти касаясь губами, усами и бородой короткой уха Ярополка, он начал:
– Коли Всевлада что затеяла, я ее за баней хворостиной… У реки и не услышит никто!
– Нам Налимов Плес нужен, Зверополк. Веди Всевладу в горницу.
В избе работницы зажгли уже факелы и лучины. Колояр и спутники его устроились на лавках, звериными шкурами покрытых, вдоль стен, где на крюках железных прошлого отголоском темнели мечи, палицы да щиты. Богато жил Ярополк, но большая горница в доме его чуть ли не покинутой на годы долгие казалась. Сам хозяин в кресле с грубой резьбой устроился, а сзади встали самые близкие мужчины-родичи его. Одни о своем шептались, другие и рта открыть не смели, а третьи только зло смотрели на гостей ночных, а пуще всего на Колояра в темно-розовой рубахе с узорами в виде рыб коричневых, в волнах извилистых игравших, и с волосами и бородой пшеничного цвета. Зверополк ввел в горницу Всевладу. И у брата, и у сестры лица горели, как после ссоры. Жених увидел, что красавицу его обидели, и от гнева заалел у того даже кончик крючковатого носа. Ярополк, все замечавший, покачал головой недовольно, погладил пальцами в мозолях и шрамах широкую и длинную темную бороду.
– Ах, Колояр! Давно не приезжал ты на Палицкий Холм.
– Прошлой осенью. Год назад, – процедил тот сквозь зубы.
– Ай-яй-яй! А мой Зверополк к тебе привык, как к брату.
Сын Ярополка при словах этих оскалился. Хотел улыбнуться по-дружески, да не вышло.
– Мне таких родичей, что видят, как меня семь лет за нос водят, да ни гу-гу, и даром не надобно.
– А что бы батюшка твой сказал про речи такие дерзкие?
Серые глаза гостя будто кровью налились.
– Ты ему обещал за меня дочь отдать.
– Я от слов не отказываюсь. Тебе какую из двух?
Колояр рассмеялся – с надрывом.
– И Мичуру невестой считать? От нее мужу толку меньше, чем от полена летом жарким или корзины дырявой! А мне в дом хозяйка нужна, да и о детях думать надо.
Ликование было в глазах Всевлады. Зверополк, на сестру глядя, нахмурился. Но никто в горнице ни из Налимова Плеса, ни с Палицкого Холма, не подумал, что Мичура – хозяевам избы родня и худое говорить про нее под этой крышей – к обиде. Ярополк ответил:
– Похвально, что ты, Колояр, о счастье семейном неустанно хлопотать готов. Ты меня послушай – да так, будто не было ни года с прошлой осени, ни тех семи лет. Вам, юношам, невдомек, что задолго до вас любить начали, да еще как! Я немногим старше тебя был, когда Иста пришла просить за батюшку-убийцу. Лучшая ее рубаха казалась рубищем, но только я увидел лицо ее, услышал голос – понял, что и на княгиню девицу такую не променяю. Помог ее отцу спастись, проводил на все четыре стороны, ее одарил всем серебром и золотом матушки-покойницы. Воин яростный, неумолимый, сам каждый вечер в землянку бедную привозил яства с поварни на своем дворе. Только Иста все мне не верила. Шесть месяцев я улыбки ее добивался, а когда услышал одно слово: «Люблю!» – нежное, горячее – то чуть с ума не сошел от радости. Сделал ее на Палицком Холме хозяйкой. Но женился-то на другой, которая родом и богатством вышла. Да, от одного вида ее мне тошно становилось. Да, родила противная баба урода. Так ведь Иста все это время со мной была, главной оставалась, подарила мне Зверополка и Всевладу. Жена умерла скоро. А с наложницей мы столько лет счастливых прожили! До сих пор скорблю я, Колояр, о смерти Исты. До сих пор ее одну больше всего света белого люблю.
Говорил Ярополк искренне и с тоской в глазах. Колояр спросил удивленно:
– Ты хочешь, чтобы я Всевладу взял в наложницы? Дочь из такого рода! Твою дочь!
Всевлада взглянула на отца зло и холодно. Зверополк все еще раздумывал молча о жизни матери своей, которую любил сильно, и к разговорам отца и гостя не прислушивался больше.
– Возьми наложницу из другого рода, беднее. А женись на Мичуре. Скоро уже отыщут псы княгини Ясинки наследника из колена Любомудра. Всевлада умна и красива. Коли на ней его женим, он и сам от нас уходить не захочет. А с Мичурой чего? Рак на горе свистнет – а ее все равно никто не полюбит. Вот не сможем мы на князя нового влиять – и делу великому конец! А коли сестра жены твоей государыней сделается, сколько угодно наложниц взять к себе сможешь, а дети станут первыми волколаками в Новом Волчке, столице. Хорошо подумай, Колояр. Я для тебя журавля ловлю, а ты к синице за моей спиной руки тянешь.
