Агафия сама для себя решила, что дальше Радолюба будет слушать прилежно, но два способа получения дани (повоз и полюдье13) опять ничем ее не привлекли. Девица смотрела на Бортэ, с жадностью внимавшую словам их спутника, и еле удерживалась от того, чтобы не ущипнуть подругу за щеку или не нагнуться, зачерпнуть снега, распахнуть серую шубку кередки на груди и кинуть туда белые хлопья. От мыслей шаловливых Агафия сама себе улыбнулась, но испугалась еще каких-нибудь вопросов Радолюба, успокоилась и начала смотреть на Честимира. Видеть дядюшку опытного в роли чьего-то ученика старательного! Интересно, а через триста лет он придет к сестре в платье княжеском? Матушка брата не сразу узнает.
Иногда говорилось и о том, что было Агафии интересно. Пересекая караваном своим широкое белоснежное поле, рассказывал Радолюб своим спутникам:
– Побратимство – это серьезнее даже брака. Если одного супруга забрала смерть, то второй остается жив. Но если один брат, связавший себя обрядом и клятвой, гибнет – и второй сгорит, как лучина, через год. Вот почему редко кто решится на такое родство – два случая было, когда правил еще дед Любомудра, один – когда отец его. Об этих воинах смелых, сильных и славных до сих пор волколаки память хранят.
– А девицы?.. – начала спрашивать Агафия.
– Никто с косами и без портов через это не проходил.
– А что дает побратимство? – стало Честимиру любопытно.
– Можно с закрытыми глазами связанного с тобой обрядом и клятвой где угодно найти. Да и мать твоего побратима твоей матерью становится, отец – твоим отцом, дом – твоим домом. Как при кровном родстве.
– Не худо! А еще?
– Кабы побратимство много давало, мы бы о большем числе случаев знали, – заметила Бортэ.
– Верно, – согласился Радолюб. – Побратимство заключается в знак дружбы крепкой и доверия безмерного, в память об испытаниях, вместе пережитых, но не ради благ земных.
Во вторых санях, тяжело нагруженных товарами для Нового Волчка, сидел Путята. Широко улыбаясь, он позвал Воика, ехавшего рядом на коне светло-серой масти:
– Ой, Лель14, куда ж торопишься? За Лелей гонишься? Солнце скоро взошло, полдня уж прошло – все не повернулась к тебе лада. Видно, ей кого другого надо!..
– Дурак! – ответил Воик, не сводя глаз с зеленого платка Бортэ.
Девица действительно не думала о парне, и с тех пор, как села в сани утром, занята была только запоминанием речей Радолюба.
– Сначала надо волколака попросить стать твоим побратимом. Для этого говорят: «Завяжи свою жизнь с моей одним узлом!» Сам обряд начинается с того, что приносят два ножа будущих побратимов в одной чаше, водой наполненной. По очереди воины оттуда отпивают, клинков не вынимая. После надо сделать друг другу порезы на руках и отпить крови, а потом поклясться: «Буду тебе как родной, но и лучше родного!» И целуют волколаки друг друга в ланиты15 и чело16 – три раза. Делаться это может тайно, но, когда племянник князя такой обет давал, был пир на весь мир, – рассказывал Радолюб, чуть назад повернувшийся и смотревший на ехавших позади Воика и Путяту.
– Ссоры хочешь? – спросил младший.
– Ничуть. Впрочем, из-за тебя уже столько девок страдало, что пора и самому помучиться.
– Только начал бороду растить, Путята, а уже себя мудрецом считаешь, – огрызнулся молодец и поехал к третьим саням, которыми правил Добрыня.
Тот брата встретил без шуток.
– Как воротимся в Новый Волчок с подарками, будут наши Полада и Влася носить ткани чудесные. Ты видел тафту? Вишневого цвета с золотыми цветами и гулинного17 с серебряными птицами. За оба отреза мы с Путятой и торговаться не думали – уж больно хороши, для сестриц ничего не жалко! Тебе какой больше по душе?
– Зеленый, – ответил Воик.
– Брат, – вздохнул Добрыня.
– Что ты спрашивал? – встрепенулся младший сын Радолюба.
– Батюшка тебя любит и не говорит, а только думает то, что я сейчас тебе скажу. Коли жениться раньше нас с Путятой приспичило, выбирай Агафию. У Бортэ ни кола, ни двора, а бабья дружба изменчива. Не поделят чего с княжной – от всего нашего рода только щепки полетят.
– Не думал я, Добрыня, что для вас с батюшкой свадьба – это продать меня подороже, – ответил младший сын обиженно.
– Воик, а коли с другого боку поглядеть? Агафия по закону близкому к нашему воспитана. Она будет женой заботливой и послушной, с матушкой и сестрицами сойдется легко, детей тебе воспитает разумных. А кередка что? Может, у них принято, чтобы муж детей растил, покуда суженая его на коне по лесам носится? Бабий платок повяжешь и колыбельные разучишь?
– Если надо.
– Опозорите семью вдвоем так, что нам с Путятой придется на девицах из бедных родов жениться, а сестриц наших свахи обходить будут, как чумных? И какими детушки вырастут, на жизнь эту глядя? Ух! Даже коли батюшка с матушкой благословят вас, то с горя слягут. Я, Воик, только уберечь тебя хочу…
– Благодарствую, Добрыня, – ответил юноша небрежно, ударив коня пятками по бокам гладким и блестящим.
Младший брат подъехал к первым саням и батюшку окликнул:
– Не пора ли, как вчера, верхом проехаться?
– Пожалуй, – согласился Радолюб, с облегчением наблюдая, как Бортэ сходит с саней с противоположной от всадника стороны. – Князю важно уметь хорошо на коне держаться.
Для этой цели из каждой тройки Добрыня и Путята распрягли по лошади и быстро надели на зверей уздечки да седла. Бортэ степным лунем на темную спину скакуна поднялась. Честимир, начавший кататься недавно, а до того в жизни с такой целью к коню не подходивший, забрался и сел уверенно. Агафии под сапожок подставил Добрыня свои большие ладони со скрещенными пальцами. Княжна любила верховой езды учение за то, что осторожный Радолюб разрешал волколакам, которым мороз не опасен был, для свободы движений снять шубы тяжелые. Но еще странным для Агафии являлся теплый бок кобылы – зверя, в которого сама девица могла превратиться, – под ногами. Еще тяжко понимать, что ты во власти лошади, которой бог весть что на ум взбредет. Княжна смотрела на щурившегося от яркого солнца Воика, непривычно собранного и неловкого еще, когда кони начинали идти, Честимира и с удовольствием покачивавшуюся в седле Бортэ.
Так как вокруг саней и всадников белело поле широкое, Радолюб заставил оставшихся двух лошадей в его санях пуститься бегом и закричал:
– Обгоните-ка!
Все полетели вскачь над гладью, покрытой еще снегом раннею весной. Копыта и полозья поднимали пыль колючую цвета облака в ясный день. Осторожная Агафия первой решила отстать и направила бережно зверя к невысокому холму, откуда решила наблюдать за погоней. Вот вырвались вперед сани Путяты. Интересно, каково там вину и маслам в горшках глиняных, пусть и устроенных в ящиках с песком и соломой? Но уже обгоняет среднего брата Добрыня. Нет, Радолюб опять всех быстрее, он что-то кричит, и слова его гонят волколаков, как ветер снег в метелицу. Где Честимир? Он рядом с санями старшего из сыновей посланника княгини Ясинки. Агафия улыбнулась нежно, глядя на фигурку дяди в седле. Хорош! Не Светлоровский князь Даниил, но ведь брата девицы в седло посадили в пять лет. Воик вырвался вперед, но вскоре его обогнала Бортэ. Подруга ее вспомнила, что кередка, сидя на коне, кажется гибкой, маленькой, вовсе никаких сил не прикладывающей, чтобы скакать во весь опор. Должно быть, даже на кляче та, которую учил сам Бату-хан, понесется быстрее всех и, как стрела, не остановится, пока цели не достигнет.
Вдруг эта стрела повернула вбок и начала описывать дугу. Воик, приняв все за игру с одним им, поспешил наперерез, но немного совсем опоздал и теперь снова дышал в спину, но не мог поравняться с кередкой, отправившейся к холму. Радолюб, Добрыня, Путята и Честимир остановились и наблюдали за отделившимися. Агафия, вздохнув, поскакала навстречу Бортэ и Воику. Не дают отдохнуть, заставляют играть. Что за волколаки-то!
– Ты почему не погналась? – крикнула кередка княжне издалека, улыбаясь весело.
– Лошадь берегу. Нам до Беркута еще добираться, – ответила Агафия шуткой.
К саням и Честимиру все трое поехали шагом и рядом – Бортэ посередине. Добрыня, Путята и наследник из колена Любомудра горячо спорили о том, какой масти кони самые красивые. Радолюб смотрел на вернувшуюся молодежь ласково, но губы его были поджаты. Воик догадался, что недовольство батюшки заслужил, и приотстал. В лицо Агафии подул ветер, и он словно принес знакомые, но полузабытые свежие запахи. Девица только тогда внезапно поняла, что зима закончилась. Она повернулась к подруге:
– Весна пришла, Бортэ.
Кередка не знала никогда, какой в княжествах бывает весна-красна. Но у Агафии сердце забилось быстрее от мысли о зеленой дымке вокруг веток берез, плеске волн в разбуженных реках, желтизне показавшихся из-под сошедшего снега прошлогодних листьев и травы и запахе после первых дождей. Кто-кто, а подруга не может не понять и не почувствовать заранее этого всего!
И по улыбке Бортэ и лукавому взгляду искоса Агафия догадалась, что кередка все это поняла.
Глава 5
Эта ночь – она только моя,
и из рук ее вырвать не сможет
даже холод снегов января.
И никто ей, как я, не поможет.
И. Ф. Гильченко. Колыбельная для ночи
Путники ехали уже по землям огромного в сравнении с остальными своими соседями Архангело-Глинского княжества18, когда девицы узнали дурные вести. В селе Добрыня, Путята и Воик остались проследить, чтобы лошадям дали овса и ячменя вволю, а остальные пошли посмотреть на реку с высокого берега. Агафия и Честимир вспоминали Рюнду. Они парой шли позади Бортэ и Радолюба, говорившего снова о вещах, которые любому князю и приближенным его знать надобно:
– …Даже сейчас у государя должна быть дружина, на старейшую и молодшую делящаяся. Дружина старейшая – княжи мужи – это те, у кого есть вотчина. Ясинка самых верных и на помощь скорых так после закладки первых теремов в Новом Волчке наградила. На моей земле сейчас супружница с дочерями хозяйничает. Еще хороша вотчина Колояра – Налимов Плес. Этот волколак молод, семь лет назад наследство принял, а по батюшке его я, известие о смерти получив, убивался. Дружину молодшую мы зовем гридью. Это дворовые слуги княгини…
Честимир спросил:
– А есть ли в Новом Волчке рабы-холопы?