Юноша ответил твердо:
– Я семь лет это слушаю. Устал. Добром ли, силой ли, а сегодня я Всевладу увезу.
– Давай тогда у нее спросим, чего невеста хочет? – предложил Ярополк, в благоразумие дочери малую толику веры сохранивший.
Все мужчины в горнице посмотрели вопросительно на Всевладу. Щеки девицы порозовели, руками она принялась теребить косу толстую.
– Я в счастье свое с мужем из рода Любомудра не верю. Колояр мне люб.
Ярополк со вздохом поднялся с кресла, взял руки дочери и гостя незваного и соединил их со словами:
– Быть по сему, – а затем крикнул громко, чтобы работницы, которых в горнице не было, услышали и начали готовиться к празднику: – Собирайтесь! Идем к дубу свадьбу играть!
Из перехода между светлицами и горницей такой грохот послышался, что многие мужчины потянулись было к ножам за поясами, мечам и палицам, к скамьям прислоненным. Но почти сразу раздались женский крик слабый и удар чего-то о деревянный пол. Уже зазвучал топот шагов прислужниц снизу. Один из родственников Ярополка дверь отворил быстро. Кто-то ахнул. В переходе скамейка была перевернута. На резном углу ее алело маленькое пятнышко. Мичура билась головой о пол, как безумная. Кровь из носа ее хлестала на верхнюю губу и подбородок. Несчастная смогла даже рубаху и пол испачкать. Девица заметила, что дверь в горницу открылась, но не остановилась, только заревела громко. На руках приползла она послушать, что батюшка ее решит. Увы! То, чего она боялась, исполнится!
Всевлада и Колояр застыли. Зверополк, поймав взгляд Ярополка, начал звать работниц:
– Что же это такое? Сюда скорее! Вяжите ее, унесите!
Две дюжие прислужницы крепко схватили дочь несчастную за запястья и лодыжки и стали их связывать. Третья же поднимала скамейку к стене. Мичура пыталась вырваться, но сил не хватило. Ярополк вмешался наконец-то. Белым рушником-полотенцем, взятым у одной из работниц, он принялся вытирать нелюбимой дочери лицо. У Мичуры что-то в груди заклокотало, из глаз слезы брызнули.
– Дай мне умереть, батюшка, – попросила девица жалобно.
– Тише, тише, – ответил Ярополк тускло, все еще держа тряпку белую у носа дочери.
– От меня пользы не будет. Дай уйти. Лучше в мешок и в воду, чем за государя замуж… Чтобы все волколаки говорили… уродина… безногая…
Гости и жители Палицкого Холма головами осуждающе покачали. Один из приехавших спросил шепотом у немолодого уже родственника Ярополка:
– Что же с девкой делается?
– Верно, мать богов прогневала, а дочке платить. А у Исты что Зверополк, что Всевлада – загляденье.
Работницы уже понесли обессилевшую Мичуру назад в ее горницу, но девица вдруг, не поднимая головы, даже оставив глаза полузакрытыми, закричала:
– Коли я за Честимира выйду, всем избам на Палицком Холме сгореть дотла!
Зверополк рванулся было к сестре, чтобы ответа потребовать за слова дерзкие, но Ярополк сына удержал за плечи, смотря при этом на Колояра и будто обвиняя его в случившемся этим взглядом. Всевлада, выходкой сестры хворой взволнованная, тихо всхлипывала – больше не от испуга, а чтобы ласку получить, и жених обнимал любимую за плечи. Мичуру унесли, уложили на лавку, и горькие причитания девицы слышными быть прекратились.
Глава 2
В год 6370. Изгнали варяг за море, и не дали им дани,
и начали сами собой владеть, и не было среди них правды,
и встал род на род, и была у них усобица, и стали воевать друг с другом.
Нестор Летописец. Повесть временных лет (перевод Д. С. Лихачева)
– Почему положено чадам отцу своему покоряться? Пока слабы и неразумны чада, сильный и мудрый отец, как пес, бережет их, от всего худого хранит, ночей не спит, трудится в поте лица своего. Чада же самоуправством по незнанию могут дело великое испортить, беду большую навлечь. Так испокон веков у людей и волколаков было. Волколаки за людей грудью на поле брани стояли, в быту помогали. Люди за это волколаков кормили.
Верно, возгордились мы, мелкодушные, сверх всякой меры. Из чад любимых сделали их рабами. Много хорошего было сотворено при князьях из наших: и терема строились с башнями до небес, и торговля велась бойкая, и подвиги ратные совершались – только все это стояло на крови и слезах человеческих. Много веков прошло. Устали люди от жизни трудной и презрения. А до земель этих дошли монахи, несущие веру новую из далекого Златграда1. В добрую землю посеяли они свои слова, как зерна. Бывшие рабы наши идолов стали топить или сжигать, а господ-волколаков истреблять безжалостно. Их было много, а нас мало!