– Нет такого. Волколака нельзя заставлять на другого работать без награды и оплаты. Так было при Любомудре, память и законы его мы чтим и храним. Людям же в Новый Волчок путь закрыт.
– Путята бежит, – заметила Бортэ приближавшуюся к ним фигуру.
– Разве мы так загулялись? – удивился Радолюб.
Средний сын, подбежав к батюшке и собеседникам, сказал, в волнении пребывая:
– Люди во дворах говорят, что хан Сартак, младший брат Абукана, от него отделился и со своими людьми будет жить особо. Только еще зимой, почти сразу после похорон Бату, отсылал молодой владыка воинов по завоеванным землям к реке Смородине, раскол замыслив!
Бортэ слабо вскрикнула и упала без чувств на руки Агафии – как на бывшую ханум непохоже! Честимир помог донести кередку до саней. Невеселым дальше был путь!
Снег в тот год быстро таять стал. Дорога утопала в грязи, а полозья саней изредка ломали серый лед луж. Ноги коня Воика, скакавшего не по дороге, утопали в сугробах, и ржал жалобно зверь, когда обжигала его холодная у самой земли вода. Сидя на ветках берез, перекрикивались над головами странников гладкие черные птицы. Глядя по сторонам, Агафия сказала тихо Честимиру и Радолюбу:
– Ветер весенний нам грачей принес. Значит, через тридцать дней снег совсем сойдет.
Мужчины девице не ответили ничего. Уважая горе Бортэ, временно перестал Радолюб рассказывать о жизни в Новом Волчке. Честимир искал глазами просвет в покрове из серых облаков, на небо кем-то могучим и неведомым накинутом. Агафия обнимала Бортэ, голова кередки лежала на груди княжны. Девица золотоволосая думала: «У нее есть мы. Зачем же она любит их? Из-за них земля наша кровью захлебнулась. Коли Сартак от Абукана часть войска увел – конец беде, невредимой останется Валгеда? Ах, Бортэ, с кем же ты едешь! Здесь и горю твоему не посочувствуют. Гадко! Я ни слова не скажу о том, что думаю, только пусть она глаза откроет, оживет. За какие грехи нам это, Господи? Неужто нет на всем белом свете никого хуже ее… и меня?»
Бортэ уже давно пришла в себя, но глаз открывать не хотела. Девица понимала: для Агафии и Честимира кереды – враги. Что волколаки подумают, что скажут? А ничего и не надо. Ослабнут племена кочевые – в силу войдут другие народы. Коли каждый хан править особо захочет, могут его с войском малым съесть, как траву степную. Однако Сартак давно уже себя впереди блага общего и единства ставил! Бортэ вспоминала пир в Золотой юрте, на котором убит был на переговоры приехавший князь Ярослав из Сороцка с его приближенными. Еще горячей оставалась кровь на коврах и подушках, а лукавый отрок говорил той, которую все считали дочерью Бату: «Хан на спину себе слишком много взвалил. Надорвется, упадет – и все рассыпется. А наследникам тащить это в разные стороны…» Как красив и богат был тот пир! Ах! Не с кем больше вспомнить ни нежную музыку, ни трепетный танец рабынь, ни блюдо жемчуга бесценного в дар, ни блеск ширм и тканей дорогих под светом фонарей. Сани подскочили на плохой дороге, Бортэ откинулась назад, ушла глубже в мех шубы Агафии. Княжна. Робкая, но могучая, как лесная медведица. Чужая или своя? Но с ней все-таки спокойнее, легче.
Радолюб и его сыновья, Честимир и его племянница избегали разговоров об Абукане и Сартаке, кередах и Валгедском княжестве и при Бортэ, и без нее, но продолжали окружать девицу заботой. На следующий день ничего уже в ее облике и способе себя держать не напоминало о потере сознания от дурных вестей. Только княжна чувствовала, что на сердце у подруги теперь такой же рубец, какие были на шее и спине.
А снег таял быстро чересчур – в санях дальше ехать стало невозможно. Спустя шесть дней пришлось путникам надолго остановиться в маленьком городке Красноозерном19, чтобы телеги купить и переложить туда товар. Радолюб рассказывал Агафии и Бортэ:
– Мы с сыновьями сюда каждое лето ездили. Когда солнце садится над серым лесом, гладь водоема горит то золотом, то алым пламенем. Любо-дорого глядеть!
Но лед с озера еще не сошел. Девицы помочь с санями и телегами не могли, поэтому решили прогуляться. Только крохотный городишко после Светлоровска или Валгеды удивить путниц ничем не смог.
Агафия решила зайти ненадолго в скромную церквушку, чей купол не парил высоко над городом, а одинокой свечкой сверкал на весеннем солнышке у самых крыш изб и теремов. У ступеньки перед многослойным входом-порталом ждала крупная и крепкая черная собака с мордой пухлой, нижней челюстью широкой да крупной, маленькими висячими ушами, широко поставленными передними и задними лапами и пушистым хвостом, закинутым бубликом на спину20 – местами гладкую и блестящую, а кое-где покрытую рубцами, на которых шерсть не росла. Горожане у церкви, сбившись в кучки, обсуждали одно:
– Взята Валгеда!