Здесь, у реки Рюнды, стоял Волчок, город князя Любомудра. Я был там и сражался плечом к плечу или хвостом к хвосту с многими славными витязями. Когда семь дней прошло и ясно стало, что нет надежды на спасение, государыня Негослава, первая жена владыки, обманом отослала из города сына своего Огнедара. А не успело солнце закатиться – пали высокие и крепкие стены2. О, что же это было! Сколько волколаков загублено, сколько слез пролито! Я сам чудом спасся. Горько про это речь вести. На теле моем с тех самых пор много ран, в холода ноющих. Но на сердце моем еще больше ран – до сих пор кровоточащих!
Ясинка, вторая жена Любомудра, оставшихся волколаков подобрала, как рыбешку мелкую, выпавшую из сети. Никто больше не хотел войны. Вдалеке от места позора нашего построен был Новый Волчок на реке Улуг-Хем3. И вокруг него живем мы сейчас в покое, ни в чьи дела уже не вмешиваясь, но пропитание добывая, красоту созидая и детей растя. Ясинка правит мудро и справедливо. Долго ждали все, что отыщется Огнедар и сядет на трон отцовский, да не судьба.
Сколько бы ни шли дожди весной, а солнышко придет и поле высушит. Утешил государыню нашу Велеба. Та уже и не против от дел отойти, чтобы создать семью новую, да по законам нашим отпустить княгиню-вдовицу может только новый владыка. Не ждут друга сердечного Ясинки государем.
К счастью ли, к горю ли, но в Налимов Плес пришла женщина израненная, измученная, полуживая. На шее ее был тот оберег, что отдал Любомудр сыну перед разлукой. В тереме в Новом Волчке рассказала несчастная, что она Стояна, жена Огнедара, мать Честимира да Елицы. Муж ее узнал, где волколаки прячутся, и пошел на их поиски – болен был, у своих хотел исцеление получить. Да, видно, пропал по дороге. Суженая его младшую дочь подросшему сыну доверила и сама в дальний путь пустилась – любимого найти. Мало Стояна успела рассказать – скоро умерла. Имена детей Огнедара мы в тайне сохранили.
Быстро собрала меня княгиня за сиротами-внуками Любомудра. Только на поиски я и дети мои много лет потратили. А все-таки надежды не теряли. И вот Воика, младшего моего сына, от смерти на костре недалеко от северного города Мех спасли две девицы. Одна из них и про Огнедара, и про Честимира знала, родственницей им приходилась. По ее наводке и пришли мы сюда, – рассказывал русоволосый мужчина с хитрыми и умными глазами.
Он сидел на полу избы очень бедной и ветхой, чудом еще стоявшей на полянке посреди глухого леса. Благообразный гость в шубе собольей подходил к бедному убранству, состоявшему из очага, из камней сложенного, где теперь весело лизал поленья огонь, котла грязного на крюке, звериным шкурам и гнилому сену, составляющим ложе хозяина, как камень драгоценный к старому дырявому берестяному4 коробу. Мужчина этот был не один. Рядом сидел сын его Воик в такой же шубе – совсем молодой, с лицом добрым, открытым, простым и волосами кудрявыми и русыми. Напротив рассказчика устроился сам хозяин избы – волколак и знахарь деревенский Честимир. Был он высоким, носил кое-как залатанную старую рубаху до пят, а во всклокоченные волосы темные и бороду вплетенными оказались косточки и перья птичьи. В зеленых смелых глазах прочитали гости мужество и силу воли. Грубые черты лица не делали Честимира пугающим, а широкая белая с щербинкой улыбка кого угодно бы подкупила. По правую руку от него, тоже бедно одетая, сидела племянница, княжна Агафия Светлоровская, дочь человека Юрия и Елицы-Евпраксии, волколака, людскую долю выбравшего. Девица была росту высокого, а очень длинная коса золотой змеей спускалась на сено и шкуры. Зеленые глаза красавицы следили за язычками пламени в очаге, и весь трепетный, чистый и нежный облик ее будто черту проводил между княжной и земным миром. Возле Агафии сидела подруга ее Бортэ, дитя степей, дочь истинная кочевого народа – кередов. Под густыми черными бровями узкие карие глаза девицы горели. Необычно бледным для тех мест было лицо ее, покрытое рисовой пудрой, и оттенял его светло-голубой халат, украшенный золотыми птицами. Алый пояс темной волнистой линией уходил к полу и – по грубому подолу чужой рубахи – к правой руке княжны. На плечах, груди и пальцах рук Бортэ сверкали драгоценные каменья. Девять гребней, подобных лезвиям ножей, торчало из высокого черного пучка на голове красавицы. А от затылка над плечами девицы шли две дуги из широких пластин костяных – халха в виде крыльев птицы хангаруди. Именно на Бортэ первую посмотрел бы любой, кто зашел в избу. Он бы удивился, восхитился, навеки сохранил в памяти этот образ. Но взгляни он потом на Агафию – и именно от этой девицы никогда бы не хотел он отвести глаз.
Честимир спросил у рассказчика:
– Радолюб, что ждет нас в Новом Волчке?
– Престол княжеский, – ответил тот, головой кивая, будто о таком важном деле говорить, ровно сидя, не мог.
– Так уж и обрадуются все моему приезду? Тогда у кормушки потесниться кому-то придется, а место хорошее кому потерять охота?
– Не бойся, Честимир, мятежа и крамолы. Коли сомнения сердце гложут, все равно с нами поезжай. С Ясинкой поговоришь – так все и решится. Против воли никого держать не станем. Не будьте ломтем оторванным. Всяко лучше с нами поехать, чем жить в лесу на землях, войсками Бату-хана захваченных.
Услышав последнее имя, Агафия для других незаметно нашла в складках халата и рукаве широком руку Бортэ и пожала ее. Подруга еле заметно улыбнулась княжне.
– Да и о племяннице подумай. Где ей еще жениха искать, как не среди достойных юношей Нового Волчка? – опять начал Радолюб.
Сын его при этом слегка покраснел. Видно, что-то уже говорилось ему про златокудрую красавицу. Агафия подняла глаза на гостя в шубе собольей и сказала:
– Раз пока у дядюшки моего нет жены и сыновей, я наследница?
– Так, – согласился помощник княгини Ясинки.
– Матушка Евпраксия и брат Даниил Светлоровский меня к браку ни с кем не принуждали. В Новый Волчок готова ехать, коли позволят мне выбирать суженого, по сердцу друга.
Честимир и Бортэ переглянулись, такого от Агафии не ожидая. Радолюб ответил охотно:
– У нас в теремах и избах девиц неволить не принято. Выбирай с умом, а мы поддержку окажем.
Девица кивнула с благодарностью и снова словно в мысли свои погрузилась.
Ночью пошел снег. Бортэ, руки на груди скрестив, стояла на крыльце из гнилых досок и смотрела на поляну и темневшие вокруг деревья. Дверь скрипнула. На улицу вышла Агафия с рушником на плече и миской, полной воды, в руках.
– Иди скорее. Умою, пока вода не замерзла. Видеть на тебе это не могу!
– Только отойдем, – ухмыльнулась кередка послушно. – Так уж все худо?
– Как харю чужую нацепила, – притворно проворчала княжна, наступая на снег скрипучий по пути к деревьям, росшим так близко друг к другу, что ветки у некоторых сплелись в узлы.
Агафия терла лицо подруги рушником, пока не очистила всю желто-коричневую кожу от пудры. Бортэ пожала плечами.
– Матушка моя такой ходила. И прекраснейшей казалась и мужу ее – хану великому, и отцу моему – воину, его слуге, его псу… Ах, Лан, ты царевна была в Хуа-го. А твоя дочка где… и кто? Бату-хан мертв. Его убил родной сын Абукан, любимую свою от гнева, мной вызванного, защищая. Хороша же я. Неладно мне, Агафия! Он не родной батюшка, он меня за измену матушки казнить хотел, а я его люблю за силу, гордость, ум бодрый, ласку, доверие. За то, что многому научил. Понимаю, что жить-то дальше буду, только как?
– Как Бог даст, – вздохнула княжна. – Ты одна уговорила жен с детьми бежать из стана, чтобы войско кередов их догонять пустилось и в водах Рюнды не потонуло?
– Наврать пришлось. А у тебя что? Каков из себя речной Хозяин?
– Высокий, волосы очень светлые, с голубым и серым, одет не по-нашему, а у ног сом как собака вьется. Его матушка смогла убедить Светлоровск от погибели спасти, на дне Рюнды спрятать. Там можно и хлеб растить, и на охоту ходить, а вместо звезд жемчуг речной…
Агафия уронила миску, расплескала воду, закрыла руками лицо. Бортэ руку на плечо собеседницы своей опустила:
– Ну-ну, зачем плакать? С княгиней Евпраксией беда?
Девица всхлипнула, головой замотала.
– Даниил? Варвара?
– Я их больше не увижу никогда. Через триста лет матушка сможет открыть путь на сушу и со мной встретиться. Но людей моих близких, дорогих тогда и на свете не будет! А я не простилась с ними, когда в последний раз Светлоровск посетила…
– Помнишь, как провожали они тебя в Валгедское княжество от кередов и меня спасти? Разве тогда мало слез было пролито, слов в утешение сказано?
– Я помню, мы еще в тот день совсем убежали. Только знаешь, я еще верила, что смогу вернуться. Пусть другой, не прежней, все равно. А они хорошие. Кого бы мы с тобой еще ни встретили, сильнее брата Даниила и мамки, боярыни Овсеевой, любить меня никто не будет, – бормотала княжна, размазывая пальцами по щекам слезы.