– Ну на что же это похоже?
– Знать, много еще у Абукана силы…
– Кереды после боя пир устроили, сидели на досках, на тела раненых витязей и защитников положенных! Стоны были вместо музыки…
– Сказывают, княгиня Авдотья из окна терема выбросилась, да не сразу померла. Лежала на улице, кричала, а помочь уже было некому – пылала Валгеда, дома грабили. Отмучилась, когда керед какой-то конем своим ей голову растоптал.
– А невестки и дочери спастись не смогли. Забрали их в юрты – пешком до самого стана связанных гнали – ханам на утешение, всему народу нашему на позор!
– Ох, защити Архангело-Глинское княжество, Царица Небесная!
Собака прислушивалась. Вдруг непостоянный весенний ветер подул в другую сторону, и она учуяла знакомый запах и обернулась к белым стенам церкви. Агафия вышла на улицу. Она крестилась и кланялась, повернувшись к входу, но, судя по бледному лицу и горящим, как безумным, глазам, уже достаточно услышала и все поняла. Княжна протянула руку и стала шарить в воздухе, как слепая. Собака подставила черный нос под тонкие пальцы. Ладонь поднялась выше, слабо почесала за ухом волколака. Агафия процедила сквозь зубы тихонечко:
– К Радолюбу. К Честимиру.
Девица шла быстро, но дороги будто не различала. Бредущая навстречу румяная баба развернула коромысло, но Агафия все равно задела полное ведро, окатив и себя, и протиснувшуюся между ней и горожанкой Бортэ-собаку. После княжна наступила на развалившуюся на залитом солнцем сухом кусочке не устеленной досками улицы свинью и чуть не упала. И волколаку в зверином облике пришлось хватать подругу за подол рубахи зубами и волочь прочь, чтобы девица не стукнулась лбом о раскрытые створки ворот в шинок. Под навесом никого не было, кроме спутников Агафии и Бортэ. Одна телега была полностью загружена, одни сани совсем опустели. Со вторых Добрыня, Путята и Воик носили товары в повозку, где Радолюб и Честимир укладывали полученные ящики и мешки. Княжна кинулась к слуге княгини Ясинки. Тот склонился, напуганный ее видом и ожидавший что-то услышать, но и не думал, что Агафия схватит его за плечи и закричит жалобно:
– Улетим отсюда! Убежим, уплывем, все бросим! Только скорее, Бога ради!
– Что случилось? – испугался Радолюб.
– В Новый Волчок. В Новый Волчок, только там мне будет спокойно. Здесь убивают таких, как я! Быть беде – и я погибну!
– Валгеда? – спросил Честимир, не глядя племяннице в глаза.
– Да! Не будьте глупыми и жестокими! Не равняйте жизнь чужую и товар! – заплакала Агафия.
На крыльцо шинка и двор вышли люди, криками девицы привлеченные. Опасаясь, что услышат люди не то, Добрыня поспешил зевак предупредить:
– Сестрица по жениху убивается. Он остался в Валгеде.
– Ох ты, Господи, жизнь молодая. Сгоревшая, загубленная, – вздыхали все, крестясь и головами качая.
Радолюб Агафию приобнял:
– Тише, тише, в горницу пойдем!
– С места не сдвинусь, пока не будет по-моему! А коли не будет, заберу Бортэ и уйдем с глаз долой, раз не нужны здесь никому!
Собака припустилась помогать Добрыне и залаяла на зевак яростно. С других дворов псы начали отвечать, зазвенели цепи тяжелые. Лошади на конюшне заржали от испуга. Старший сын Радолюба потащил Бортэ за загривок, крича слишком громко, чтобы люди волколаков под навесом не услышали.
– Ах ты! Муха дурная под хвост цапнула! Путята, подсоби унять!
– Ась?! Ась?! – завопил средний брат. – Я же на ухо тугой с тех пор, как ты меня за Аленку – бесстыжую бабенку к косяку дверному припечатал!
Агафия, окруженная Честимиром и Воиком, как кольцом, не способная перекричать шум во дворе, теперь только плакала. Ее удалось увести в горницу наверх. Когда княжна вырвалась из забытья, она услышала в темноте (ни лучины не было зажжено!) негромкий голос, которому недоставало ни красоты, ни силы, певший:
Баю-баю, да побаю,
Расскажу, чего не знаю.
Сколько зыбку21 ни качай,
На перинке спит Печаль.
Утром хлеба напеку,
Дам к парному молоку,
Только рано не вставай,
Тесто ставить не мешай.
Да Печаль рано встает,
Ставить тесто не дает.
Я качаю ночь и день.
Завались, Печаль, за пень,
Пропади, Печаль, в кустах,
Во малиновых листах.
– Бортэ, лучину б зажечь, – сказала Агафия.
– Не надо. Так хорошо.
– У Радолюба прощения попросить надо. И у Добрыни с Путятой.
– Они уже спят.
– Ты чего не спишь? – спросила княжна серую тень, склонившуюся над ней, положившую, должно быть, еще днем голову подруги к себе на колени.
– Думу думаю.
– Тяжелы наши думы! – вздохнула Агафия.
Девицы помолчали. Княжне вдруг страшно стало, что кередка заснет, и она спросила у подруги:
– Что за колыбельную ты пела?