Бортэ посмотрела на нее, не зная, что сказать, а потом потянула к избушке за руку.
– Я так утомилась, что голова кружится, дышать тяжело. Нам обеим отдохнуть бы надо, – подняла миску, опиравшуюся одним краем о корень дерева. – Хорошо, однако, что не чувствуют волколаки холода. Иначе как бы ты меня зимой на улице умыла?
Агафия, еще не до конца успокоившаяся, пришла в благоговейный трепет от темного леса, белых хлопьев, падавших с неба в конце зимы, и вида девицы черноволосой в одеждах голубых, которая будто отделилась от ствола или ветви, покрытых светлым и сиявшим в ясные ночи снегом. Бортэ же, прищурившись, наблюдала за маленькой фигуркой с не то рогами, не то крыльями на голове, отражавшейся в больших зеленых глазах. И в эти мгновения тоска, страхи и сожаления на время перестали грызть и рвать на части сердца молодые, горячие да открытые.
Глава 3
О ветер, ты, ветер!
К чему же так сильно веешь?
Начто же наносишь ты стрелы ханские
Своими легковейными крыльями
На воинов лады моей?
Слово о полку Игореве (перевод В. Жуковского)
Утром Агафия попросила Честимира и Радолюба осмотреть Бортэ. Воика выставили вон с наказом разведать, безопасна ли будет дорога на Валгедское княжество. Кередка уже стояла к одной из стен лицом, сняв искусной работы парик, спустив до пояса дорогое одеяние. Княжна с болью в сердце смотрела на обрезанные черные вихры, чуть приподнятые от корней, не доходившие теперь даже до шеи, и голую спину, покрытую буграми светлых и темных рубцов, как сетью. Агафии было стыдно – за двоих, потому что Бортэ не смущалась вовсе, на вопросы отвечая обстоятельно и внимательно знахарей своих слушая.
– Еще с тех пор, как вы в Белоостровной монастырь ворвались? – покачал головой Честимир, хмурясь.
– Да. Все должно было пройти уже, да и волосы отрасти хоть немного. Я волколак все-таки. Первый раз такое.
– А что еще горело в хранилище книжном? – спросил Радолюб осторожно.
Бортэ не сразу, но ответила:
– Голубиная книга.
– Вы сожгли Голубиную книгу? Ту, где мудрость народа нашего была изложена? – простонал слуга верный княгини Ясинки.
– Я сожгла. Одна, – ответила кередка осторожно.
– Нет, это я сожгла, да еще и Бортэ туда толкнула, – выдавила княжна, опустив красное от стыда лицо.
– Агафия! – выпучив глаза, прошипела ее подруга.
– Коли я сама виновата…
– Кабы я тебя виноватой считала, не вернулись бы мы вместе под Светлоровск.
– И ничего не осталось? – вмешался Радолюб слабым голосом.
– Проверять недосуг было. Из монастыря бежать пришлось, – ответила Агафия уже смелее.
– Ох, да кабы Голубиная книга самой важной была, не хранили бы ее волколаки в монастыре человеческом, а нашли бы способ увести в Новый Волчок, – попытался всех одним махом утешить Честимир. – Лучше придумай, Радолюб, как Бортэ помочь. Спину-то она прикроет, а с волосами что делать? Стриженая девка – позор.
Агафия подняла с охапки сена парик. Костяные пластины и гребни уже вынуты были оттуда. Кередка головой покачала:
– Он при и после моей тетки Донгмеи хранился в сундуке, плотно закрытом. Рабыни волосы эти мыли, чесали, маслами пропитывали, воском смазывали. В дороге это все неудобно, да и делать некому. Может, в Новом Волчке… Но отрастут косы мои к тому времени, Радолюб?
– В том-то и беда, что не носить тебе, Бортэ, своих длинных прядей. Коли вещь с чарами горит, непростое пламя получается. Навеки тебе и отметины эти во всю спину, и голова бедовая – стриженая!
Агафия выронила парик и посмотрела на подругу, у которой желваки на скулах заходили. Девке без косы везде путь заказан. Княжна бы ахнула, да постеснялась, не хотела Бортэ бедной еще сильней докучать – и так непросто ханум бывшей, без изъянов раньше красавице. Племянница Честимира сказала только:
– Я помогу ей выбрать платок на голову. Никто ничего не увидит…
… – Что за времена настали, ума не приложу! Слыхано ли дело, чтобы целый город зимой под воду ушел?
– Там княжил государыни нашей племянник Даниил.
– Жаль его, сестру и матушку.
– Много кого жаль! У меня младший зять родом из Козыры, это на границе между Светлоровским и Сороцким княжествами.
– Ижеславец, Лопастна, Поронск, Росьтовец, Ужеск, Сороцк, Козыра, Светлоровск, Распутье, а сел сожжено немерено! И за какие грехи нам кереды окаянные посланы? – сетовал зрелый, но молодящийся, с лихими длинными усами мужчина – купец, вышедший из-за своего прилавка под пестрым навесом с кистями, чтобы побеседовать с другими людьми на площади торговой.
Пирожник с лотком, где из-под белого рушника тянулся запах румяных кулебяк и расстегаев, кивал, щурясь и гладя рукой в слишком большой варежке узкую козлиную бородку. Молодой поп в темной шубе слушал знакомых своих внимательно, а сам говорил мало. Сынишка его, закутанный, как клубочек, тянул ручку к гладкой черной кошке с короткой шерстью, голой и с еле заметными следами от ожога на спине до середины и узкой мордой, сидевшей в крепкой корзине, поставленной аккуратно на свободное от товара место на прилавке. Зверек уши навострил, будто беседа человеческая интересна ему была, а глазами большими впился в хозяйку свою, светловолосую девицу с длинной косой, падавшей из-под бирюзового платка, в очень темную шубку и белую рубаху с голубыми узорами. Красавица приподнимала то один, то другой платок с прилавка и постоянно совала их к корзине ближе, будто советуясь с любимицей домашней, на базар взятой для забавы.
– Ты бы, душенька, сестрицу али матушку взяла помочь, – заметил купец.
– Я с дядьями и братом в дороге. Они торгуют воском и медом, к нарядам их вовек не затащишь, даже на веревочке, – ответила девица, откладывая в сторону желтый платок с петушками красными.
– А кошку зачем с собой в дорогу?
– Нигде нельзя одну оставить. Вон, горшок с кипятком опрокинула. Любимая, хоть и дурашка.
Зверек выполз из корзины и потянулся носом к ручке ребенка. Носик и усы шевелились смешно. Уши были к голове прижаты. Тощий хвост стоял трубой.
– Бери шелковый, на лето. На зиму лучше этот шерстяной, – советовал купец, расправляя, как стяг княжеский, перед золотоволосой красавицей розовый платок.
Кошка сделала неловкий шаг и кувырнулась с прилавка в небольшой сугроб. Немедленно подняв морду, она осталась сидеть, не отряхивая с темной шерсти снег и выпучив недовольно глаза. Ребенок засмеялся, поп и пирожник улыбнулись. Девица сказала купцу:
– Нет-нет, весна скоро. Шерстяной ни к чему. Я возьму этот, шелковый, – аккуратно дернула за зеленый платок с узором из ромбов и крестиков между ними. – И две кулебяки с курицей, капустой и грибами.
Мальчик, кряхтя, помог кошке устроиться в корзинке.
Когда девица отошла от лавки, то сунула один пирог зверьку:
– Поешь, Бортэ, – и сама принялась уминать за обе щеки.
Агафия понесла подругу по базару, где на три работавших прилавка приходилось десять пустых, снегом, покрытым следами птичьими, заваленных, и улицам, заполненным людьми. Из сожженных княжеств беженцы наводнили Валгеду5 – большой белокаменный город. В Светлоровске базар был у самого берега, на реке Рюнде. Здесь же торговали в особой части города, а за рядами прилавков начинались терема, избы и огороды. Местная река – Веда6 – бежала через столицу княжества, словно рассекая на две половинки скорлупу яичную. Стены стояли по берегам, и мост от двух ворот в высоких башнях вел с торговой стороны на площадь с белокаменным княжеским теремом и большим собором с шестью не золотыми, как привыкла Агафия, а темно-серебряными куполами не луковицей, а полукругом. Многие улицы дальше начинались крохотными и крупными церквушками и тянулись к белым стенам и валу, и высокие боярские палаты переходили в избы и мастерские зажиточных горожан, а после в хижины бедняков. И везде толкались люди, ржали лошади, а дорогу то и дело преграждали сани, заваленные сундуками с хозяйским добром или связками хрюкавших поросят и кудахтавших кур. Война страшным помелом прошлась по земле, и по миру полетели в разные стороны люди, как соринки. Только дети малые, как птички, беззаботные, улыбались и лепетали что-то товарищам или родне. Отцы и матери, вдовы и бездомные, многие еще и не знали, куда податься на ночлег, – беженцы были угрюмы, злы, и боль, страх и страдание нанесли на лица отпечатки. Агафии хотелось отвести взгляд и сжаться в комочек каждый раз, когда проходила она – сытая, тепло одетая, к родному человеку спешившая – мимо несчастных семей. До ушей долетали обрывки чужих разговоров:
– Мы-то ждали, что Бату-хан помер – и беде конец, а щенок его Абукан взял Распутье. Сюда движется…
– А все-таки Абукан прежнему хану не чета. Нет у кередов больше мира. Каждый хочет урвать кусок пожирнее…
– Ой, не выстоит Валгедское княжество…
– Собаки…
– Вороны…
– Кабы встретил любого кереда – руками голыми задушил…
– Конем затоптал…
– Глаза бы выцарапала этими ногтями…
Агафия посмотрела на черную кошку, кусавшую положенную между передних лап кулебяку, и жалела, что не может бросить все и заткнуть уши: и свои, и Бортэ. Так и дошла девица с корзинкой почти до самых ворот, а после завернула во двор шинка. Там рослые парни вводили лошадей в конюшню. Под навесом стояли сани богатые и бедные, а недалеко от них спал мирно тощий медведь с кольцом в носу, короткой цепью к столбику прикованный. Двое мальчишек – в сапожках и лапотках, хозяина шинка сын и работник – ловили пестрых кур у колодца. С крыльца, выдавая ногами коленца, как в пляске, спускался пьяный, то и дело припадая головой к груди простоволосой гулящей девки с красными от сока свекольного щеками. Внутри был полумрак. Свет тусклый лился сквоь узкие оконца, затянутые бычьим пузырем – органом из брюшины зверя рогатого. За длинными столами люди пили и ели. Кто-то кушал уху, а в глазах застыли слезы от потерь. Некоторые только хлеб жевали, с завистью смотря на горшки и вдыхая запах вареной птицы и рыбы. Трое мужиков, видно желавших прокутить последнее, плясали под игру на гуслях, бубне и домре скоморохов: старика и мальчиков в пестрых рубахах, хозяев заснувшего во дворе медведя.
Агафия поднялась наверх и в горнице, для них предназначенной, закрылась. Корзина была поставлена на пол, и черная кошка тенью выскользнула на старательно вымытый, но все равно страшный и исцарапанный пол. Княжна воткнула нож между досками. Зверек, перескочив через него, обернулся Бортэ-девицей. На кередке была белая рубаха с вышивкой и тесьмой цвета травы молодой. Агафия сбросила на лавку платок и шубку. Пояса у подруг были одинаковые – красные, широкие. Княжна с улыбкой смотрела, как подруга ее достает из корзины шелковый зеленый платок.
– Повяжешь мне? Тут зеркала нет. Только чтобы ровно, – попросила Бортэ.
Агафия старательно обмотала ткань легкую возле черных коротких волос и шеи, спустила красивые складки по груди и плечу правому. Кередка щебетала:
– Ты видела, как купец хотел нам шерстяной платок продать? Шелк дорогой. Он боялся, что мы ничего не купим.
– До тряпок ли теперь добрым людям? – спросила княжна.
Снизу доносились голоса, грохот, музыка. Агафия поморщилась, когда кто-то завопил:
– Ах ты дрянь!
– Псина бешеная! Чтоб тебя как калеку скрючило!
– Скучаешь по тишине палат в Светлоровске? – спросила Бортэ, смотря мимо собеседницы.
– И по ночевкам в избах, когда мы с тобой шли на остров Северный за Голубиной книгой.
– Теперь меня ни один хозяин на порог не пустит. В шинках с отдельной горенкой хоть спрятаться можно. Знаешь, в стане брата моего всегда шум такой стоял. Жизнь кочевая – да с воинами, женами их, детьми, скотом.
Кередка заметила, что княжна присела на лавку у стены и задумалась. Подруга спросила вдруг:
– Агафия, не будь я волколаком, ты бы мне хотела глаза выцарапать?
– А как бы мы тогда встретились в лесу под Сороцком? Как бы тебя привез ко мне из-под Подковки Даниил, брат любимый? Бортэ, этой войне я за тебя только благодарна. Остальное… Везде беда, у всех горе. А я бессильная, как горлица с крыльями сломанными. Распутье в мое княжество входило – я не уберегла.
– Как бы ты смогла? Этот город не на Рюнде стоит, – заметила Бортэ, садясь рядом.
– А Валгедское княжество? Тут моя тетка Авдотья правит.
– Вы с ней столько лет не виделись!
– Да разве в этом дело? У людей беды, а мне и хлеб горек, и вода как соленая, покуда слезы льются. Только не в моей власти кередов остановить. На Петров день7 в деревнях колеса тележные поджигают и скатывают вниз с холма. Коли полетели обод и спицы горящие по склону – никак их не остановить, только если в огонь этот прыгнуть, сбить, помешать дальше спускаться. У нас сейчас то же самое.