– Когда умерла моя тетка Донгмеи, я долго плакала и не могла спать. Няня Горинка утешала меня, как могла. Она сидела всю ночь у постели, потушив все огни в юрте, и баюкала меня словами со своей далекой родины. Я никогда бы не подумала, как пригодится мне учить язык моей рабыни… О, нет, не рабыни. Она и Донгмеи были мне как две матушки родимые. Хорошо ли я сейчас пела колыбельную, Агафия?
– Скажу как на духу. Для меня хоть козой блей, а при ком другом лучше говори, как обычно.
– Да ну?
– Хорошую подруженьку тебе Бог послал? – спросила княжна, улыбаясь.
Кередка не ответила, а тихо рассмеялась, откинувшись на толстые бревна сруба шинка.
Глава 6
Страшись любви: она пройдет,
Она мечтой твой ум встревожит,
Тоска по ней тебя убьет,
Ничто воскреснуть не поможет.
М. Ю. Лермонтов. Опасение
Снег совсем растаял. На серых и черных ветках деревьев появилась свежая дымка зеленой листвы. На полях молодая трава стрелами пробивалась через пепел от старой, сожженной. С шумом плескались у берегов волны освободившихся от ледяного панциря рек и озер. То светило солнце, то дул такой сильный ветер, что на глазах слезы выступали. По нежному, как лепестки незабудок, небу плыли мягкие белые облака. Путники уже продали шубы и носили темно-коричневые армяки. Подковы лошадей оставляли полукруглые следы на не до конца еще высохших дорогах.
На границе Архангело-Глинского и Чердынского княжеств Радолюб послал Добрыню в село Беркут, где должны были путников встретить волколаки княгини Ясинки. Воику пришлось править телегой, и верхом Бортэ и уже неплохо катавшиеся Честимир и Агафия скакали теперь только втроем. Дяде, племяннице и подруге было что обсудить. В повозке Радолюба лежало два пучка тонких буро-красных веток вербы, покрытых пушистыми серо-белыми, будто светящимися по краям, почками.
Покачиваясь на лошадиной спине, княжна рассказывала подруге:
– Ранние пчелы да шмели без пыльцы не доживут до лета красного. Потому выламывать начисто все веточки к празднику церковному не надо. В Светлоровске об этом знали. Часто хоть одну веточку из букета да сажали в землю влажную сразу после службы. Вырастали корни, и на многие лета оставалось в мире этом дерево в память о добром поступке человеческом.
– И мы так сделаем на привале, – решила Бортэ.
– Агафия, если бы ты еще слова Радолюба так же хорошо запоминала, как о пчелах то, чему я тебя учил! – притворно опечалился Честимир.
– Я боюсь, Радолюб меня совсем глупой считал бы, не будь я твоей племянницей, – ответила девица, опустив глаза.
– Ты ему очень нравишься, – принялся утешать ее дядюшка. – Как он посмотрел на Воика, когда тот подарил тебе пучок вербы! Кажется, для сыновей своих он невесты лучше тебя не искал бы. В оба смотри, Агафия, стреляй очами, а коли сватов пришлют, выбирай Путяту.
– Нет, Добрыню! – поддержала подшучивания Бортэ. – Он надежнее. Путята балагур, да посмеяться ты всегда со мной сможешь, незачем для этого замуж выходить.
– Как можно такое говорить! – возмутилась Агафия, и щеки ее вспыхнули. – Про семью и любовь зубы скалить! Это же самое дорогое и важное, что только может быть! Матушка моя семью крепкую построила, батюшка княгиню берег, дорожил супругой своей сверх всякой меры, а мы с братцем уважали и слушались. Дом – полная чаша. Чего еще желать и человеку, и волколаку? Любовь – это воздух и живая вода, с благословения небес может она озарить чью-то жизнь. Кажется, если встречу я друга по сердцу, то задрожит земля, уплывет из-под ног. Зачем чему-то идти по-прежнему, коли я уже новая, неземной огонь горит в душе, я встаю по утрам для кого-то, а кто-то – для меня? Жить страшно бывает, с каждым днем зло новое открывается, у беды головы отрастают с клыками острыми, очами холодными, безжалостными. Кому ж меня беречь, как не любимому?
Честимир из речей княжны понял только то, что девица повзрослела и ему как дядюшке пора готовиться гонять неугодных женихов, слушать горький плач и лечить сердце разбитое. Бортэ сказала задумчиво:
– Отчего ты говоришь только о любви мужчины и женщины? Я видела такую любовь. Мужчина тогда зол, яростен, а женщина теряет разум, лицо, саму себя! Бату-хан мою мать любил, и я вырвать язык готова тому, кто иначе скажет. А еще он любил десятки рабынь, живущих ради его ласк возле Золотой юрты! Братец Джучи любил свою жену Балендухт, а она досталась Абукану. Часто любовь и пир свадебный скачут в разные стороны. Я думаю, чистой любовью горят только к тем, кто учит и бережет нас, детям родным и друзьям верным.
– Ах, Бортэ, разве не воспитывали тебя как будущую супругу какого-нибудь хана? – спросила Агафия удивленно.
– Скорее как мать будущего хана. Кто такая жена? Ее в свою юрту берут за заслуги ее отца и целого рода. Может, она холодна, сварлива, собой дурна, так ведь у мужа рабыни есть для утешения и забав. Оттого у него много сыновей. Только коротка жизнь воина. Ждать ли мне двадцать лет или шесть – я бы его пережила и любой ценой, любыми жертвами все так устроила, чтобы только мое чадо получило богатство и власть отцовские.
Пока Агафия думала над этими словами, казавшимися ей жестокими, и гадала, как высказаться против мыслей таких, Бортэ и ее народ не обидев – ведь еще прадеды кередов в это верили (!), к подруге своей племянницы Честимир обратился тихонечко:
– Видать, много ты про любовь знаешь.
– При наложницах жить – что при табуне. Все, что надо и не надо, на виду.
– Шила в мешке не утаишь. Только коли узнаю, что ты Агафии чего такого рассказала, – полетишь вверх тормашками с коня ли, из телеги, из окна теремного, да хоть с дерева! – пообещал Честимир полусерьезно.
Они уже вернулись к своим спутникам, чтобы помочь Радолюбу и его сыновьям устроить привал. Посланник княгини Ясинки сразу заметил смятение Агафии и поспешил спросить:
– Чего улыбка твоя как солнышко за тучки закатилось?
– Притомилась.
– Надо позабавить, игру устроить, – решил Радолюб, вспомнив, что и Воик, правя телегой, был невесел.
Может быть, печалился оттого, что не смог верхом с княжной покататься?
Если бы княгиня Евпраксия или мамка Варвара увидели, что задумали сделать с Агафией, то воспротивились бы такой забаве, но мужчины на безопасность всегда легче смотрели, потому на поляне возле озера небольшого, к которому лес выходил, золотоволосой девице вложили по маленькому платочку-утирке в каждую кисть. Уговор был спиной к остальным повернуться, не оглядываться и руки вытянуть по бокам, как крылья птичьи. Воик и Бортэ, ничем себя не выдавая, приготовились наперегонки скакать – кто быстрее тряпочку белую у княжны вырвет? Юноша чуть ли не ликовал, глаза его светились от радости. Кередка оставалась спокойной. Агафия стояла, улыбаясь и слушая вой ветра. Радолюб, Честимир и Путята одновременно гаркнули, подавая всадникам знак начинать, и птицы с деревьев поднялись в небо, напуганные этим шумом.
Княжна слышала топот копыт. Одного из забавлявшихся она узнала сразу и так точно, будто стояла к спутникам своим лицом. Когда проскочили сбоку от нее лошадиные голова и шея, а пальцы всадника потянулись к утирке, Агафия вцепилась в эту руку, подпрыгнула и очутилась на спине скакуна впереди Бортэ. Девицы улыбнулись друг другу. Воик подъехал для того, чтобы красавицы ему улыбнулись и помахали платочками. Огорченным он не казался. Путята, со стороны на это смотревший, запел так тихо, чтобы Радолюб услышал, а Честимир нет:
– Ты, любимый, как упал?
– Сапогом за кочку!
– Ты, поди, ворон считал?
– Белые платочки!
Только, лада, не твои…
В день, когда путники прибыли в село Беркут, вдруг с утра пошел снег. Он быстро таял. Белые колючие шапки покрыли кровли изб, наличники окон, пороги и ступеньки, заборы, зеленую траву, плавали в лужах во всю дорогу. Хлопья, падавшие из серых туч, пчелами жалили лица и руки, и волколаки, будь они людьми, холода боящимися, пожалели бы о том, что остались без шуб и рукавиц, защитивших бы их от «укусов». А сырость все равно досаждала! Честимир, Агафия и Бортэ даже толком не разглядели, чего в селе было хорошего. Накинув армяки на затылки и плечи, они желали только поскорее попасть под какую-нибудь крышу. К их радости, Добрыня встретил батюшку, братцев и спутников их. Забравшись в телегу к Радолюбу, чтобы самому довезти того, потомков князя Любомудра и кередку и показать братьям путь до выбранной им избы, старший сын рассказывал охотно:
– Двор самый дальний, на отшибе, за избой, которая худой зовется, где жить никто не хочет. По крутым холмам тропинка к заброшенному мостику через речушку Заряница ведет и к лесу. Хозяева хорошие: дед, что с печи не встает, и тугая на ухо дочь его, непетое волосье…
– Кто такая «непетое волосье»? – спросила Бортэ тихонько у Агафии.
– На свадьбах невесте платок по-бабьи повязывают и при этом песни поют. Кто ни разу замужем не был – та и зовется «непетое волосье». Вековуха. Век одна векует. Таких бабы замужние, подруги прежние, и девки юные сторонятся, на посиделки и игрища не зовут, боятся, хоть и меньше, чем волколаков. Значит, у нее нас никто не потревожит, да и она потом по соседям про гостей худого говорить не пойдет.
В избу девицы влетели стрелами – мужики и парни управлялись еще с телегами и лошадьми. Отряхнувшись в сенях, прошли Агафия и Бортэ в горницу, где, переступив через порог, поклонились хозяйке – уже немолодой, с морщинами на лице, огрубевшими от тяжелой работы большими руками и толстой серой косой. Черная, как ряса монашеская, рубаха ее яркой виделась на фоне белой печи большой. Вековуха девицам кивнула, но ничего не изменилось в лице ее. Казалось, что хозяйка уже неживая – хоть веретеном коли, хоть пряник дари, а лицо каменным останется.
Поклонились девицам еще два парня, на лавке у стола сидевшие. Один был с волосами и короткой бородой пшеничного цвета, второй – с черными прядями, голубыми глазами живыми и веселыми. Агафия пожалела, что нет с ней и Бортэ их спутников из Нового Волчка. Кередка же улыбнулась приветливо:
– Ай да погода! Мы промокли.