Так девицы еще долго проговорили. Вечером вернулись их спутники. Первым в горницу вошел Честимир. Вымытый, причесанный, без косточек и перьев птичьих, в белую рубаху, синие армяк8 и порты9 и алые сапоги наряженный, с полушубком в руках сильных, казался внук Любомудра моложе и красивей – ну вылитый князь или боярин. Дядюшка увидел, что племянница его заснула на лавке, подложив руку под голову. Голубые ленты косы и концы пояса лежали на полу в окружении золотых прядей. Сама девица была укрыта пестрым одеялом лоскутным. Бортэ же сидела рядом – у корыта под горящей лучиной. В водной глади рассматривала кередка придирчиво свои лицо и наряд, но, видимо, оставалась очень довольной. Она поспешила к пришедшему и прошептала:
– Агафия сегодня в торговых рядах сказала больше, чем в Светлоровске на любом празднике с боярышнями. Пусть отдохнет, помолчит, выспится.
– Вот как! – усмехнулся Честимир, всегда о боярышнях имевший мнение невысокое, отчего робость и замкнутость Агафии никогда не осуждавший. – Только разбудить ее все-таки надо. Сюда сейчас поднимутся старшие сыновья Радолюба.
Глава 4
Что умеете хорошего, то не забывайте,
а чего не умеете, тому учитесь…
В. В. Мономах. Поучение Владимира Мономаха
(перевод Д. С. Лихачева)
У помощника верного княгини Ясинки семья была большой: подарила ему супруга единственная двух красных девиц, оставшихся в Новом Волчке, и трех добрых молодцев, взятых в земли человеческие. Юноши странствие с отцом восприняли с воодушевлением, а за долгие годы они еще и возмужали да опыта такого набрались, что на родине их бы все слушали, рты разинув. Радолюб мог сыновьями своими гордиться. И если младший, Воик, был все-таки больше охоч до забав, старший, Добрыня, и средний, Путята, толково помогали батюшке в делах торговых. Поиски внука Любомудра средств требовали немалых, да и Новый Волчок иногда нуждался в товарах, которые только в мире человеческом можно было достать. Вот и теперь приехали Добрыня и Путята с севера в Валгеду с санями, нагруженными шелком, бархатом, тафтой, парчой, маслами душистыми, уборами драгоценными из серебра и золота, даже винами! Сыновья похвастались батюшке:
– Все по цене сходной отдают – в военное время не до полотна и масел.
Бортэ Добрыня и Путята понравились. Они что-то умели, делали это хорошо и быстро, а еще казались надежными, а увидев кередку, не показали ни недовольства, ни удивления, а второй брат с улыбкой заметил:
– Не зря про тебя Воик с утра до вечера три дня говорил!
Девица засмеялась, а младший сын Радолюба смутился. Агафия нахмурилась, будто кто-то ее подругу оскорбил. Впрочем, скоро и княжна оценила Добрыню и Путяту за охоту истинную помочь Честимиру и ей.
Путь в Новый Волчок решено было держать через Чередынское княжество10, где, по уверениям Радолюба и его сыновей, село Беркут11 на реке Смородина окажется последним рубежом между тем миром, который Агафия, Бортэ и Честимир знали, и землей неведомой, прячущей поселения волколаков. Из-за саней странствовать пришлось в человеческом облике. Скучной дорога не была – будущему князю и спутницам его пришлось учиться многому.
Правя санями, меньше всего нагруженными товарами, Радолюб рассказывал сидевшим рядом с ним Честимиру, Агафии и Бортэ о законах и обычаях Нового Волчка:
– …А над всеми судьями князь, так что неправедный суд на его совести. Когда дело к суду идет, готовят обе стороны довод – доказательства в защиту слов своих. Это первый шаг к истине. Вторым шагом зовется правда – свидетели, перед князем и добрыми людьми – понятыми ответ дающие. Если запутанно дело, прибегаем мы к испытанию водой: кинуть в реку или озеро того, кого обвиняют. Если тонет – надо оправдать. Еще можно тяжбу разрешить поединком на поле или жребием (попросить кого-то, ни с одной из сторон не связанного, достать имя из мешка – чье достал, тот и выиграл дело). Третий шаг суда – правеж – исполнение приговора. За малые грехи платят пени или бьют батогами12, за средние – кнутом на площади, за большие отсекают руку. Казнь смертная у волколаков всегда только для людей была, потому сейчас к ней не прибегают – некому голову рубить, некого в землю по грудь закапывать…
– Что будет, если я кошель украду? – спросила Бортэ.
– Батоги.
– Дом соседа сожгу?
– Кнут. А в Светлоровском княжестве как суды шли? – обратился Радолюб к Агафии.
Он уже давно заметил, что девица слушает невнимательно, вместо этого разглядывая березы и сосны, мимо которых путники проезжали.
– Должно быть, похоже, – ответила княжна, замявшись.
Даниил и Евпраксия иногда обсуждали тяжбы при ней, но заставлять Агафию запоминать такое никто и не подумал. Не желая обидеть Радолюба, девица хотела добавить что-нибудь, но выдавила только заученные когда-то слова:
– Не судите, да не судимы будете.
– Тогда, княжна, на смерть нас осудят те, на кого мы глаза закрываем, – заметил собеседник ее.