– Да так, что на печи сушить надобно? – спросил парень с бородой и усами темными. – Садитесь к столу, красавицы.
Агафия начала открывать дверь назад в сени.
– Куда же, милая?
– Нам обсохнуть нужно. А то воды с рубах под стол натечет – ты же первый ноги промочишь, – ответила Бортэ своему собеседнику, готовясь вслед за подругой выйти к Честимиру и Радолюбу.
Однако Добрыня и другие путники в это время вошли в горницу. Старший сын представил остальным двух юношей:
– Колояр, хозяин Налимова Плеса, и Зверополк с Палицкого Холма.
На ужин вековуха подала жидкие щи и сухой хлеб. Агафия, избу оглядывая, заметила, что стены из крепких бревен собраны, печь большая, а на иконе в красном углу серебряный оклад. Видно, знали в ней люди долю лучшую. Стол был ободран, лавки под гостями шатались, а от горлышка чугунка откололся край, сундук стоял открытый – и полупустой, а в углах успели пауки сплести сети тонкие. Возле княжны посажен Радолюбом оказался Воик. Может быть, уставший от дороги по ненастью, он соседке не сказал ни слова. С другой стороны от Агафии место заняла Бортэ, беседовавшая с Зверополком.
– И не страшно во время охоты, что своего пораните?
– На охоте княжеской зверем оборачиваться любому запрещено. Да и полезет ли волколак разумный туда, где его ни за что убьют, если в норе или дупле затаиться можно? Только кони быстроногие да копья. Девиц еще в лес на такую забаву никогда не брали. Бортэ, коли тебя возьмут – дай знак, приеду в Новый Волчок посмотреть и подсобить.
– Колояр, а ты охоту любишь? – спросила кередка другого своего нового знакомого, до этого молчавшего.
Тот кивнул, жуя.
– Я его шурин, брат жены. Вот он и боится лишний раз слово молвить, чтобы я потом Всевладе не донес, как он с красавицами улыбался, – ответил юноша с Палицкого Холма.
– Зверополк, шутишь! – сказала Бортэ, развеселившись.
Хозяйка на печку залезла, и слышалось изредка оттуда какое-то бормотание. Не желая долго жечь лучину бедной бабы и устав, Радолюб предложил поговорить днем, и все на это согласились охотно. Мужчины ночевать устроились на лавках: Честимир и помощник княгини Ясинки вдоль печи, юноши вдоль стен. Девицам достались полати – настил под потолком, от глаз чужих закрытый лоскутными выцветшими занавесками. Там уже лежало одеяло – большое, но так пропахшее луком, что Агафия и Бортэ добросовестно запихали его сапогами в самый дальний угол. Утомились за день так, что княжна не заметила, что кередка всю ночь пролежала на золотой косе. Снились девицам неясные стены и башни, в которых виделся странницам Новый Волчок.
Глава 7
Вот горный переход.
За ним – уже разлука.
О, ты, «Застава встреч»!
Напрасные надежды
Сулит названье это!
Ки-но Цураюки. Вот горный переход…
Утром Радолюб, Честимир, Путята, Воик, Бортэ и Агафия получили дурные вести. Зверополк рассказал:
– Путь обычно лежал через реку Смородину и земли, заселенные племенами дикими22. Они жили особо и давали и нам, и телегам до Нового Волчка добраться без трудностей. Но сейчас везде там кереды – люди хана Сартака. Зверь не пробежит незамеченным, птица не пролетит.
– Как же нам провести до Улуг-Хема обозы? – спросил Радолюб.
– Не только о добре нам думать приходится. Надо бы и девиц поберечь, – заметил слышавший уже ранее о беде Добрыня.
– Княгиня Ясинка с потомками Любомудра ждет скорой встречи, – напомнил Зверополк.
– Государыня послала нас тайно на подмогу. Кто-то должен с нами без промедления в Новый Волчок отправиться по пути особому. Остальные за телегами и товаром в Беркуте присмотрят, а за ними придет уже больше волколаков – не сыскать лучшей защиты, – сказал Колояр.
– Коли оставлять, так Агафию и Бортэ. Они от скитаний сильнее всех устали. Все время в зверином облике быть мы не можем – с ума сойдем. А без шкур, когтей и зубов девицы самые приметные, а защитить себя не сумеют, – решил Честимир.
– Ах, нет! – испугалась его племянница. – Вместе такой путь прошли, а теперь сам в избу войдешь, а нас у порожка оставишь?
– Княжна, далеко еще до этого порожка, – возразил Радолюб.
– А если все-таки возьмем с собой телеги? – спросил Путята. – Авось проскочим. Кереды не трава, вдоль любой дороги не растут.
– Было бы все просто, государыня нас не посылала бы, – ответил Зверополк. – Она и больше волколаков потом отправит, коли поймет, что не зря, что Радолюб нашел наследника из колена Любомудра и возвращается к нам.
– Позвольте нам промеж собой посоветоваться, – попросил батюшка Добрыни, Путяты и Воика. – Выйдем в лес прогуляться, – обратился он к прежним своим спутникам.
Снег вчерашний растаял, и двор весь покрылся липкой грязью, по которой, дергая маленькими головами, ковыляли пестрые курицы. Из хлева раздавалось мычание – там прибиралась хозяйка, и корова радовалась человеку знакомому. На конюшне ржали кони – только гостей. Одна баня молчала, а у порога ее спал рыжий пес дворовый. Обойдя телеги, вышли путники из ворот, но выбрали не широкую дорогу к другим избам села, а тропу с холма к реке Зарянице. Ноги вязли, девицы приподняли подолы рубах своих, чтобы не запачкать. Потом заскрипел жалобно мост из бревен, поверх которых остались еще местами березовые доски. Все молчали. Только войдя в лес, Радолюб обратился к остальным:
– Что же делать будем?
Ответила неожиданно Бортэ, до этого только молчавшая.
– Волколакам этим верить можно? – с холодком. Точно не оцарапали, а когтями по коже провели.
Агафия, убежденная, что подруге ее Зверополк и Колояр понравились, вздрогнула и вспомнила слова своей матери: «Что же она такое? Кому же ты поверила? А я скажу. Брат твой, когда ее допрашивал, потом ко мне приходил и сетовал: „Страшная она, матушка, – тем, что врет легко и постоянно. Никто не знает, что на уме у Бортэ. Вкрадчивая, мягкая, а никого, кажется, не пожалеет, когда силу наберет“».
– У Зверополка батюшка при дворе княгини редко бывает. Он, я знаю, не против был бы нового государя, который поведет волколаков на добычу новых рабов-людей. За Колояром ничего худого никогда не числилось, – сказал Радолюб.
– Можно ли винить детей в грехах отцовских? – спросил Воик. – А если давно уже Зверополк княгине Ясинке служит, а на Палицкий Холм глаз не кажет?
– В Беркуте я ждал других волколаков, – покачал головой его батюшка.
– Подождем их еще? – предложил Добрыня.
– Но ведь про кередов правда. Кто знает, сколько еще кередов придет в те земли? Может, времени у нас больше нет, – сказал Честимир.
– Ты, внук Любомудра, и ты, батюшка, точно должны отправиться с Зверополком и Колояром, – рассуждал Путята. – Вас княгиня Ясинка больше всех ждет. Кто из нас с девицами и обозом в Беркуте останется?
– Мы вместе должны идти! Бортэ и я уже добирались до севера и возвращались в Светлоровск без охраны, – отметила взволнованно Агафия.
– По землям мирным, – заметил Честимир резко.
– Дядюшка родимый, так теперь кереды с двух сторон попереть могут и прижать нас всех! В княжествах соседних война, а ты нас одних оставить хочешь! Разве по нашему времени не страшнее всего – ждать? Бортэ, скажи хоть ты что-нибудь.
– Честимир, коли кому оставаться, так тебе. Едва ли ты в ратном деле много смыслишь, а, коли путь опасен, твоя жизнь, как князя будущего, всех остальных намного дороже, – напомнила подруга.
– Но он нужен Ясинке! – возразил девицам Радолюб. – А с тем, чтобы красавицы наши остались, я согласен. Охранять их и обозы останется… Воик.
– Это, Агафия, нам не по сердцу. Против воли нашей. Только иного выхода не видим, – сказал Добрыня опечалившейся княжне. – Без телег и в зверином облике мы быстро до Нового Волчка доберемся. В середине лета уже будем снова все вместе на пути домой.
Честимир подошел к племяннице и начал с виноватой улыбкой:
– Привыкай слушаться своего государя!..
Девица обняла его крепко, сморщившись и поджав губы.
– Ну-ну, много еще разлук на наш век отмерено. Я бы не решился тебя оставить, кабы не знал, что тебе доверять можно, ты смелая и разумная! – говорил Честимир, гладя племянницу ласково по голове.
Агафия и сама понимала, что дядюшке нелегко, потому попыталась себя взять в руки, чтобы в путь опасный родич ее отправился с сердцем легким. Прислушивалась девица и к тому, что говорят иные вокруг них двоих.
– Радолюб, мы за вами тайком не побежим. Но в дороге что угодно случиться может. Расскажи нам сейчас, как до Нового Волчка добраться! – сказала Бортэ.
Агафия от Честимира отстранилась мягко и на помощника княгини Ясинки глаза свои ясные подняла. Радолюб нашел просьбу кередки разумной и начал:
– Река Смородина впадает в реку Танагат23, приток могучей реки Ах-Умар24. Новый Волчок и земли наши между Ах-Умаром и Улуг-Хемом раскинулись. Нужно добраться до Танагата и подниматься вверх по течению, покуда не увидите вы на левом берегу холм высокий, а на нем из камня вырезанных волколаков в облике человеческом видимо-невидимо. Много лет назад насыпали мы этот курган в память о родичах наших, от рук бывших рабов павших. Не пройти мимо даже ночью – посадили мы у подножия каждого истукана семена папоротника и семь дней их слезами горючими орошали. Когда месяц поднимается над Танагатом, дивными огоньками горят цветы колдовские. Но нужен нам не левый, а правый берег. Напротив холма на землю сойдите и торопитесь через болота…
– В какую сторону? Нет ли карты? – спросила Бортэ.
– На бересте нацарапаю, а ты сбереги, – сказал Радолюб.
– Только тайком от Зверополка и Колояра, – нахмурилась кередка.
– Все увидите, как с полета птичьего. Вам до притока Ах-Умара, реки Вас-Ухан25. И до устья. Может статься, там стада мамонтов увидите. Теперь до Налимова Плеса на Улуг-Хеме. А оттуда уже в Новый Волчок вас отвезут в почете.
